355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Москалев » Екатерина Медичи » Текст книги (страница 2)
Екатерина Медичи
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 19:33

Текст книги "Екатерина Медичи"


Автор книги: Владимир Москалев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 2
Чем еще, помимо служения богу, занимаются святые отцы

Однако принц и адмирал умолчали еще об одной причине, заставившей Лесдигьера переменить веру. Они не хотели, чтобы присутствующие подумали, будто этот шаг был предпринят им в целях стяжательства.

А дело было так.

Барон де Савуази, – дядя Камиллы и отец ее мужа, – смерть которого явилась для баронессы полной неожиданностью и повергла ее в траур, завещал своей любимой племяннице огромное состояние, родовой замок и земли в Мене. Священник, которому старый барон исповедовался перед смертью, узнал об этом от нотариуса и поспешил сообщить новость своему начальству. Епископ Ле Мана тут же возгорелся желанием завладеть этим богатством и предупредил священника, чтобы тот держал язык за зубами. Он решил женить на Камилле своего внука и таким образом прибрать ее богатство к рукам. Что касается ее мужа, то епископ надеялся получить согласие папы на расторжение этого брака, пообещав Пию V немалую сумму из тех средств, которые предполагал заполучить. В крайнем случае, он думал обратиться за помощью к кардиналу. Во исполнение своего намерения епископ самолично отправился к папе, а в Париж послал аббата церкви Святого Венсана, дабы тот утешил несчастную баронессу в своем горе и исподволь подготовил ее к тому, что ей придется вступить во владение родовым замком ее дяди и выйти замуж за внука епископа Ле Мана. В противном случае епископ грозил лишить ее всего состояния, мотивируя это тем, что замок старого барона, стоящий близ Ле Мана, а также все принадлежащие ему земли еще со времен Меровингов были собственностью епископа Домнула, который построил храм Святого Венсана и был родоначальником династии герцогов Менских и Анжуйских, одним из отпрысков которых и являлся ныне здравствующий епископ Ле Мана. Выйдя замуж за его внука, Камилла таким образом узаконит свои права на владение землями своего дяди, а также приобретет могущественного покровителя в лице вышеозначенного епископа. Если баронесса де Савуази воспротивится такому сценарию, ей предоставят родословную герцогов Менских и подключат к этому делу Ватикан, который и вынесет соответствующее решение в пользу Ле Майского епископа.

Выслушав все это, баронесса вконец растерялась и побежала к королю с просьбой воспрепятствовать действиям епископа, угрожавшего конфискацией замка ее отца. Однако король не пожелал обострять отношений с папой и сообщил, что решение епископа не подлежит обсуждению, и он не намерен мешать святым отцам церкви в осуществлении их плана, который к тому же, если судить, по словам аббата, являлся вполне законным. На прощанье он выразил свое сожаление и посоветовал Камилле не упрямиться, дабы церковь за непослушание не объявила ее еретичкой, что сулило бы ей самые печальные последствия.

Убитая двойным горем, Камилла, не догадавшаяся спросить у аббата, почему эту тяжбу затеяли только сейчас, а не тогда, когда были живы ее отец и дядя, вернулась домой и погрузилась в тягостные размышления. Она решила немедленно посвятить в обстоятельства дела своего мужа, не зная еще, что тот отбыл в Голландию по торговым делам своей компании, и не догадываясь, что документы на законное владение замком, которые были пожалованы предкам де Савуази королем Карлом Мудрым, были похищены во время похорон старого барона и находились теперь за семью замками в одном из подвалов церкви Святого Венсана.

Но судьбе было угодно распорядиться иначе, нежели мыслил епископ. Виной всему оказался случай, произошедший со священником, тем самым, что исповедовал перед смертью старого барона, отпуская тому его земные грехи.

Один знакомый монах как-то пригласил его отобедать вместе с ним. За трапезой священник приналег на вино больше, чем следовало бы, благо, платить за это не надо было, и выболтал своему приятелю планы епископа. Монах оказался сметливым и тут же сообразил, кому и за сколько можно продать такие сведения. Он поехал в Париж, нашел прелата монастыря Нотр-Дам, с которым был знаком, и обо всем поведал ему. Получив вознаграждение, монах уехал восвояси, а прелат сообщил обстоятельства дела епископу Лангрскому Пьеру де Ганди, который через три года станет канцлером и милостынераздавателем у супруги Карла IX Елизаветы Австрийской.

Епископ позвал к себе аббата Д'Эпинака, наставника Генриха Гиза, и имел с ним следующий любопытный разговор:

– Мсье аббат, мне надлежит посвятить вас в обстоятельства некоего дела, касающегося приумножения богатства нашего монастыря.

Аббат, жадный и завистливый как Навуходоносор, немедленно ответил:

– Забота о благополучии и благосостоянии обители Христовой – есть первейший долг каждого христианина, исповедующего римско-апостольскую веру, единственно правильную на земле.

– И вы готовы выполнять все мои распоряжения, направленные во имя и во славу Христа?

– Как если бы они исходили из уст самого Всевышнего, господин епископ.

– Я знал, что не ошибусь в вас, а потому сразу же намерен посвятить вас в детали, зная вашу хватку в такого рода делах и ваш отряд головорезов, которых вы держите при себе.

– Монсеньор, – смиренно ответил аббат, разводя руками, – в наше неспокойное время нельзя ходить без охраны. Несмотря на мир в королевстве, гугеноты нынче стали свирепы, теперь они не стесняются убивать католиков среди бела дня. Я счел не лишним в этих условиях обеспечить охрану своей особы от посягательств еретиков.

– Причем охранники эти столь рьяно защищают своего господина, что трупы людей, порою вовсе и не причастных к вашей особе, находят далеко за пределами Парижа, – язвительно заметил епископ.

– Монсеньор, – ничуть не смутясь, произнес аббат, и кривая усмешка скользнула по его испещренному оспой лицу, – мои действия всегда были направлены к вящей славе Господней и предпринимаются мною во имя Матери нашей святой Церкви и истинной веры.

– Я никогда не сомневался в этом, мсье аббат. Но речь сейчас о другом. Я хочу привлечь вас, чтобы вернуть заблудшую овцу в стадо Христово. Речь идет о некоей госпоже де Савуази, дядя которой недавно умер и оставил своей племяннице большое состояние. Вам знакома эта особа?

– Да, она была ему знакома. Иначе он не был бы доверенным лицом епископа и человеком, водившим дружбу с самим Амоном Барресом, святым отцом ордена иезуитов, призванным Карлом Лотарингским в Париж, дабы путем выслеживания, вынюхивания, обмана, подлога, грабежа и насилия инквизиция могла выявлять злополучных еретиков и очищать тем самым нацию от скверны. Аббат знал баронессу еще со времен избиения в Васси. Именно тогда выяснилось, что некий шевалье де Лесдигьер, еще никому не известный юноша, вознамерился помешать герцогу Гизу напасть на гугенотов. Святая инквизиция, заинтересовавшись сим фактом, пожелала узнать, откуда этому молодому человеку, живущему в Париже, стало известно о Васси. Так всплыло имя любовницы Лесдигьера, о чем тут же стало известно аббату. И поскольку подозрение превратилось у него в уверенность, как это бывает с недалекими людьми и теми, кто всегда видит вокруг себя одних врагов, то Д'Эпинак затаил недоброе против мадам де Савуази и теперь ждал лишь удобного случая. Он уже ухватил ниточку, ведущую Камиллу к еретическому костру, делу способствовало также и то, что любовник ее был гугенотом. Осталось найти еще какую-нибудь улику, чтобы обвинить баронессу в пособничестве еретикам и колдовстве и возвести ее на костер.

– Узрев такое рвение в делах святой веры, г-н Баррес не преминет замолвить словечко перед Великим инквизитором, а тот посодействует Д'Эпинаку в приобретении аббатства в пригороде с прилежащими к нему землями и деревеньками. До каких же пор, в самом деле, ему ходить в помощниках у епископа? Аббат без аббатства – нонсенс!..

– Такими честолюбивыми мечтами тешил себя Д'Эпинак. Поэтому, едва речь зашла о Камилле де Савуази, как ноздри его раздулись, а глаза жадно заблестели в предчувствии близкой добычи.

– Однако что понадобилось от баронессы самому епископу? Уж не хочет ли он сам заняться этим делом и опередить его?..

И Д'Эпинак, подозрительно поглядев на епископа, с некоторой тревогой в голосе ответил:

– Да, мне знакома эта особа, монсиньор.

– Тем лучше, – продолжал Пьер де Гонди, не обращая внимания на перемену в поведении собеседника, – значит, не придется показывать ее вам. После смерти дяди баронесса облачилась в траур и все еще скорбит о его безвременной кончине. Надо довершить начатое Господом, дабы она полностью отреклась от всего мирского и, став невестой Христовой, посвятила себя служению Богу в одном из монастырей. А когда это случится, то ее богатство обретет святая церковь. И ваша задача в том, чтобы убедить ее покинуть земную юдоль в пользу одной из обителей нашей епархии. Вы понимаете меня, мсье аббат?

Д'Эпинак немного подумал, ни на секунду не забывая о своих коварных замыслах.

– Не проще ли, монсиньор, сфабриковать обвинение в колдовстве и возвести эту особу на костер? – предложил он. – Признаюсь, для меня было бы легче выполнить именно это поручение, да и вам меньше хлопот…

– А ее состояние! – перегнулся через стол епископ. – Об этом вы подумали? Оно тут же перейдет в королевскую казну или епископу Ле Мана, который уже протянул к нему руки, вознамерившись для этой цели женить на ней своего внука.

Д'Эпинак почувствовал, как ускользает от него вожделенное аббатство.

– Да, но чего ради ей соглашаться выходить замуж за человека, которого баронесса не любит и даже не знает? – спросил он.

– Епископ пригрозил, что в противном случае отберет у нее и замок, и земли.

– Чем он это мотивирует?

– Тем, что будто бы они принадлежали предкам его рода еще со времен Меровингов.

– С какой стати, в таком случае, барон де Савуази поселился в этом замке? – продолжал недоумевать аббат.

– Он был подарен ему королем Карлом Мудрым после одного из его походов.

– Значит, баронесса имеет дарственную на замок и земли, а следовательно, епископ не имеет никакого права претендовать на то, что якобы принадлежало его предкам около шести веков тому назад.

– Все это верно, но среди бумаг покойного не нашли той, что удостоверяла права барона на владение замком.

– Значит, ее выкрали, – заключил аббат.

– Выкрали?! – воскликнул епископ. – Святая Мадонна, я и не подумал об этом… Но кто же?

– Тот, кому это было нужно. Епископ Ле Мана. Не надеясь на сомнительную авантюру со своими предками, он выкрал бумагу, которая могла ему помешать. Теперь, я думаю, не без содействия папы надеется заполучить земли барона, женив на баронессе внука.

Епископ несколько раз энергично кивнул.

– Я вижу, вы прекрасно уяснили обстоятельства дела, мсье аббат. – Он встал из-за стола. – А посему должны понимать, сколь необходимо видеть эту женщину здоровой и невредимой в одном из наших монастырей. Позже, когда она сделает пожизненный вклад в нашу обитель, ее можно будет устранить, а до тех пор не смейте и пальцем ее тронуть.

– Я понял, монсиньор, – глухо отозвался аббат, уже переставший различать на горизонте силуэт стремительно уплывающего от него аббатства. – Но как заставить ее предпринять такой шаг? Ведь она еще молода и полна сил…

– А вы не понимаете? – Епископ покосился на собеседника.

– Признаюсь, я в полной растерянности, – пролепетал Д'Эпинак.

– Необходимо удвоить ее горе, – коротко бросил Пьер де Гонди и уставился в окно, где в утренней дымке на излучине Сены проступал силуэт аббатства Целестинцев. – Не зря ведь я вспомнил про ваших людей.

– Вы имеете ввиду ее мужа? – уточнил Д'Эпинак.

– Именно, господин аббат, – отозвался епископ, не меняя направления взгляда. – Ибо, насколько мне известно, кроме дяди и мужа у нее никого нет.

– Но она может завещать все свое богатство королю!

– Для того я и позвал вас сюда, чтобы вы с вашим умением убедили ее в неправильности и несвоевременности такого шага. Ибо кто как не святая Церковь защитит заблудшую от невзгод и печалей и даст приют ее измученной и истерзанной душе? Следует иметь в виду, что муж баронессы, весьма богатый и достойный человек, в случае своей смерти завещал все свое состояние, как в золоте, так и в движимом и недвижимом имуществе единственному близкому ему человеку – собственной жене.

– Монсиньор… – задыхаясь от волнения, проговорил аббат, глядя на неподвижную фигуру Лангрского епископа у окна. – Но откуда вам сие известно?

– Мне сообщил об этом его нотариус, – ответил епископ и, обернувшись, воззрился на аббата: – Вас что-то смущает, Д'Эпинак? Или вам впервой браться за подобного рода дело?

– Монсиньор, – сказал аббат, – с моей стороны я готов приложить все усилия к выполнению задуманного вами, но…

– Но что же?

– Как знать, не уподобимся ли мы Ахаву и Иесавели и не постигнет ли нас их горькая участь?

Епископ вспомнил сюжет из Библии, на который ссылался аббат, и, усмехнувшись, ответил:

– Вряд ли найдется второй мудрец Илия, который вступится за виноградники Навуфея. Что-нибудь еще не ясно? Судя по вашему виду, это так. Говорите.

– Монсиньор, мне кажется, мы не предусмотрели одной детали. Что, если вдова барона де Савуази вновь пожелает выйти замуж?

– Сразу же после смерти мужа? – Епископ усмехнулся. – Вряд ли это возможно. Что скажут о ней при дворе? Как всякая разумная и благочестивая женщина, дорожащая своей репутацией, она не рискнет сделать такой шаг.

– И все же? Ведь нельзя отбрасывать и такой вариант.

– Но за кого?.. Когда-то вы занялись этой особой, я помню это, а потому вам, как никому другому, известно, что в настоящий момент она не имеет кавалера, за которого могла бы выйти замуж.

– Вы забываете о ее любовнике, господине Лесдигьере.

– Он протестант, их союз невозможен. Или вы допускаете мысль, что Церковь закроет глаза на такой вопиющий факт?

– А если бы он переменил веру и стал католиком?

– Тогда… – Епископ даже покраснел и плотно сжал губы. – Тогда, господин аббат, мои планы, так же как и ваша миссия, с треском провалились бы в преисподнюю. Но, – с улыбкой добавил он после недолгого молчания, – этого не произойдет по той простой причине, что шевалье Лесдигьер, насколько мне представляется, никогда не решится на это.

– Быть может… устранить и его? – робко предложил Д'Эпинак.

– Этого не стоит делать по трем причинам, – ответил епископ. – Первая: вы рискуете при этом не только жизнями ваших головорезов, но и своей собственной. Или вы забыли, что его называют первой шпагой Парижа и одной из лучших шпаг Франции?

– Но есть другие способы…

– Второе. Покусившись на жизнь этого дворянина, вы навлечете не только на свою, но и на мою голову гнев вдовствующей королевы, которая весьма благоволит этому молодому человеку, так же как и король, ее сын, и конечно же узнает, чьих это рук дело. Мне не хотелось бы вызвать в свой адрес неудовольствие Екатерины Медичи, то же советую и вам, а поскольку она к тому же дружна с Пием V, то, надо полагать, и с этой стороны нас с вами по головке не погладят; мало того, наши с вами шапочки скатятся с наших голов… а может, и сами головы.

– Святой боже!

– И третье. Кому как не господину Лесдигьеру защищать баронессу от непрошенных любовников, тем паче женихов, в числе которых может оказаться, конечно же, католик? Вы понимаете меня? Я возвращаюсь к разговору о замужестве.

– Я понимаю вас, монсиньор.

– Я рад, что мне не пришлось вам долго объяснять. – Епископ протянул руку к двери. – Ступайте, Д'Эпинак, и да будет с вами Бог! – и он очертил в воздухе крест.

Аббат слегка поклонился и вышел.

Во исполнение планов епископа аббат Д'Эпинак тут же начал атаку в указанном направлении. Прошло еще несколько дней, и безутешная племянница, при жизни своего дяди боготворившая его, неожиданно получила известие о внезапной смерти мужа, которого она если и не любила, то уважала и почитала не только как законного супруга, но и как человека, представлявшего собою новый тип людей – банкиров, предпринимателей и торгашей. Ибо как женщина умная, она понимала, что старина с ее обычаями, традициями и нормами морали уже отступала на второй план, а на смену ей приходил новый строй и новый человек.

Такие понятия, как честь, доблесть, рыцарство и благородство, безвозвратно канули в прошлое, их место занимали личные деловые качества, предпринимательская хватка, труд в поте лица, добывание денег любыми путями, включая торговлю и бизнес. Последним рыцарем Франции был Генрих II, и свидетелем этого смертельного поединка был древний памятник архитектуры, мрачный осколок старины – Турнельский замок. Год тому назад Екатерина Медичи, повинуясь ветру перемен, приказала снести этот дворец и вычеркнуть таким образом воспоминание о последнем кровавом турнире и последнем рыцаре.

Человеком нового времени и являлся муж баронессы, но именно он и пострадал в числе первых от поповского мракобесия, тянущего страну назад, в пучину темноты и невежества.

Теперь несчастная вдова совсем пала духом, и в это самое время перед ней возник некий аббат из монастыря Нотр-Дам, который вкрадчивым голосом принялся уговаривать ее стать невестой Христовой. Если мысль эта недели две тому назад показалась бы ей ужасающей и отвратительной по своей сущности, то сейчас, убитая двойным горем, она вначале слабо сопротивлялась, а потом и вовсе сдалась на увещевания аббата. Д'Эпинак удовлетворенно потирал руки: через несколько дней баронесса де Савуази должна была принять постриг и монашеский сан в одном из женских монастырей под именем сестры Руперты, но… тут вмешался Лесдигьер.

Она рассказала ему обо всем накануне отречения, и он буквально вырвал ее из лап Церкви, понимая, что они хотят заживо похоронить баронессу в стенах монастыря. Тогда же он догадался и о том, для чего это было нужно аббату. И Лесдигьер принял единственное правильное решение, которое, кстати, подсказал друг Шомберг. Он женился на Камилле де Савуази, а поскольку для этого требовалось переменить веру, то он сделал и этот шаг, оставив с носом епископа и аббата, затаивших с тех пор на него злобу.

Зато Камилла о большем счастье не могла и мечтать. Мало того, что она оказалась нежно любящей и преданной супругой, а еще подарила мужу больше полумиллиона ливров золотом, которые он тут же отдал адмиралу и принцу для найма немецких рейтаров и для покупки мушкетов и пушек. Узнав об этом, баронесса слегка пожурила любимого, но на следующее утро пообещала дать ему еще столько, сколько он попросит.

Что же касается епископа Ле Мана, то и ему не повезло. В своих стяжаниях он совсем упустил из виду, что дарственная на замки и земли составлялась, как правило, обычно в двух экземплярах: один находился у нового хозяина, другой попадал в королевский архив. По просьбе Лесдигьера (и совету старого коннетабля) король отдал приказание разыскать сей документ, и тот после долгих поисков был извлечен на свет божий из пыли времени, из тьмы веков.

Глава 3
Вести из Парижа

Поздно вечером в замок, где остановились Екатерина и Карл после инспектирования пикардийских крепостей, прискакал гонец на взмыленной лошади и потребовал немедленно провести его к королю. Его ввели в апартаменты королевы – пыльного, усталого, с возбужденными глазами и пересохшими губами.

Карл сидел в кресле и, скрестив руки, нахмурясь, глядел на вошедшего. Королева-мать стояла справа от кресла, взгляд ее выражал крайнее удивление: что надо этому человеку здесь, в такое время?

– Откуда вы, сударь, и кто вы? – коротко спросил король.

– Из Парижа, сир, меня зовут Гаспар де Шомберг, – склонив голову, ответил гонец.

– Ваше имя как будто мне знакомо. Где я мог слышать его?

– Не знаю, сир, но думаю, на балу в Турнельском замке в прошлом году.

Король несколько раз кивнул:

– М-м, да-да, кажется, припоминаю. Друг мсье Лесдигьера?

– Вы не ошиблись, сир.

– М-да, так чего же вы хотите, господин де Шомберг? Чего ради вы примчались сюда сломя голову, да еще в такой поздний час? Кажется, скоро одиннадцать. Вас кто-нибудь послал?

– Меня послал коннетабль.

Теперь роли переменились. Чело Карла разгладилось, тревога исчезла, кажется, он даже украдкой зевнул.

Королева-мать, напротив, нахмурилась. Кровь отлила от лица. Она поняла, что гонец привез чрезвычайно важное известие, иначе он не выглядел бы таким возбужденным. Не сводя с него глаз, она сделала шаг вперед:

– Говорите, сударь! Что случилось в Париже?

И Шомберг ответил:

– Войско гугенотов во главе с принцем Конде и адмиралом Колиньи направляется сюда.

Она даже не успела испугаться, только быстро спросила:

– Зачем?

– Чтобы захватить в плен короля и его мать.

У нее упало сердце. Екатерина зашаталась, все поплыло перед глазами. Свободной рукой она ухватилась за спинку кресла, в котором сидел ее сын.

– Матушка, да что же это такое! – вскричал Карл и вскочил. – Ведь мы заключили мир! Зачем они идут сюда? Что им надо?

Она не могла ему ответить, потому что комната в ее глазах вдруг стала переворачиваться вверх дном. Огромным усилием воли она еще держалась на ногах, но язык не повиновался ей, а мозг отказывался воспринимать услышанное. Все же она нашла в себе силы спросить:

– Откуда это известно?

– Мне сообщил эту весть коннетабль.

– А ему?

– Ему передал ночью человек, который слышал это собственными ушами из уст Ларошфуко, собиравшего гугенотов близ Сен-Дени. Они соединятся с другими такими же отрядами в Розе-ан-Бри и оттуда отправятся сюда, чтобы захватить в плен короля. Сейчас они уже в пути.

– Боже мой! Опять война?!.

– Да, ваше величество. Я пришел сказать вам, чтобы вы немедленно покинули замок. Я привел с собой пятьдесят человек, они ждут приказаний вашего величества и стоят внизу, у рва. Бегите, государь, пока еще не поздно! Торопитесь, дорога каждая минута. Протестанты вот-вот нагрянут сюда.

Екатерина отвернулась и медленной старческой поступью, покачивая юбками, направилась к окну. Подошла, остановилась, вперила взгляд на горизонт, темнеющий вдали, потом подняла руки к лицу, в них был платок. Король и Шомберг молча смотрели на нее, не зная, что сказать, на что решиться. Сейчас решение должна принять королева, они оба понимали это и ждали. Стояли и ждали.

Медленно тянулось время. В комнате висела тревожная тишина. Чувствовалось, что сейчас что-то должно произойти, но что именно – не знал никто. По-видимому, нужен был какой-то толчок, всего одно слово, которое вывело бы из оцепенения эту женщину, застывшую у окна, будто изваяние.

И это слово прозвучало.

Его произнес король:

– Матушка… – И он протянул к ней руки, как тогда, много лет тому назад, когда он был еще совсем маленький.

И она не выдержала. Сердце этой каменной женщины, никогда не подводившее ее, на сей раз сдало. Она уже не могла сдержать себя. Плечи ее вздрогнули раз, другой, третий, Екатерина всхлипнула и зарыдала.

Карл остолбенел и вытаращил глаза. Он никогда не видел, как плачет мать. Даже когда умер его брат Франциск. Говорят, слезы на ее лице отсутствовали даже во время похорон ее четверых детей, которых смерть забрала в младенчестве.

Королева стояла и думала, за что Господь посылает ей такое наказание? Она так стремилась к миру, столько сделала для этого, угробила уйму сил и средств, не спала ночами, лебезила перед одними, задабривала других, угрожала третьим; она предприняла целое двухлетнее путешествие для того, чтобы навести порядок в стране, наказать виновных и наградить обиженных; она добилась этого мира ценой невероятных усилий, он был выстрадан ею; она спала и грезила о том, чтобы католики и гугеноты перестали убивать друг друга; она видела своих детей радостными и счастливыми в государстве, где нет войн и ненависти, где царят любовь и согласие. Столько лет Екатерина потратила на то, чтобы все видели ее Францию процветающей страной и великой державой! Отдавшись самозабвенно этой цели, она рассорилась с Филиппом Испанским, который признавал лишь одно средство – террор и костры. От нее отвернулся папа, который заодно с Филиппом. Но она, вопреки всем, полюбовно решила этот вопрос, и теперь в ее королевстве царят благоденствие и мир. Но так ли это? Быть может, ей лишь казалось? А на самом деле?.. Все начинается сначала. И кто опять зачинщик смуты? Гугеноты…

И тогда в душе ее поднялась злость, а в уме стал зреть план мести, как набухшее зерно, попавшее на благодатную почву. Месть – им, отверженным, гонимым, для которых она столько сделала, отплатили ей такой черной неблагодарностью. Пять долгих лет Екатерина будет вынашивать этот зловещий план, когда она жестоко отомстит за свое унижение, и месть старой обиженной королевы как эхо прокатится по Франции и всколыхнет весь мир. И люди на протяжении столетий будут с содроганием вспоминать тот день и час 24 августа.

А сейчас ей нельзя опускать руки. Она все-таки принцесса французского и флорентийского домов, и ей не след предаваться слабости и распускать нюни.

Вытерев платком остатки слез, Екатерина вздохнула полной грудью и повернулась. Никаких следов на лице, ничего, только губы плотно сжаты, да глаза темнее обычного.

Бежать! Он прав, этот молодой человек, слуга коннетабля:

– Крийон! Скорее позовите сюда Крийона!

За ним побежали.

– Господин Шомберг, – королева вплотную подошла к гвардейцу, буравя его глазами, – вы только что были свидетелем моей слабости. Невольным свидетелем…

Шомберг поклонился:

– Ваше величество, клянусь прахом своих родных, ни одна живая душа не узнает о том, что здесь произошло. Вы властительница, а значит, не должны проявлять слабость. Это может дурно повлиять на подданных…

– Вы не скажете о том коннетаблю?

– Нет, ваше величество.

– Я верю вам, господин офицер. Вы честный человек, я вижу это по вашему лицу. Мне бы таких людей… Когда вернемся в Париж, я отблагодарю вас.

В это время вошел Крийон. Она бросилась к нему:

– Крийон, мы немедленно отправляемся в дорогу! Прикажите седлать лошадей! Господин Шомберг поможет вам. Его и ваши приказы – это мои приказы. В дорогу ничего лишнего не брать, моих фрейлин оставить здесь. Вы поняли меня, господа?

– Как если бы эти слова исходили от самого Господа Бога, ваше величество.

– Мы едем в Мо. Факелов не зажигать! За малейшее неповиновение убивать на месте! Только так мы сможем сохранить свои жизни, а значит, жизнь Франции. Идите, мои храбрые дворяне! Король через несколько минут будет готов.

Оба поклонились и стремительно вышли.

Войско гугенотов подошло к замку два часа спустя после бегства королевы с сыном. Увидев большой вооруженный отряд у ворот, стражники заупрямились, не желая впускать непрошенных гостей, и Конде дал приказ выбить ворота бревнами, как это делали в давние времена при взятии крепостей. Когда, наконец, вход оказался свободным, часть войска, состоящая из ста пехотинцев и пятидесяти всадников, сразу же ринулась во двор замка.

Конде в сопровождении Ларошфуко, Ла Ну и двух десятков дворян бросился в королевские покои, ища тех, за кем они сюда пришли. Но кроме насмерть перепуганных нескольких фрейлин да дворцовой прислуги им не удалось обнаружить никого.

– Искать везде! Обшарить каждый уголок замка, они должны быть где-то здесь! – распоряжался Конде.

Начались поиски. Привели двух дрожащих фрейлин и двух слуг и тут же устроили допрос. Вначале все отпирались, уверяя, что ничего не знают, но после того, как захрустели кости у одного из них и потекла кровь из разбитого носа у второго, фрейлины, которым пригрозили, что с ними сделают то же самое, признались, что королева с сыном выехала из замка два часа тому назад.

– Куда они поехали?

– Это нам неизвестно.

– Много ли с ними было охраны?

– Около двухсот швейцарцев.

– Почему королева не взяла вас с собой?

Молчание. Обе пожали плечами.

Матиньон, который примчался сразу же, едва узнал о готовящемся мятеже, резко завернул одной из них за спину руку. Та истошно закричала и быстро заговорила:

– Приехал какой-то человек от коннетабля и что-то передал королю. Их величества быстро собрались и тут же покинули замок, не взяв никого с собой.

– Нас предали! – воскликнул Конде и приказал отпустить фрейлин. – Коннетаблю стало известно о наших замыслах и он предупредил королеву!

– Стоит ли верить этим двум шлюхам? – возразил Ла Ну. – Быть может, все же они прячутся где-то в замке?

Стали возвращаться один за другим посланные на розыски. Никто ничего не нашел. Никаких следов. В дверях показался Бельевр.

– Ну? – спросил его Конде. – Что обнаружилось в ходе осмотра?

– Монсиньор, во дворе и в помещениях нет ни одного солдата, ни одной лошади нигде, только запряжные. Королевская карета пуста, в остальных фрейлины. Мы напрасно теряем время; тех, кого мы ищем, здесь нет.

– Фрейлины признались, что король покинул замок два часа тому назад.

– Не вижу смысла не верить этому, монсиньор.

– Принц, если мы сейчас же бросимся в погоню, мы сможем настичь беглецов, – предложил Ларошфуко. – Скорость их передвижения в ночи невелика. Мы сразу же узнаем их по факелам, если они не догадаются их не зажигать.

– А вы знаете направление? – спросил Ла Ну.

Конде поднялся и решительно объявил:

– В сторону Парижа, у них нет выбора – только под защиту его стен и войск коннетабля и кардинала.

– Но в Париж они не попадут, – напомнил Ларошфуко. – Вокруг города повсюду расставлены наши пикеты, а с северо-востока подступы охраняются пятью сотнями всадников под командой Д'Андело.

– Значит, – произнес Конде, – королева остановится в ближайшем к Парижу замке и будет ждать подкрепления.

– Верно, монсиньор, а ближайший к Парижу замок – Мо!

– Браво, Ларошфуко! На коней, господа! Мы осадим Мо и силой возьмем то, что нам нужно!

И все войско гугенотов, освещая факелами путь, бросилось в погоню.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю