Текст книги "Мой первый линь (СИ)"

Автор книги: Владимир Москалев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

   – Смотри, дядя рыбку поймал. Видишь, желтая какая. А вот кто это?.. Давай спросим. – И ко мне: – Как называется эта рыбка?

   Но я не смог сразу ответить. Во рту у меня пересохло, губы тряслись, дыхание остановилось; мог ли я произнести в ответ что-то членораздельное?

   Наконец, мне удалось выдавить из себя:

   – Л-линь.

   – Линь? – повторила женщина. – Ой, а мы о такой рыбе даже не слышали.

   И они отправились дальше.

   А я с трепетом водрузил линька в садок и опустил в воду, а потом дрожащими пальцами минут, наверное, пять насаживал нового червя. Справившись наконец с этим, я торопливо вновь забросил удочку и принялся наблюдать за поплавками, уже ни на секунду не отрывая от них взгляда. Еще бы! Ведь стоило мне зазеваться чуть дольше, и этот линек мог бы уйти, уколовшись жалом крючка. Едва я подумал об этом, меня всего передернуло. О боже, какую казнь придумал бы я тогда сам себе, трудно даже вообразить! Удивилась бы святая инквизиция! Но обошлось без суицида. Наоборот, жизнь стала казаться такой прекрасной, такой желанной! Ведь у меня был теперь еще один линь! Третий по счету! И его не надо везти из Волгограда за тысячу верст! Всего-то час с небольшим дороги – и он у меня дома, покуда в домашнем столитровом аквариуме...

   Это был первый и последний мой линек в этот день. Увы, больше не повезло, как я ни старался. И, уже убирая удочки в чехол, я подумал, до чего же странные сюрпризы преподносит нам иногда красавица мать-природа! То гриб вырастет в таком месте, где и вообразить себе трудно, то лесной зверь начинает путешествовать вдоль одной из оживленных автотрасс, а теперь вот... Ну кто бы мог подумать, что этот линек, весьма осторожная и пугливая рыба, окажется вдруг на мелководье, причем почти у самых моих ног!

   Одним словом, это было делом случая, и я убедился в этом, когда в последующие дни, вновь надеясь на удачу, забрасывал удочку в то же место. Ни единой поклевки больше не наблюдалось.

   Но это будет потом, а сейчас я бодро шагал к автобусу, счастливый и окрыленный, неся в пятилитровой бутыли линя и от радости напевая веселые мелодии. В метро, а затем снова в автобусе, глядя на усталые, безразличные и отсутствующие лица людей вокруг меня, я мысленно взывал к ним: «Люди! Да улыбнитесь же, порадуйтесь вместе со мной! Если бы вы только знали, как хочется мне поделиться с вами счастьем! Ведь я везу в своей невзрачной, тяжелой рыбацкой сумке живого линя! Я его сам поймал! И это мой подарок вам, люди!!!»

   Этот день прошел для меня в эйфории. Таким же был и следующий, когда я принес этого линька на работу и выпустил в ванну. Он сразу же юркнул в траву и затих, а аборигены подошли к нему, постояли в раздумье и, решив, по-видимому, познакомиться с новым жильцом несколько позднее, когда он освоится, неторопливо поплыли прочь.

   Начиная с этого дня все изменилось. Он оказался для меня решающим или, как говорят, переломным. Прошла неделя, и я принес на работу еще двух линей, потом еще трех. Причем эти были гораздо крупнее того, первого, размером чуть не с Васю. Попадались они, конечно, не у самого берега и клевали на червя и манку, а один соблазнился макарониной. Теперь их стало восемь, и я успокоился, хоть и не довел счет до десяти, как хотел. Однако было уже поздно: наступал октябрь. Вода становилась все холодней, и линь впадал в зимнюю спячку. Но и этого количества, в общем-то, вполне было достаточно. В ванне вовсю закипела жизнь, заключавшаяся для моих линей, конечно же, в первую очередь в пропитании. Несколько дней после поселения промаявшись без пищи, лини хватали все подряд, что я им ни кину, но ни один из них, как я ни старался, не стал ручным. Поэтому при кормежке Вася всегда был первым и выхватывал лучшие куски. Насытившись, он уходил, и тогда уже подходили остальные. Они стояли парами и порознь у места раздачи корма и, кося из глубины ванны оранжевыми бусинками глаз, терпеливо ожидали, когда же сверху упадет очередная порция такой вкусной каши или аппетитных червей. Впрочем, подозреваю, у рыб, как и у людей, существует дедовщина. Попробуй-ка кто-нибудь из них раньше Васи или того, второго, ухватить кусок. Эти двое вмиг наказали бы выскочку. Таково мое мнение. И основывалось оно из наблюдения за жизнью рыб.

   Мне вспоминается такой случай. Впрочем, на мой взгляд, он имеет мало отношения к сказанному. В огороде я нашел огромного выползка. Он лежал под доской, в сырости. Его размер – почти 20 сантиметров, длина ладони! Ребята посоветовали бросить его Васе. Я возразил: такого червя впору заглотать лишь окуню весом этак граммов в шестьсот! Поэтому я решил разорвать его как минимум на три части. Сказал – и склонился над ванной, сантиметров десять было от воды. Коллеги стояли вокруг и с любопытством наблюдали. И вот я взял этого червя, отмерил одну треть и только собрался было разорвать его, как вдруг Вася выскочил из воды, вырвал у меня из рук этого червя и ушел с ним в глубину, обдав меня тучей брызг. Я онемел от неожиданности, потом расхохотался, сразу же поняв, что случилось. Дело в том, что конец этого червя навис над водой, правда, не касаясь ее, это я хорошо помню, а Вася, оказывается, был начеку и не дал совершиться казни. А может, не пожелал делиться с другими. Ведь какая-то часть из трех наверняка досталась бы не ему! Но как он узнал, что я собираюсь разрывать этого червя? Ведь я пока что не подавал голоса, рассчитывая позвать его позднее.

   – Он тебя уже и без голоса узнает, по походке, – засмеялся Сережка, наш моторист. – Тебе стоит только подойти, а уж он тут как тут. Цирковые номера продолжаются.

   Я улыбнулся и покачал головой. Наверное, это была правда. Потом выразил удивление:

   – Да, но как он не подавится! Ведь это же не червяк – целая змея, чуть не с него ростом!

   – А ты не верил. Все думаешь, он у тебя маленький. А в нем уж, поди, полкило.

   С той же улыбкой я кивнул, припомнив, как Вася, яростно плеснув огромным хвостом, окатил меня водой, как из шланга...

   Весной, когда сошел снег и оттаяла земля, я выкопал в саду яму размером метр на два и около метра глубиной, выстелил ее пленкой, залил водой, набросал водорослей, улиток, всевозможного топляка и запустил туда моих красавцев. Они очень быстро привыкли к новым условиям и ближе к вечеру уже с аппетитом хватали свою излюбленную пищу – листвяных червей. Слава богу, они у нас водились в избытке, стоило лишь разворошить прошлогоднюю листву, которую мы по осени свозили всегда в одно место – под яблони. Что касается условий обитания, то они были максимально приближенными к настоящим, природным.

   Во избежание голословности, остановлюсь на этом подробно.

   В одном углу в бассейн постоянно поступала вода из шланга, в другом – в виде перелива уходила по желобу в яму. Так создавалась циркуляция. Вслед за этим я притащил камеру от грузовика, накачал ее компрессором, потом подсоединил к ней шланг с распылителем. Так вода обогащалась кислородом. Я надувал камеру каждое утро, и ее хватало на 6-7 часов, но этого было достаточно до следующего дня. Лини не задыхались и вообще, по моим наблюдениям, чувствовали себя вполне комфортно. Что до самого водоема, то к сентябрю он настолько зарос водорослями и камышом (все это я опускал на грузиках в глубину еще в мае), что пришлось основательно проредить его, к большому неудовольствию, надо думать, улиток, водомерок и самих рыб. Кроме того, в моем маленьком прудике завелся мотыль и циклоп.

   А к концу июня появились новоселы: я выпустил в мой пруд еще десять линей, каждый размером с ладонь. Поймал я их все на том же Белом озере, в основном на червя. Так что теперь у меня было аж 18 штук! Не шутка. И за всех я в ответе перед матерью-природой, что доверила мне своих питомцев. Но я был только рад этому, ибо шансы на потомство, о котором я так мечтал, значительно возросли.

   Однако, несмотря ни на что, нереста не произошло. Впрочем, может быть, я и ошибаюсь, потому что видел, как лини по двое, по трое ходили как привязанные за моим Васей, который неожиданно распух с боков. Это было хорошо видно, если поглядеть сверху. После этого я вновь начал склоняться к мысли, что Вася – вовсе не самец. А убедился в этом в понедельник, после выходных. Увидел его, когда он поднялся из глубины за огромным червем. От его распухших боков не осталось и следа. Значит, все-таки Василиса, а не Вася? И они теперь со вторым линем не друзья, а подруги? Та тоже раздулась, я видел. А потом вдруг похудела. Выходит, они отметали икру, и случилось это во время моего отсутствия. Но где же малек? Ведь его должна быть уйма! Каждая самка выбрасывает до 300 000 икринок, я читал об этом. Знал, что не все выживают, многих поедают, другие сами гибнут. Но хоть что-то должно остаться! Пусть тысяча, пятьсот, двести, сто мальков, но они должны быть, обязаны выжить!..

   Однако, как я ни всматривался, не увидел ни одного – ни через день, ни через десять. И тут я подумал, что мальки не успели вылупиться по той простой причине, что родители поели собственную икру. Да и немудрено, ведь с пятницы до понедельника никто их не кормил. Это были, правда, только догадки, но другого объяснения мои коллеги и я не находили.

   И лишь год спустя я убедился, что моя гипотеза небезосновательна...

   В октябре с помощью насоса я откачал воду из бассейна и стал вылавливать линей. Они порядком перемутили оставшийся уровень воды сантиметров в двадцать, так что пришлось водить подсачком вслепую. Во время одного из проходов по периметру, его у меня вдруг едва не вырвало из рук, еле удержал. Поднял – и застыл с выпученными глазами. Оказывается, я выудил мою Василису. Но боже мой! Разве она была похожа на ту, что я привез из Волгограда?! Я увидел рыбину, настоящее бревно, и весу в ней было, навскидку, фунта два! Вот так вымахала! Вдвое больше прежней! И весом раза в четыре тяжелее. Пришлось идти за огромным пластмассовым ведром, в обычное она уже не помещалась. Ребята, поглядев на нее, ахнули. Никто никогда не видел такого линя, да и я тоже.

   Выловив, наконец, всех, я поначалу поместил их в ванне, но, подумав, сколь тесно им будет зимой, разделил по группам. В ванне оставил двенадцать, в том числе и мою Ваську с подругой; четырех – размером меньше всех – отсадил в один из столитровых аквариумов; еще двух, крупных – в другой.

   Всю зиму я кормил линей кашами, кукурузой, горохом, фаршем и червями, которых разыскивал в той же листве. Они прятались у самой земли, где теплее, и их легко было обнаружить, стоило лишь снять слой снега и перевернуть вилами листву. Но не всегда хотелось заниматься этим, да еще и в мороз, и мои лини, не дождавшись червей, с не меньшим аппетитом уминали хлеб с перловкой, макароны и вареную картошку с сыром.

  На следующий год я расширил свой пруд еще на метр, углубил сантиметров на десять и устроил отлогое мелководье, отобрав для этого у сада соответствующую площадь. Теперь, когда придет пора нереста, лини выйдут из глубины на эту отмель с теплой водой и займутся тут своими брачными играми.

   Так и случилось. А совершился этот ритуал, как ни странно, лишь 2 августа, хотя лини нерестятся гораздо раньше и в несколько приемов. Но, возможно, это и был их последний, несколько запоздалый выход.

   Я подходил к моему прудику и был уже метрах в трех от него, как вдруг остановился, восхищенный представшим моим глазам зрелищем. Лини почти все вышли на прогретое солнцем мелководье и ходили кругами друг за другом: самки впереди, самцы – сзади и с боков. На миг я даже растерялся, потому что никак не ожидал столь позднего нереста. И вообще, это было такое чудо, на которое, черт возьми, стоило поглядеть поближе. А ведь я шел к своим питомцам, чтобы покормить их. Я принес им неслыханное лакомство – креветок. Целый пакет! А у них, оказалось, свои планы. Природа торопила их.

   Что ж, все к лучшему. Значит, буду наблюдать. Такую картину видели, вероятно, лишь в рыбхозах. А чтобы вот так, в неволе, в маленьком, два на три метра, прудике нерестилась озерная рыба, да еще и линь! Поверят ли мне, когда я стану об этом рассказывать? Не сочтут ли чудаком, заливающим байки или вспоминающим недавний сон? Не знаю... Меньше всего тогда я думал об этом. Внимание мое было поглощено чудодейственным ритуалом нереста линя, который я никогда не видел.

   Я осторожно, помню, даже чуть пригнувшись, подошел к водоему еще на один шаг. Лини не замечали меня и продолжали свои игры. А может быть, и видели, да настолько уже привыкли, что перестали отождествлять мое появление с опасностью. Они видели во мне того, кто их кормит и не желает зла, поэтому, стоило мне подойти к ним и заговорить, всегда подплывали как можно ближе, ничуть не боясь. Зато тотчас шарахались в стороны, если подходил чужой человек. Они ведь хорошо видят оттуда, из глубины, и чуть уловят что-то подозрительное, незнакомое в жестах, повадке, облике того, кто подошел, как ими овладевает панический страх и они пускаются наутек.

   Исходя из этих соображений, я сделал еще шаг, потом еще один и оказался у самой воды. Здесь была скамеечка – доска на кирпичах. Я сел, наклонился и, затаив дыхание, принялся наблюдать.

   Лини совершенно не боялись. Будто и не было меня с пакетом креветок. Гляжу – моя Василиса. Снует туда-сюда, трется брюхом о траву и пленочное дно в тине, а за ней несколько самцов – давят ее с боков, выжимают икру. Следом за ней – подруга, тоже вся в золоте, спина темная с высоко поднятым овальным плавником, и беспокойные глазки-рябинки на краю этого золота. И – та же погоня, та же терка брюхом о дно. И тут... смотрю – и глазам не верю. За ними, за брачующимися, ползет стайка остальных рыб – и тычутся мордами в пленку, шлепают губами в том месте, где прошла самка. Будто током меня ударило: они же пожирают икру! Только что отложенную! Но ведь не голодны, недавно кормил... А может, этим не досталось? Обидели собратья? Или не наелись? Не раздумывая больше, я тотчас развернул пакет, вытряхнул на землю креветок и, торопливо их очищая, стал бросать в воду кусочек за кусочком белое мясо. Лини тут же поедали его, порою из-за мелководья ложась даже набок, и отходили. Но потом возвращались и продолжали как ни в чем не бывало уничтожать собственное потомство. Я все бросал им креветок, но когда они кончились, с горечью подумал, что все напрасно. Не сидеть же мне тут, на бережку, сутки или двое напролет, отгоняя прожорливых родителей. Закончится рабочий день, я уйду домой, а они без помехи начисто все уничтожат. В пруду – другое дело, берег большой, не сразу и отыщешь, где лежит икра, но все равно разыскивают и поедают – не сами, так другие. А здесь... всего-то два метра с небольшим. Пять минут, десять – и нет ничего.

   Вот, оказывается, в чем дело. Я вспомнил свои прошлогодние наблюдения и понял, что и тогда было то же самое. В этом мой просчет. Но, бог свидетель, я сделал все, что мог. Даже вытащил из воды траву, в которой терлись самки, и хотел бросить ее в аквариум, подальше от прожорливых папаш и мамаш. Но, внимательно оглядев кустик за кустиком, я не обнаружил на них икры. То ли уже обчистили, то ли самка прошла вхолостую. Но, быть может, икра еще осталась на дне, не всю успели умять? И я принялся отгонять палкой зарвавшихся сородичей моей Василисы. Они ушли и скрылись в глубине. Все исчезли, ни одного не осталось. Минут пять еще или десять я сидел, не сводя глаз с мелководья. Ни живой души. Стоят себе, ждут, чтобы я ушел, не мешал им. И дождутся-таки...

   Так и прошел нерест. На этой печальной ноте и закончился мой эксперимент.

   На другой день ни один уже не показывался на мелководье. Застыла в этом месте водная гладь. И я понял, что мои надежды рухнули. Икромет закончился. Другого не будет: лето на исходе.

   И тогда я пришел к единственно верному и последнему решению, как ни глубоко опечалило оно меня. Линей надо выпускать. На волю! Туда, куда я замыслил когда-то запустить сотню-другую мальков. Там им будет просторнее, и хоть какой-то процент икринок да останется, затерявшись среди коряг, опавших листьев и травы. И это будет мудро, ибо здесь, несмотря на все условия, молоди мне не дождаться.

   В это я твердо уверовал, и не было уже другого пути. Тем более что в конце января я уходил на пенсию.

   В первых числах октября, когда стало уже довольно прохладно и вода в водоемах заметно остыла, я начал вылавливать линей и относить их в глубокие речные заливы партиями – по два, по три.

   Долго я прощался с моей Василисой. Ведь мы расставались с ней навсегда. Я знал это и все никак не мог решиться вытащить ее из этого огромного ведра, поднести к воде... и разжать пальцы. Должно быть, и она чувствовала эту минуту расставания, потому что тихо стояла себе на дне, не шевелясь. И глаза ее, когда уже у самого берега она повела ими на меня, показались мне печальными. Я осторожно подвел ей под брюхо обе ладони – в одну она уже не помещалась – и, слегка повернув набок, с минуту или две любовался ею, не в силах ни оторвать взгляда, ни вытащить ее из ведра. Она даже не шевельнулась, прекрасно зная, что эти руки не причинят ей зла. Недоумевала только, наверное, зачем я посадил ее в это ведро, а теперь так долго разглядываю, будто не нагляделся раньше.

   Наконец я решился, вытащил ее и поднес к самой воде. И тут, словно уловив аромат свободы, доносящийся до нее от воды, камыша, деревьев, почуяв дуновение ветерка, несущего в себе все эти запахи, она задвигала плавниками, зашевелила хвостом и затрепетала у меня в руках. Больше ждать и мучить ее я не мог и, поглядев на нее в последний раз, опустил в воду. Она быстро перевела взгляд вперед, напружинилась вся и выскользнула... Но не поплыла, а тотчас зарылась в илистое дно прямо у моих ног. Святые небеса, этого только не хватало! Да ведь так она замерзнет здесь, у самого берега, где воды всего-то с ладонь! Сколько бы ни было здесь ила, наверняка схватится льдом. Я немедленно погрузил руки в этот ил и – о, счастье! – нащупал ее и вытащил. Потом забросил чуть подальше, метра на полтора. Она блеснула желтым боком и, плюхнувшись в воду, сей же миг скрылась в глубине.

   Так мы расстались с ней навсегда. Я знал, что мы теперь никогда больше не увидимся. В памяти вставали картины, когда я поймал ее в протоке на дохлого уже червя, потом наше с ней путешествие, ее жизнь и ее номера, которые окружающие называли цирковыми. К горлу моему подступил комок, глаза стали заволакиваться пеленой... Она ушла от меня в свою стихию, природа звала ее к себе, в родной дом, и я ничего не мог с этим поделать. Только стоял и тупо глядел в то место, где она вильнула хвостом, прощаясь со мной. Смотрел, уже не видя ни его, ни расходящиеся в стороны круги, потому что слезы вырвались-таки и застлали взор...

   Еще немного я постоял у воды, наивно полагая, что моя питомица выглянет из глубины, чтобы в последний раз взглянуть на меня и, быть может, сказать мне «Прощай!» на своем рыбьем языке. Но мертвая, свинцовая гладь навсегда скрыла ее от меня, не пожелав даже на миг вернуть моему взору свою добычу. Тяжело вздохнув, я развернулся и, опустив голову, медленно побрел прочь.

   Так я простился со своей Василисой, Васькой, как временами я ее называл. И так же, но менее трогательно, прощался с оставшимися линями, которых выпустил сюда же, чуть подальше. Вновь оглядев этот залив, образованный вытекающей из пруда речкой, я успокаивал сам себя тем, что пищи им тут достаточно, а рыболовы давно уже перестали сюда наведываться, потому что мешала буйная подводная растительность и ряска, к осени затягивающая чуть ли не весь этот залив с максимальной глубиной около метра. Здесь водились неплохой карась и некрупный ротан, но поймать рыбу было невозможно ни удочкой, ни сетью.

   Картина эта предстала моим глазам, правда, лишь на следующий год, когда из-за отвода воды из пруда в другом направлении залив этот почти зачах по причине почти полного отсутствия циркуляции и превратился чуть ли не в болото. Но исправить я уже ничего не мог. Оставалось одно утешение: мои лини надежно обосновались на новом месте, потому что в следующем году, найдя-таки местечко, я выловил здесь пяток крупных карасей. Может быть, однажды мне или кому иному посчастливится выловить здесь и линя, да не одного, но, льщу себя надеждой, это уже будет потомство от тех, которых я выпустил сюда одним прекрасным днем.

   Зимой я вышел на пенсию и распрощался с работой. Ребята повздыхали, сожалея, ведь никто из них не был таким рыбным фанатом, как я, и наш коридор, в котором всегда стояли аквариумы с рыбой, теперь наверняка омертвеет (Так и случилось). Меня уговаривали остаться, приводя множество доводов в пользу этого. Но я не захотел: финансовое положение особо не тяготило семью. Зато меня пьянил воздух свободы, конец многолетнего рабства, бесконечных утомительных подъемов чуть свет, и всегда угнетало отсутствие свободного времени для творчества, для себя, для жизни, которая стала вдруг для меня неизмеримо дороже, милее прежней! В известной степени это связано, разумеется, с тем, что теперь я в любой день, не унижаясь, не бухаясь ни перед кем на колени, мог отправиться на рыбалку за своим любимым линем.

   Казалось бы, чего мне еще надо? Ведь поймал свой десяток, даже больше! Не дождался мальков, ну так что ж, зато родителей пристроил на новое место, пусть нерестятся там. И все же мне было мало того, что я уже сделал. Побродив вдоль речки, а затем вдоль Москвы-реки, я обнаружил еще немало неплохих местечек, куда можно было запустить линя и где он вольготно жил бы и размножался. Но вновь вставал вопрос: каким образом это сделать? Опять ездить на Белое озеро и, поймав там несколько штук, выпускать их в те места, которые я присмотрел? Сколько же потребуется на это терпения и времени, чтобы дождаться нереста, а за ним будущего поколения размером как минимум с ладонь? К тому же где гарантия, что этих линей не выловят сетями браконьеры – люди без совести и чести? Не проще ли, как советовали мне в свое время, съездить в Рыбхоз и, купив мальков, запустить их сюда? Правда, наверное, это будет недешево, да и много ли я смогу увезти в своей пятилитровой канистре? Десять, пятнадцать, от силы двадцать штук. Ну и что же? Зато – готовые, уже одногодки. Останется ждать, когда подрастут, потом отмечут икру, из той икры вырастет потомство, за которым уже можно выходить на охоту. Словом, не менее пяти лет. С крупными, конечно, проще, они уже нерестовые, да сколько их наловишь? Пять, десять, в лучшем случае пятнадцать за лето? А выпустишь – попадутся в сеть, так и не отнерестившись...

   Прикидывая и так и этак, все еще пребывая в нерешительности перед этой дилеммой, я, по совету друзей, одним прекрасным днем отправился на озеро Бисерово. Собственно, там два озера: одно платное, другое – нет. Я – на платное. Будь что будет. Сказали, в отличие от первого, там есть линь. Приду, сяду на берегу, закину удочку. А подойдут, скажу, мол, так и так, мне бы малька, за ним и приехал, да не знаю, куда идти. Может, продадут. Во всяком случае, подскажут. Я и грушу с собой взял, и распылитель со шлангом: буду по мере возможности подкачивать в канистру кислород – в электричке, на метро, в автобусе. Довезу, решил. Только бы достать.

   И вот я сошел с электрички на платформе Купавна. Как назло – жара, солнце палит немилосердно. Сейчас бы в воду, да поплавать... Но – не до этого, иная у меня цель. Еще минут десять еду на автобусе, потом пешком к озеру – большому, чистому, с редким камышом по берегам.

   Подошел, огляделся. Человек пять сидят на берегу: двое слева, трое справа. Что-то ловят. Карпа, наверное, амура или форель. Но не это мне нужно, не за тем я приехал. Да и вооружение у меня – обычная удочка с легкой снастью, с двумя поводками 0.12. Заброс – метров восемь от берега, не дальше. Какой уж тут карп или амур!

   Поглядел я по сторонам – никого нет из рыбхоза, да и самого его не видно, может, в лесу где прячется. Ну и бог с ним. Наладил снасть, стульчик раздвинул, сел, ловлю. Минут через десять, гляжу, ко мне медленно, но уверенно, неслышно направляется моторка. Подплыла, причалила рядом. Вышли из нее двое, обоим лет по тридцать. Один в фуражке, другой в бейсболке, оба в голубых рубашках. Поздоровались.

   – Право на ловлю имеете? – нахмурившись, спросил один, усатый.

   – Водоем у нас платный, – добавил другой, с голубыми глазами, добродушный с виду.

   И тут же первый стал объяснять, сколько платить и сколько можно ловить.

   Я сказал им, зачем сюда приехал:

   – Не нужны мне карпы с форелями и щуками, мне бы линьков поймать хоть пару штук да увезти живыми. Вон, снасть у меня, только на мелочь. А крупных, больше ладони, мне и не довезти.

   Они критически поглядели на мою удочку, маленький красный поплавок близ камышей.

   – Зачем же тебе такие огольцы, отец? – полюбопытствовал один. – Сюда за уловом приезжают, за крупной рыбой.

   – Понимаете, ребята, – стал я объяснять, – я живу близ окружной дороги, в Братеево, и в наших водоемах нет линя. А мне хочется, чтобы он там был, чтобы люди с удовольствием ходили на рыбалку, а иные – специально поохотиться за таким красавцем.

   Потом я еще некоторое время рассказывал им обо всех моих приключениях, связанных с этим, о моей Василисе, о работе, о неудавшемся нересте и о том, что побудило меня приехать к ним сюда.

   Они смотрели на меня, как на инопланетянина. Увидев их взгляды, я замолчал.

   – Неужто отнерестились-таки? – с видимым интересом спросил добродушный.

   – Ну да, – подтвердил я, – говорю же, сам наблюдал этот процесс.

   – Вообще, линь – рыба тугая в этом отношении, – заметил усатый. – Трудно нерестится. Многие годами бьются над этим, да не у всех получается.

   – А у вас? – с надеждой поглядел я на него.

   – Линь не имеет промыслового значения, поэтому мы его не разводим, – сразу погасил он мою улыбку.

   – Значит, я зря сюда приехал?.. – указал я рукой на озеро. – Его здесь нет?

   – Почему нет? Есть, – вселил в меня надежду его товарищ. – Только очень мало. Люди ведь не за ним сюда едут, и мы его не разводим.

   – Не за ним? – удивленно переспросил я. – Да ведь такого красавца поймать – разве это не удовольствие? Разве не мечта каждого рыболова? А уж какой вкусный – не сравнить с тем же карпом.

   – Все так, – кивнул добродушный, – только поймать его тяжело, карпа, сазана или судака гораздо легче. А линь... хм, – он усмехнулся, – целый день просидеть можно, ожидая поклевки, и ни черта не дождешься. Уж больно капризный и осторожный, дьявол.

   – Знаю, – ответил я, – но я поставил это своей целью, хотите – верьте, хотите – нет. Хочу людям, да и себе тоже, приносить радость. Ведь выуживать такую прелесть, а потом любоваться слитком золота в твоих руках – это ли не мечта каждого рыболова? Сравнишь разве такое удовольствие с любым другим? Такая вот у меня мечта. Сам потом, когда уже стариком стану, буду ловить линя рядом с домом и вспоминать, что это моя работа, и их родителей, совсем еще малышами, когда-то привез сюда я. Так и буду говорить рыбакам, ведь наверняка станут интересоваться, откуда у нас появилось такое сокровище.

   – Что ж, неплохо задумано, – согласно закивал головой усатый.

   – А мечта – это хорошо, – поддакнул его товарищ. – Да еще с такой благородной целью. Заставь кого-нибудь сейчас заняться подобной благотворительностью? Черта с два! Каждый смотрит в свой карман, мечтает пользоваться, потреблять, но никто не желает создавать. Все стремятся взять у природы, а вот дать ей!.. Плати, тогда дам, вот как люди рассуждают. А у тебя, отец, выходит, все наоборот. Сам платишь.

   – Небось немало уж денег выкинул на дорогу, – посочувствовал усатый, – да и времени тоже.

   – Раньше – да, – согласно кивнул я в ответ. – Но теперь я на пенсии, проезд бесплатный. Времени вот только много уходит. Да еще когда без толку съездишь – вдвойне обидно.

   – Да-а, – протянул добродушный, – такое, верно, часто случается.

   – Да уж случается, – вздохнул я. – Вот как сегодня, например. Два с половиной часа сюда добирался. Думал, не поймаю, так, может, куплю у вас мальков. Но, похоже, напрасно думал: сами же говорите, не выращиваете.

   – Что, и вправду купил бы, батя? – с сомнением поглядел на меня усатый.

   – Ну да, – пожал я плечами, – что ж тут такого?

   – Да ведь дорогое это удовольствие. Недешевый линек.

   – Не дороже денег, – ответил я ему. – Разве радость от сделанного тобой для людей соизмерима с неизбежностью трат? Да плевать на это! Деньги – всего лишь мертвые бумажки, а живая рыба – это дар природы, ее сокровище. Это нельзя мерить деньгами. То, что я делаю, оставит людям память обо мне. Наверное, с этой сладкой мыслью я и буду помирать, зная, что сделал в этой жизни что-то доброе и полезное, что не только взял у природы, но и дал ей! И она будет благодарна мне за это, я знаю. Это случится, когда в наших окрестных водоемах появятся лини. Пусть немного, мало пока, но они приживутся, размножатся, и с каждым годом их будет все больше. Разве не сладко умирать именно с этой мыслью, а не с той, что не сможешь взять с собой на тот свет свои деньги?

   Мои собеседники, пыхтя сигаретами, с интересом молча слушали меня. О чем думали – не знаю, но, уверен, о хорошем, потому что один из них внезапно сказал:

   – Ну, значит, не напрасно ты приехал, отец.

   Второй тут же пояснил:

   – Линей мы не разводим для ловли, это да, но у нас есть небольшой садок, там мальки. Подрастают – мы их продаем. На рынки, в магазины, «птичникам». Так что, считай, тебе повезло, уедешь домой с малышами.

   Сам не свой от радости, боясь поверить в удачу, помню, я схватился рукой за сердце и бросился к ним, засыпая их вопросами и торопливо переводя взгляд с одного на другого:

   – А много сможете продать? А когда? Как? Куда мне идти? Большие ли они?

   Добродушный засмеялся:

   – Размером с палец. Сколько хочешь. Только в чем же ты их повезешь?

   – А у меня с собой бутыль пятилитровая! – Я кинулся к сумке. – Вот! Так и мотаюсь с нею везде. В ней и везу... Ну, таких, как вы сказали, штук двадцать войдет. В дороге буду подкачивать воздух. – И я показал свои нехитрые приспособления, которые назвал ручным компрессором.

   Оба с улыбками переглянулись.

   – Ладно. – Усатый щелчком бросил окурок в траву. – Сиди пока здесь. Сейчас сгоняем, привезем. Раз такое дело...

   – Только боюсь, мужики, хватит ли денег, – озабоченно протянул я, – говорили ведь, дорого... А если двадцать штук...