Текст книги "Варфоломеевская ночь"

Автор книги: Владимир Москалев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

– Я не знаю его, брат.

Карл вышел в коридор и громко позвал начальника дворцовой стражи. Через минуту он вернулся и произнес одно только слово:

– Месса.

– Благослови нас Господь, – перекрестилась Маргарита и взглядом позвала обоих дворян следовать за собой.

– Нет, стойте! – удержал их Карл. – Я дам вам в провожатые двух гасконцев, так будет надежнее.

Он снова вышел, сказал что-то Крийону, и тот исчез.

Король вернулся в комнату и подошел к Лесдигьеру и Матиньону, молча и в страхе глядевшим на него.

– Перебирайтесь на левый берег Сены и уходите через Сен-Жермен. Гугенотов там нет, а потому и тихо. Если вас не заподозрят, то, услышав пароль, выпустят из города. В противном случае выбирайтесь вплавь мимо Нельской башни, но не напоритесь на стражу, она тотчас откроет по вам огонь.

– Но ведь на улице темно.

– Париж сейчас так хорошо освещен, что вода блестит, будто зеркало. К тому же скоро начнет светать.

– Мы можем спуститься к реке под стенами Лувра, там мы и отыщем Ноев ковчег [23]23
  Ноев ковчег – судно, в котором старец Ной со своими домочадцами спасался от Всемирного потопа.


[Закрыть].

– Вам это не удастся. Согласно моему приказу все лодки правого берега связаны между собой цепями, а Сена у ворот Конферанс и у Нельской башни перегорожена поперек.

– Как же мы переберемся через преграду?

– Это ваше дело. Нырните, в конце концов.

– Это все, что нам нужно. Осталось только откланяться.

– Идите. Ступайте, пока я не передумал, черт вас возьми! – воскликнул Карл.

Пришел Нансе с гасконцами, и все пятеро во главе с королевой Наваррской направились к запасной лестнице в западном крыле замка.

– Ну, вот вам и новые слуги, – сказал король, указывая на Д'Арманьяка и Миоссена, лежащих на полу. – Сейчас пошлют за Амбруазом Паре, и он живо поставит их на ноги.

Во всяком случае, если они умрут, мне будет их не жаль.

И он замолчал. Все трое смотрели вниз, на распростертые у их ног тела. Вдруг оба, Генрих и Конде, почуяв неладное в наступившей тишине, подняли головы. Король недобрым взглядом глядел на них. Глаза его были злыми, в них читался приговор; губы стало перекашивать в сторону – верный признак наступающей ярости.

– Вы, наверное, полагаете, мои юные кузены, – зловеще произнес Карл, – что на этом наш родственный инцидент исчерпан? Ничуть не бывало. Нам предстоит решить еще одну задачу: я намерен обратить вас обоих в католицизм. Итак, либо вы становитесь католиками, либо…

– Либо что? – нахмурившись, спросил Конде.

– Либо мне придется убить вас собственной рукой. Да, да, эту честь расправиться с вами я имею по повелению моей матери, ибо только от руки короля и ближайшего родственника должны пасть мятежный принц и бунтовщик король.

Оба кузена побледнели. Так вот зачем их привели к нему, а первый акт интермедии, только что произошедший на их глазах, был всего лишь прологом, неким вступлением, имеющим цель им обоим лицезреть, как гибнут их соратники, и поразмыслить над тем, нельзя ли как-нибудь при этом спасти собственные жизни. Теперь интермедия перешла в трагедию, ибо ничего нет страшнее, когда тебя, тонущего, сначала спасают, вытаскивая из воды и давая глотнуть свежего воздуха, потом дерзко смеются тебе в лицо и тут же снова начинают топить, дав тем самым почувствовать сладость жизни и тягу к ней. Однако перед тем как снова топить, тебе предоставляют возможность выбора: либо предать товарищей, веру и самого себя, либо… Карл IX продолжал:

– Но я выторговал ваши жизни у матушки и господ Гизов, пообещав им, что вы станете католиками, и думаю, что вы не обманете ожиданий.

И он замолчал, наслаждаясь борьбой чувств, отражавшейся на лицах обоих Бурбонов.

– Никогда! – решительно воскликнул Конде, и глаза его загорелись гневом. – Никогда я не изменю вере, в которой умер мой отец!

– Так-так, – произнес Карл, барабаня пальцами по столу и по обыкновению искоса глядя на собеседника. – Вот, значит, как ценишь ты собственную жизнь, а еще пуще благодаришь меня за то, что я спас ее. Что скажешь ты, Наварра?

– Сир, я весьма ценю ваше братское и дружеское расположение ко мне и благодарен за спасение жизни, но я останусь тверд в решении не изменять той вере, в которой умерла моя мать.

– Нансе! – громко крикнул король в сторону дверей. В дверях выросла фигура Крийона.

– Где Нансе? – спросил Карл.

– Его позвала королева-мать.

– Ну и черт с ним. Принеси мне сюда две заряженные аркебузы. Скорее, Крийон!

– Сию минуту, сир.

Пока Крийон отсутствовал, король снова барабанил пальцами по столу, но на этот раз, молча, бросая тяжелые взгляды то на одного, то на другого кузена. Те тоже молчали. В их душах происходила в эти мгновения тяжелая внутренняя борьба. Ужели король хочет застрелить их обоих здесь, в своих покоях, и это в то время как оба они твердо уверовали, что он сохранил им жизни! Но чего стоят они, в конце концов, ведь избиению подверглись все без разбору, число жертв, наверное, уже перевалило за сотню и это не предел. А ведь они – вожди тех, кого сейчас убивают с именем Христа на устах; так кто теперь в целом свете поручится за их жизни и даст за них больше одного су!

Генрих Наваррский успел в последние мгновения подумать о том, чего хотела и что завещала ему на смертном одре мать: о троне французских королей. А разве мертвые сидят на троне?

Вернулся Крийон с двумя аркебузами.

– Иди сюда, – приказал ему Карл, – и становись рядом.

Одну аркебузу дай мне, другая будет у тебя. Ни с места! – крикнул он, заметив, как оба его кузена сделали движение, собираясь не то разбежаться в разные стороны, не то напасть на него. – Стойте там, где стоите. Отсюда вам не выйти, едва вы очутитесь в коридоре, как вас тут же растерзают на куски, а метаться по комнате нет смысла: вы знаете, что я хороший стрелок, и метко бью в бегущего зайца с расстояния в пятьдесят шагов.

Оба кузена застыли на месте, как будто их прибили гвоздями к полу, и взялись за руки.

– Сир, позвольте нам хотя бы прочитать молитву, – попросил Генрих Наваррский, все еще надеясь хоть как-то оттянуть трагический момент.

Карл зло усмехнулся:

– Не позволю! Вашим гугенотам не дают на это времени, а чем вы лучше их? Крийон, целься в грудь Конде, а я буду стрелять в другого.

– Государь, я не смею, – пробормотал Крийон и опустил аркебузу, которую уже было поднял.

– Это приказ короля! – взревел Карл. – Ты что, разучился исполнять приказы?

И он поднял аркебузу и нацелился в грудь Генриха:

– Обедня, смерть или Бастилия, Наварра?

Вслед за ним поднял оружие Крийон.

– Итак, вы все еще упорствуете? – спросил Карл, поднимая голову от дула, вдоль которого смотрел в грудь жертвы, прищурив глаз.

– Я умру в вере моего отца! – твердо объявил Конде. – Господь примет меня в объятия и простит мои грехи. Прими же, всевышний, мою душу.

И Конде, пробормотав начальные слова заупокойной молитвы, холодно и бесстрастно уставился в начинающее багроветь лицо Карла.

– А я хотел бы подумать, – уклончиво и медленно проговорил сын Жанны Д'Альбре.

Конде повернулся к нему:

– Будь тверд в своей вере, Анрио, и сумей умереть, как подобает настоящему мужчине и королю!

Генрих вполголоса ответил ему:

– Дурное дело – нехитрое. Кто хочет жить, тот должен уметь притворяться, а мне еще надо стать королем Франции.

– Что вы там еще бормочете, друг другу? – спросил Карл.

– Ну да, – обратился к нему Генрих Наваррский, – ведь, в конце концов, это серьезный шаг, и я должен прийти к соглашению с собственной совестью, а также вспомнить некоторые догматы церковных уставов и процесс исполнения католических обрядов. Все это было очень давно, и за это время многое могло перемениться…

– Довольно болтать! – оборвал его Карл. – Я вижу, ты упорствуешь и хочешь оттянуть время. Тебе это не поможет. Через несколько мгновений твоя душа отлетит туда же, куда и души гугенотов – в царство сатаны, в круг дьявольского шабаша! Целься, Крийон, мы стреляем на счет «три»! Раз!

Молчание. И взгляды, будто клинки шпаг, встречающиеся друг с другом и высекающие при этой встрече снопы искр.

– Нет! – снова твердо ответил Конде.

У Генриха было еще несколько секунд. Быть может, Конде начнет первым, ему самому не хотелось. Но брат молчал, сложив руки за спиной и бесстрашно глядя в дуло аркебузы, из которого через мгновение вылетит смерть и ударит беспощадным жалом в его горячую, молодую грудь.

– Нет, – произнес Генрих.

– Два!!

В последний момент Генрих подумал, что, наверное, Карл промахнется, ведь не зря же его мать пророчила ему быть королем, а он всегда восхищался ее умению видеть далеко вперед и верил в это.

Конде думал о том, что очень скоро их с отцом души встретятся там, на небесах, и ему будет не стыдно перед ним за то, что он не предал ни его, ни их веру, ни своих собратьев.

Сейчас должен прогреметь выстрел…

– Три!!!

Оба брата закрыли глаза.

Но Карл внезапно поднял голову, швырнул аркебузу на пол, глубоко вздохнул и изрек, исподлобья глядя на Генриха:

– Ты, Наварра, такой же настырный и непробиваемый, как твоя мать.

Потом перевел взгляд на принца:

– А ты, Конде, такой же упрямый осел, как и твой отец. Что за дурацкая улыбка у тебя, Крийон! Да брось ты, наконец, ружье, разве не видишь, что в нем уже нет надобности?

Аркебуза Крийона с грохотом полетела на пол.

– А теперь идите и обнимите короля. Ну откуда свалились мне на голову такие балбесы, как эти двое? А, Крийон?

Кончилось, в конце концов, тем, что Генрих принял католичество, что было ему вовсе нетрудно, ибо это уже не впервые, а Конде упорствовал еще три дня, но тоже сдался, к огромной радости Карла IX, который горячо обнял своих братьев и расцеловал их, а потом вместе с ними пропьянствовал всю ночь напролет.

Была рада и королева Екатерина: сбылась ее мечта – зять стал католиком, а все остальное, что этому предшествовало, было уже не важно. Теперь она не могла нарадоваться на новообращенных родственников, но все же по-прежнему зорко следила за ними и не выпускала из своих когтей.

Глава 3
За пределами Лувра в ту же ночь

Лесдигьер и Матиньон благополучно миновали стражу и, выйдя из калитки против улицы Жан-Сен-Дени, оглянулись по сторонам. Отовсюду – слева и справа – слышались вопли и стоны обреченных гугенотов, и победные крики озверелой толпы, рыскающей по улицам в поисках новых жертв с факелами и оружием в руках. То же творилось и на самой улице Жан-Сен-Дени. Несколько человек стояли у стены дома, в окнах которого мелькали огни факелов и слышался истошный женский визг. Те, что стояли внизу, добивали секирами и топорами какого-то человека, распростертого на земле; потом, услышав из открытого окна крики товарищей, подняли головы. Оттуда, из глубины комнат, послышалось:

– Держите!

В тот же миг в окне показался человек в каске швейцарца, державший в руках ребенка лет десяти. Дитя отчаянно кричало и вырывалось из рук солдата, но тот крепко держал добычу и глядел вниз, на собратьев по убийству и грабежу. Наконец он увидел поднятые острием вверх глевены и алебарды, и, размахнувшись, швырнул на них ребенка. Маленький гугенот повис на лезвиях, проколотый в нескольких местах, и сразу затих.

Лесдигьер рванулся, вынимая шпагу из ножен, но Матиньон удержал его за руку:

– Этим беднягам мы уже не сможем помочь.

– Мы должны наказать этих мерзавцев и, может быть, нам удастся еще спасти женщину. Слышал, как она кричала?

– Она уже не кричит, – ответил Матиньон.

Действительно, в эту минуту из того же окна на втором этаже выбросили обезглавленный труп женщины, упавший туда же, где уже лежали изувеченные тела ее мужа и их сына. Вслед за ней полетела ее голова, которая стукнулась о мостовую и покатилась к дому напротив.

Лесдигьер схватился за голову.

– Если мы станем помогать всем гугенотам, попавшим и беду, то нас надолго не хватит, – сказал Матиньон, увлекая его по улице в сторону особняка Д'Алансон. – К тому же нам нельзя терять времени, кто знает, что сейчас с Шомбергом, А пока возблагодарим Бога, что нас еще не заметили и не узнали. Когда это случится, за наши головы я не дам и су.

– Ты прав, поспешим, – ответил Лесдигьер.

Они надвинули шляпы на глаза, поплотнее закутались в плащи и заторопились к выходу на улицу Астрюс.

– Но куда мы идем? – спросил Матиньон. – Где пропадает Шомберг?

– У своей любовницы на улице Платриер.

– Это у монастыря Раскаявшихся грешниц? Черт бы его побрал, не мог найти себе пассию поближе.

– Благодари Бога, что она не живет где-нибудь возле Бастилии.

– Это правда, – согласился Матиньон. – Но почему мы идем сюда, нам надо свернуть налево.

– Сначала узнаем, что стало с адмиралом. Быть может, ему нужна помощь, а его охрана давно перебита. Нет, какова Екатерина Медичи? Думаешь, все это делается без ее ведома, с согласия одного короля? Уверен, что это она уговорила его. Старая итальянская бестия!

Они быстрым шагом дошли до улицы Астрюс и тут в ужасе остановились: прямо перед ними громоздилась гора мертвых тел. Мостовая вокруг нее была залита кровью, она растекалась по булыжникам и устремлялась к набережной. Но кровь текла не из этой кучи; сюда сваливали уже мертвые тела, которые продолжали подтаскивать со стороны улиц Сент-Оноре и де Кок. Она лилась со стороны старых ворот: сюда выходили фасадами дома, стоящие на улице Сент-Оноре. Возле груды тел копошилось несколько человек, они стаскивали одежду с убитых и обшаривали карманы, а потом бросали обратно уже голые тела.

– Боже мой, что они делают! – воскликнул Лесдигьер. – Да есть ли у этих людей сердца!

Матиньон не успел ему ответить: один из тех, кто стаскивал окровавленное нижнее белье с очередного мертвеца, подозрительно покосился на них и закричал:

– Смотрите, да это никак гугеноты! Что-то уж очень рьяно они защищают своих. Да и крестов у них на шляпах нет. Бей их!

– Бей! Бей! – сразу же поддержали его другие убийцы.

И один из них уже поднял аркебузу, собираясь выстрелить в Лесдигьера. Другие начали торопливо оглядываться, ища свое оружие. По счастью, эта груда тел громоздилась совсем рядом с друзьями, и Лесдигьеру потребовалось сделать всего несколько шагов, чтобы достать своей шпагой до стрелка. Тот вскрикнул и упал с разрубленной головой. Видимо, в последний момент он пожалел, что у него не было на голове железного шлема.

– Гугеноты! Гугеноты! – тотчас завопили оставшиеся мародеры и, отчаянно зовя на помощь, бросились бежать в сторону Бурбонского дворца.

Достаточно было только одного крика, чтобы, услышав его, на вас бросилась стая озверевших и опьяневших от вида и запаха крови горожан с рогатинами, дубинами, кинжалами и топорами в руках. Увидев с десяток человек, выбежавших из-за угла улицы Пти-Бурбон, и сообразив, что бой будет неравным, друзья сейчас же устремились в сторону старых ворот.

По пути попался какой-то ополченец, только что вышедший из дома, стоявшего напротив трехэтажного особняка. Он тащил за волосы молодую женщину. Ноги волочились по земле, она отчаянно визжала и вырывалась, но мучитель не обращал внимания и упорно шел вперед. Он тащил ее как раз к тому месту, где была груда трупов. Хотел с товарищами сначала позабавиться с нею, а потом уже перерезать горло или размозжить голову ударом дубинки.

Лесдигьер от души полоснул негодяя шпагой по груди, отчего тот замер, выпустил жертву и выпучил глаза, а Матиньон тем временем проткнул ему горло.

Но они не стали смотреть, что было дальше, потому что их настигала банда убийц. Единственное, что удалось увидеть, так это юную гугенотку, моментально юркнувшую в узкий проход между домами; за ней тут же устремилась погоня.

За спинами друзей хлопнул выстрел, потом другой. Одна куля пролетела мимо, другая царапнула плечо Матиньона. Старый вояка выругался и, обернувшись на ходу, погрозил кулаком.

Вот и перекресток. Они повернули направо и побежали к дому адмирала. Но погоня быстро настигала, слышны были угрожающие выкрики, к тому же они успели заметить, как два или три человека отделились от группы домов, стоящих по правую сторону улицы Сент-Оноре, и тоже бросились преследовать их, вопя во всю глотку «Смерть гугенотам!»

Дальше бежать по улице нельзя, никто не мог предугадать, что ждало впереди; быть может, банда убийц, в два раза большая, чем та, что позади, покажется сейчас из-за угла. На раздумья не было времени, и они свернули в первый же попавшийся справа переулок, который оказался улицей де Нули. Как и все остальные в Луврском квартале, она тоже не была пустынной, и в конце ее бегали с факелами какие-то люди; по от начала и до середины она была темнее других улиц, так как свет не проникал сюда из-за трехэтажного Алансонского особняка, который загораживал ярко освещенный Лувр и Бурбонский дворец, свет из окон которого тоже не попадал в это место. Должно быть, поэтому или потому, что напротив особняка стоял большой двухэтажный дом, принадлежавший католику, здесь никого не было и друзья остановились в нерешительности, не зная, где спрятаться от целой своры убийц, которая вот-вот должна завернуть сюда.

И тут Лесдигьера осенило; он хлопнул себя рукой по лбу и быстро потащил Матиньона за собой.

– Куда? – только и смог спросить старый вояка.

– Скорее, тут есть колодец, мы спрячемся там!

– Колодец? Но в нем вода!

Лесдигьер стремительно обернулся:

– А вокруг нас десяток пищалей, полтора десятка шпаг и два десятка копий и аркебуз! Что вам приятнее, господин Матиньон, выбирайте!

– Колодец, разумеется, черт побери!

– Вот так-то лучше. Да успокойся, он давно засыпан, если только не служит подземным ходом.

– Где же он, я ничего не вижу!

– Сейчас мы его найдем, я помню место. Однажды Камилла рассказывала весьма забавную историю… Боже, вот когда пришлось вспомнить ее… Вот он, Матиньон!

– Слава богу! – шумно вздохнул старый воин. – Надоело бегать, пора бы уже и остановиться. И потом, чертовски не хочется в такое прохладное утро лежать голым на земле и смотреть, как эти мерзавцы вспарывают твой живот.

Старый заброшенный колодец действительно находился в двух шагах от торца дома, стоявшего первым близ особняка Д'Алансон. Друзья подбежали к нему, поглядели в его черную глубину, занесли ноги над бревнами и, положившись на волю Господа, бросились вниз…

И тотчас мертвая до этого улица осветилась факелами, отовсюду послышались громкие и возмущенные голоса. Кто-то кого-то ругал, другие упоминали преисподнюю, куда могли провалиться два протестанта, третьи советовали поджечь какой-нибудь дом, чтобы стало светло и они могли все разглядеть.

– Куда же все-таки они могли запропаститься? – спрашивали самые рассудительные. – Черт бы побрал этих гугенотов, видно, сам дьявол помогает им.

– Хорошо, что он не успел помочь их королеве-еретичке, – послышался голос другого, – хлопот с ними, наверное, было бы сейчас еще больше.

Стоя на разбросанных кое-как бревнах, лежащих на песке, Лесдигьер шепотом выругался:

– Поймать бы мерзавца да отрезать язык…

Матиньон в ответ приложил палец к губам, не думая, что в такой кромешной тьме его жест останется незамеченным.

Первый голос, принадлежавший, должно быть, старшине ремесленников или бригадиру городской милиции, начал отдавать распоряжения:

– Вы пойдете по улице Бельель, вы – по Тизон, следующие – вниз по Пули, остальные останутся со мной. Прочешите все кругом, они не могли далеко уйти: где-то прячутся, иначе их сразу же обнаружили бы.

Отряд рассыпался, а оставшиеся несколько человек, покрутившись и поглазев на окна домов, вдруг ни с того ни с сего направились прямо в сторону колодца. Здесь был узкий проход между домами, который нельзя было назвать ни улицей, ни переулком, и именно сюда, освещая факелами дорогу, устремились преследователи.

– Колодец! – внезапно вскричал один из них и остановился.

Остальные подошли.

– Ну и что же? Не думаешь же ты, кум Арно, что они прыгнули сюда? Колодец давно высох и обвалился, на дне его одни бревна, а высота здесь не ниже чем с двухэтажный дом. Если даже они и свалились сюда, то наверняка переломали все кости, а если остались живы, то им уже не выбраться наверх.

– Не мешало бы все же проверить, – выразил сомнение другой горожанин.

– Как?

– Сейчас я поднесу факел.

Поднесли, осветили, но, сколько ни вглядывались, так ничего и не увидели.

– На всякий случай надо все же выстрелить туда, – предложил еще один.

– Что ж, стрельни для успокоения совести.

– Не могу, у меня порох высыпется.

– Тогда давай я.

Их старшина вытащил из-за пояса пистолет, направил дуло в глубь колодца и выстрелил. В ответ только эхо гулко раздалось в подземелье и тут же пропало, растворившись в осыпавшихся стенах.

– Только зря пулю загубил, сокрушенно воскликнул стрелок, в сердцах выругался, плюнул в колодец и дал знак уходить. Вся группа вернулась на исходную позицию и стала поджидать остальных.

А там, в глубине, в сыром и холодном колодце, притаились среди бревен – один сидя, другой лежа – два гугенота. Оба были живы, но у одного ныла царапина на плече и болела нога, которую он вывихнул, ударившись о бревно, другой потирал ушибленный бок и тряс кистью левой руки, на которой, надо полагать, сломал пальцы.

– Всему виной твой язык, – пробормотал Матиньон, – не распускал бы его – давно бы уже были на улице Платриер. Вместо этого сидим теперь в вонючей дыре, как Иона во чреве у кита. Теперь не Шомберга, нас самих надо спасать из этого Тартара.

Им повезло еще, что солдаты ушли. Оставь они здесь пикеты, друзьям пришлось бы просидеть в колодце не один час.

Когда кругом стало тихо и улица вновь погрузилась во мрак, они выстроили лестницу из бревен и по ней кое-как выбрались наверх.

Уже светало. Колокол церкви Сен-Жермен, ударив один раз, теперь молчал, словно успокоился на том, что сделал свое дело, а теперь предоставляет действовать другим. И все церкви Парижа, будто стая по примеру вожака, заголосили, затрезвонили на все лады, оглашая ночной город звоном колоколов и приглашая набатными голосами горожан принять участие в массовой резне, в деяниях во славу Бога, в пляске смерти. Шум борьбы, крики преследователей и их жертв, выстрелы и звон оружия раздавались со всех улиц Луврского квартала, ибо здесь жило больше всего гугенотов.

Но в эту ночь досталось не одним протестантам. Пользуясь, случаем остаться безнаказанными, да к тому же еще и нажиться, убив и ограбив соседа или давнего недруга, парижане подчас вламывались в дома таких же католиков, как и они сами, убивали всех подряд, а добро начинали тут же делить и растаскивать по домам. В эту ночь богатые становились бедными, а бедные – богатыми; в эту ночь, все разрешавшую и прощавшую, брат мог убить брата, а солдат – своего командира, который когда-то обидел его; в эту страшную ночь с милостивого позволения короля сжигали дома гугенотов и недругов, насиловали женщин и девушек, невзирая на их вероисповедание, а потом жестоко расправлялись с ними, выкалывая глаза, обрубая уши, отрезая головы и вспарывая животы. На одной из улиц озверелая толпа ворвалась в дом к какой-то герцогине, сочувствующей кальвинистам, перебила слуг, а ее саму выволокла на улицу. Насладившись телом кто, сколько мог, ей вставили между ног лезвие алебарды и распороли живот до самой груди, а когда заглянули вовнутрь, то увидели там крохотное тельце ребенка, который был еще жив. Его проткнули пикой, вытащили из утробы матери и бросили собакам. Ее соседа, который пытался спастись, выбравшись на крышу, подстрелили, и он упал на траву еще живым, поскольку ранен был в ногу. Его раздели, разрезали кожу на полосы, содрали ее лоскутами и густо посыпали солью. Несчастный принялся истошно орать, а его мучители стояли рядом и, наблюдая за агонией жертвы, хохотали во все горло. Потом один из них подошел и, задрав голову бедного гугенота за подбородок, деловито отрезал ее, словно кочан капусты с грядки, а затем насадил на копье и поднял высоко над головой, вызвав у окружающих крики восторга. Что уж говорить о тех несчастных, которых попросту выбрасывали из окон собственных домов, и они попадали либо на пики и алебарды солдат, либо грохались о мостовую, где им тут же разбивали головы тяжелыми дубинками, а потом разрубали тело надвое и отдавали дымящиеся внутренности собакам. А одного мясника с улицы Марше-о-Пуаре видели, когда он выходил на улицу Ферронри с двумя корзинами, в которых лежали грудные младенцы. Отыскав самую большую стаю псов, этот примерный горожанин, имевший жену и двух маленьких детей, вытаскивал младенцев из корзин по одному и отрезал им кому руку, кому ногу, кому кусок мяса со спины или груди. Все это он с улыбкой отдавал собакам, которые, злобно рыча, рвали теплое мягкое мясо на куски. Когда не получалось, он действовал топором. А когда собаки, насытясь, уходили, этот примерный семьянин попросту брал младенцев за ноги и разбивал им головы либо о булыжники, либо об угол близстоящего дома.

Но не было никаких угрызений совести у этих фанатиков, поп зверства разрешались и поощрялись церковью как деяния ми ими Господа и во славу истинной веры, и монахи, бродя по улицам и наблюдая сцены зверств, осеняли убийц крестными знамениями и говорили, что Господь не забудет их усердия и что теперь им прямая дорога в царствие небесное. От этих слов жажда деятельности еще сильнее закипала в крови изуверов, и они с удвоенным рвением вновь принимались за «священное» дело, которое одобрено самим папой, как о том возвещали проповедники на всех улицах и площадях Парижа.

Что касается детей горожан, то, разбуженные доносившимися отовсюду истошными криками и звоном оружия, они просыпались, подходили к окнам или выглядывали из дверей домов и с удивлением, граничащим с ужасом, наблюдали за тем, какую ужасную работу выполняют их отцы, а порою и матери по отношению к другим людям, часто своим соседям. Малыши тряслись в страхе, не понимая, за что убивают тех, с кем они еще вчера играли, и спешили закрыть двери и вновь улечься в постель, заткнув при этом уши, чтобы не слышать того, что творилось на улице. Дети постарше вели себя по-разному. Некоторые, увлеченные фанатичной ночной пляской Безумия и Мракобесия, не понимая причин, выбегали из домов и принимали участие в вакханалии, обшаривая тела убитых и не боясь при этом, что их самих примут за врагов истинной веры. Другие же расширенными от ужаса глазами глядели, что вытворяют их отцы, и со слезами на глазах умоляли прекратить издеваться над другими людьми и убивать их. Но, получив хорошую оплеуху, замолкали и отходили в сторону, в страхе глядя, как взрослые мужчины убивают женщин и детей, как льется ручьями кровь по мостовой, и думая при этом о том, что теперь у кого-то не будет друга детства, потому что его зарезали такие вот, как его отец. Дети никогда не думали, что их родители окажутся такими изуверами, и в этот страшный час они решали для себя, что сами никогда не будут на них похожими.

Таковы были ужасы Варфоломеевской ночи, как о том рассказывают очевидцы тех событий. Но это только небольшая зарисовка, несколько эпизодов массовой истерии. Если же описать подробно все, что происходило в Париже той ночью и в последующие два дня, то понадобится слишком много времени.