Текст книги "Ленинградская бойня. Страшная правда о Блокаде"

Автор книги: Владимир Бешанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Василевский в тот же день объяснил Хозину еще откровеннее: «Прошу учесть, что в данном случае идет речь не столько о спасении Ленинграда, сколько о спасении и выводе армий Ленфронта». Таким образом, Сталин принял «кутузовское решение» – спасать армию, и минирование Ленинграда было вполне в духе войны, объявленной Отечественной, – французам в 1812 году тоже устроили московский пожар.

Генерал Федюнинский с задачей не справился, хоть и бросил «на восток» – на Тосненский рубеж и Невский «пятачок» – 8 стрелковых дивизий и 4 бригады. За дело с рьяностью взялся генерал Хозин. 30 октября управлению 8-й армии во главе с генералом Шевалдиным было приказано передислоцироваться в Озерки, принять войска Невской оперативной группы и продолжить форсирование Невы. Вместе с ними убывали 281, 191, 80-я (бывшая 1-я ДНО) и 85-я (бывшая 2-я ДНО) стрелковые дивизии. На Ораниенбаумском плацдарме образовывалась Приморская оперативная группа под командованием генерал-майора А.Н. Астанина, в состав которой вошли 48-я имени Калинина стрелковая дивизия (на фронте от Порожек до Финского залива она одна заменила шесть дивизий, то есть здесь советские войска впервые организовали настоящую, а не активно-фиктивную оборону), 2-я и 5-я бригады и 3-й полк морской пехоты, 519-й гаубичный артполк и 287-й танковый батальон.

Шевалдина и Окорокова 2 ноября вызвали в Смольный: «Будем прорывать блокаду Ленинграда, – сказал новый командующий войсками фронта генерал-лейтенант Михаил Семенович Хозин, – причем там, где гитлеровское командование менее всего этого ждет, – с плацдарма на берегу Невы». Командарм-8, не проникшийся красотой начальственного замысла, предложил свой план, основанный на элементарных правилах военного дела: на старом месте, у Невской Дубровки, вести демонстративные действия, притупить бдительность противника, в течение недели сосредоточить силы в другом районе и внезапно форсировать реку на новом направлении.

Однако Хозин довольно резко прервал выступление генерала Шевалдина: «Ни о какой отсрочке, ни о каком продлении сроков подготовки не может быть и речи. Промедление даст фашистскому командованию возможность отвести часть войск из-под Ленинграда для усиления тихвинской группировки». Ужель Михаил Семенович и вправду думал, что удар с единственного плацдарма, вокруг которого уже полтора месяца кипят бои, подступы к которому насквозь просматриваются противником, и есть то место, где немцы «менее всего ждут»? А может, и лучше, было бы дождаться, когда противник начнет отвод войск, и тогда перейти в наступление? Вот только о противнике командующий фронтом не знает ничего. Да и нет у него никаких полководческих мыслей, откуда им взяться у человека, выпивающего бутылку водки ежедневно и искренне считающего это «нормальным явлением», – один лишь блеск в глазах, собачья готовность немедленно выполнять приказ Хозяина и с радостным повизгиванием доложить о своем рвении. Поэтому начать операцию решили на следующий день.

В «неожиданном месте» к этому времени было сосредоточено пять стрелковых дивизий – 86,115,265,168,177-я и 20-я дивизия НКВД. На западном берегу Невы выстроились в очередь 10-я стрелковая дивизия, 11-я стрелковая, 123-я Краснознаменная тяжелая танковая и 4-я морская бригады. Один из генералов-мемуаристов жалуется, что в танковой бригаде генерал-майора В.И. Баранова «имелось всего 50–60 устаревших БТ-7», но, согласно данным архива Министерства обороны, бригада именовалась «тяжелотанковой» и практически на 100 % была укомплектована машинами типа КВ-1. Правда, на плацдарме танков по-прежнему не было: переброшенные с неимоверными трудностями семь «бэтушек» немцы быстро сожгли. Переправочных средств не хватало. Пушек было много, но снаряды расходовались согласно установленным суточным нормам, как хлебные пайки. Вся дивизионная, армейская и фронтовая артиллерия и все артиллерийские начальники находились на правом берегу, командиры стрелковых соединений – на левом. Связь между штабом армии, артиллерией, тылами и «пятачком» осуществлялась по единственному телефонному кабелю, проложенному по дну Невы на командный пункт одной из дивизий. Поэтому на артподготовку наступления отводилось 15 минут пальбы в белый свет. Справа от плацдарма немцы создали опорный пункт в деревне Арбузово, слева – в зданиях 1-го Городка и в непробиваемых железобетонных блоках 8-й ГЭС (в сентябре ее сдали немцам практически без боя, теперь она превратилась в крепость, которую советские войска штурмовали два года), впереди был противотанковый ров, ясное дело, когда-то наш, и ближайшая цель – роща «Фигурная».

В полдень 3 ноября двинулись в наступление свежие полки 168-й дивизии генерал-майора А.Л. Бондарева совместно с частями $6-й и 177-й дивизий. Огневые точки противника артиллерии подавить не удалось: как только советская пехота поднялась в атаку, немцы встретили ее плотным пулеметным и минометным огнем с фронта и с флангов. Полки таяли на глазах, атака захлебнулась.

«…на душе было очень тяжело, – вспоминает генерал С.Н. Борщев, бывший тогда начальником оперативного отделения. – Ведь мы потеряли лучших людей, закаленных в боях, а задачу не выполнили.

Когда один из штабных работников стал сетовать на трудности наступления с открытого «пятачка», где ни маневра, ни флангового удара нельзя применить, комдив, пристально взглянув на него, ровным, спокойным голосом проговорил:

– Невский «пятачок» отмечен у товарища Сталина на карте. Думаешь, в Ставке люди понимают меньше твоего?

Беседуя между собой, мы пытались отыскать ошибки и упущения командиров полков, критиковали самих себя за плохую требовательность, но в глубине души понимали, что никто из нас ни в чем не виновен, как не виновны и те командиры частей и соединений, которые пытались прорвать здесь оборону противника до нас».

Виноваты, надо думать, проклятые фашисты.

Бондаренко, грамотный генерал, прекрасно понимал, что при сложившейся в Красной Армии системе руководства не следует быть умнее начальства и никому не нужно его умение маневрировать и охватывать фланги, а лишь беспрекословно повиноваться и проявлять «хорошую требовательность». Быстро сориентировался и командующий армией: утром 4 ноября он позвонил комдиву и приказал ему лично вести полки в атаку. Бондаренко, «усиленный» переброшенными через реку ночью четырьмя танками, повел, весь день пытался пробиться к роще «Фигурная» и даже ворвался в противотанковый ров. Боем дивизии управлял начопер Борщев:

«Минут через десять позвонил командующий армией. Докладывая ему обстановку, я сказал, что атака захлебнулась. Генерал-лейтенант перебил меня:

– Приказываю вам лично наказать командира четыреста второго полка, командира батальона, наступавшего в первом эшелоне, и танкистов, не выполнивших боевой задачи!

– Товарищ генерал-лейтенант, – ответил я, – наказывать некого. Командир третьего батальона старший лейтенант Воробьев пал смертью храбрых, увлекая бойцов в атаку, танки подбиты и горят, танкисты, видимо, погибли. А командир полка Ермаков – герой…

На все мои настойчивые требования подавить огневые точки в роще «Фигурная» и повторить артналет по 8-й ГЭС начальник артиллерии армии полковник С.А. Краснопевцев отвечал, что весь запас снарядов, отпущенных нам на обеспечение сегодняшнего наступления, израсходован и он ничем не в силах нам помочь. Убедившись, что больше артиллерийского прикрытия ждать нечего, Бондарев, опасаясь потерять всех людей, приказал прекратить атаки, оставить противотанковый ров и отойти на прежние позиции».

Через день командир 168-й дивизии снова лично повел бойцов в атаку.

И командир 86-й дивизии полковник А.М. Андреев, тоже лично…

Рядом билась 177-я стрелковая дивизия полковника Г.И. Вехина (уже один раз погибшая в Лужском «котле» и заново сформированная по указанию Москвы из остатков 10-й стрелковой бригады и личного состава полков ПВО). Она точно так же в течение нескольких дней безуспешно атаковала в лоб немецкие укрепления и понесла большие потери.

На 5 ноября в соединениях-ветеранах «пятачка» насчитывалось: в 115-й стрелковой дивизии – 82, в 86-й – 61, в 265-й – 60 активных штыков. 177-я стрелковая провела на плацдарме двадцать дней. За это время успели оборудовать одну землянку и потерять весь личный состав.

На тихвинском направлении 4-я армия, получив подкрепления, 1 ноября нанесла контрудар силами трех пехотных и одной танковой дивизий в общем направлении на Будогощь, Грузино с задачей восстановить оборону на рубеже реки Волхов. Выполнить эту задачу она не смогла. Прилетевшие из Ленинграда дивизии не имели ни артиллерии, ни транспорта и вступили в бой только со стрелковым оружием. Соединения действовали разновременно и несогласованно. Противник, отразив все атаки, после которых в 44-й стрелковой дивизии осталось 700, а в 191-й – около тысячи бойцов, 5 ноября возобновил наступление. Вечером 8 ноября 12-я танковая дивизия генерала Харпе и 18-я моторизованная генерал-майора Геррляйна, сметая советские части на своем пути, вошли в Тихвин, который никем не оборонялся. Немцам удалось перерезать коммуникации армии Федюнинского и единственную железнодорожную магистраль, по которой шли грузы к Ладожскому озеру для снабжения Ленинграда. Советские потери оценивались в 20 тысяч красноармейцев, взятых в плен, 179 захваченных орудий, почти 100 уничтоженных танков.

Пять дней спустя в Орше состоялось совещание начальников штабов германских групп армий. В принятом на нем решении говорилось: «Вопрос об обеспечении питанием больших городов неразрешим. Не подлежит сомнению, что особенно Ленинград должен быть уничтожен голодом, ибо невозможно этот город прокормить». Фельдмаршал фон Браухич, озаботившись моральным состоянием немецких солдат, которые должны были пулеметами пресекать попытки гражданского населения покинуть обреченный «центр большевизма», предложил вообще отвести войска, а все выходы из города перекрыть обширными минными полями: «Если красные войска в районе Ленинграда и Кронштадта сложат оружие и будут взяты в плен, то главнокомандующий не видит причин продолжать блокаду города. Войска должны быть передислоцированы в места их постоянного размещения. И в этом случае большая часть населения погибнет, но по крайней мере не на наших глазах».

Легкость, с какой удалось добиться цели, породила у германского командования настолько необыкновенную приятность в мыслях, что оно вполне серьезно стало интересоваться у штаба 39-го мотокорпуса возможностью совершить 400-километровый марш на Вологду, не размениваясь на всякие мелочи. Генерал Гальдер в дневнике записал: «…противник исключительно слабо реагирует на наше наступление на Тихвин. Возможно, у него нет больше резервов».

Первым забеспокоился и «отреагировал» командующий 7-й отдельной армией генерал Мерецков, получивший сведения, что немцы выходят ему в тыл. Связи с Яковлевым не было, Ставка конкретными сведениями не располагала. Поэтому Мерецков еще 5 ноября послал своего начальника штаба в район боевых действий 4-й армии и быстро выяснил, что обстановка под Тихвином сложилась довольно мрачная.

Разгромленный штаб генерала Яковлева, ничем не управляя, отходил на восток отдельными, не имевшими между собой связи группами. Правофланговые соединения 4-й армии (285, 310, 311, 292-я стрелковые дивизии, два батальона 281-й дивизии, 6-я морская, 16-я танковая бригады, 883-й корпусной артполк), обнажив 60 километров фронта, отступали в район Волхова и Кобоны под руководством начальника штаба армии генерал-майора П.И. Ляпина. И оный Ляпин не ломал себе голову над тем, как закрыть образовавшуюся во фронте 60-километровую брешь или зацепиться за выгодный рубеж, а был увлечен организацией отхода и эвакуацией тылов. Он так далеко загнал эшелоны с материальными запасами, что впоследствии их пришлось разыскивать с помощью фронтовой авиации, а солдаты на передовой оказались без боеприпасов и продовольствия. Остатки 44-й и 191-й стрелковых дивизий отступали на север вдоль дороги на Лодейное Поле. Остальные соединения армии были разбросаны восточнее и южнее Тихвина.

О сложившейся обстановке генерал Мерецков 7 ноября доложил в Москву и получил приказ: срочно отправиться в 4-ю армию, вступить во временное командование ею, одновременно исполняя обязанности командарма-7, и стандартную задачу: «Остановить и разгромить». Из состава 7-й армии в район Тихвина срочно направлялись 46-я танковая бригада, стрелковый полк, четыре минометных и два саперных батальона. Вечером 8 ноября Мерецков с группой офицеров прибыл в Сарожу, в 22 километрах севернее Тихвина, где встретил своих новых подчиненных, продолжавших отход: «Узнав о нашем прибытии, в столовую, куда мы пришли, стали собираться офицеры. Настроение у наших собеседников было подавленное. Почти все они отступали через Тихвин. Но, как был сдан город, никто толком объяснить не мог. По их словам, он был захвачен внезапно. Части и подразделения, потерявшие управление еще на подступах к Тихвину, прошли город, не задерживаясь в нем. Овладев городом, противник, тоже не останавливаясь, повел наступление на север – к реке Свирь и на восток – вдоль шоссе и железной дороги к Вологде. На этих направлениях группировались и основные силы наших отходивших войск. Вот те немногие сведения, которые удалось узнать вечером в столовой… Один из командиров предложил переговорить с бойцами, чтобы выяснить их настроение. Так и сделали. Бойцы высказывались неохотно, но довольно откровенно жаловались, что наступили морозы, а они все еще в летнем обмундировании, что у них кончились боеприпасы и стрелять нечем, что немецкая авиация делает, что хочет, а наших самолетов не видно, что немецкие танки идут и идут, а у них нет даже гранат, пушки же наши молчат…»

Короче говоря, 4-й армии, как единого боевого организма, не существовало.

В тот же день крайне неприятный разговор с товарищем Сталиным состоялся у Жданова с Хозиным:

«Вам дан срок в несколько дней. Если в течение нескольких дней не прорветесь на восток, вы загубите Ленинградский фронт и население Ленинграда… Надо выбирать между пленом, с одной стороны, и тем, чтобы пожертвовать несколькими дивизиями и пробить себе дорогу на восток, чтобы спасти ваш фронт и Ленинград… Повторяю, времени осталось мало. Скоро без хлеба останетесь. Попробуйте из разных дивизий выделить группы охотников, наиболее смелых людей, составьте один или два сводных полка и объясните всем им значение того подвига, который требуется от них, чтобы пробить дорогу. Возможно, что сводные полки смелых людей потянут за собой и остальную пехоту. Все. Если не согласны или есть какие сомнения, скажите прямо».

Гениально! Как это мы сами не дотопали (выражение Хозина)! Всего-то и нужно – два полка героев. Руководители обороны Ленинграда прекрасно понимали, что плен им не светил, даже если бы очень захотелось. Только пуля в затылок – от бдительных хранителей тел.

Сталин посоветовал также переправить тяжелые КВ через Неву в разобранном виде, к сожалению, не объяснив, кто и каким образом будет их собирать в аду на левом берегу. И поскольку артиллерия все равно стреляет вслепую, а вести разведку нет ни времени, ни умения, ни желания, то лучше всего работать по площадям: выбрать один квадратный километр и сосредоточить на нем огонь всех имеющихся стволов и реактивных установок.

«Военный совет фронта не только не имеет никаких сомнений, но целиком с Вами согласен и ни перед какими мерами ни на минуту не остановится», – заверил Жданов Вождя Народов.

Для совершения подвига буквально в течение суток сформировали из коммунистов три полка по 2750 человек, во главе каждого поставили по командиру дивизии и «пожертвовали» ими с легкостью, без всяких сомнений. Против километровой полосы прорыва сгрудили 600 орудий и 120-мм минометов.

Утром 10 ноября на «пятачок» переправился Первый ударный коммунистический полк подполковника НА. Васильева. Через час полк пошел в бой, попал под ураганный огонь противника, к вечеру в нем насчитывалось не более 500 бойцов. 11 ноября прибыл Второй ударный полк и с ходу ринулся в наступление при поддержке поредевших 168-й и 177-й стрелковых дивизий. И снова уперлись в противотанковый ров «отечественного производства». Еще через сутки на плацдарм бросили Третий полк и 8 танков ВТ, приказав одновременно наступать всем дивизиям и штабам в направлении Синявинских высот. После этих штурмов из трех командиров ударных полков в живых остался только командир Третьего коммунистического генерал-майор ПЛ. Зайцев, уцелевших «смелых людей» влили в дивизию Бондарева. За пять дней боев советские потери составили более 5000 человек.

«Еще пройдет долгий месяц, – пишет С.Н. Борщев, – в течение которого мы, изнуренные голодом и боями, испытывая острую нужду в снарядах и боеприпасах, будем каждый день идти на штурм вражеских укреплений, пока не получим долгожданную, ошеломляюще радостную весть о разгроме немецко-фашистских войск под Москвой».

15 ноября генерал Л.А. Бондарев был отозван с Невского «пятачка» и назначен командующим 8-й армией вместо Шевалдина. Впрочем, для оставшихся на плацдарме это ничего не меняло. Хотя на левом берегу Невы сгрудились уже семь дивизий и две стрелковые бригады, удалось переправить тяжелые танки (река окончательно встала, а к 18 ноября толщина льда достигла 8—10 см), задача по прорыву обороны противника или хотя бы овладению рощей «Фигурная» оставалась невыполненной.

В конце ноября немецких десантников на Неве сменила 1-я пехотная дивизия.

Чтобы придать хоть какой-то смысл бойне на «пятачке», в которой ежедневно погибало около 1000 советских солдат, наши историки в погонах пространно рассуждают о неких «значительных силах фашистов», которые удалось сковать, и «уроне», нанесенном двенадцати немецким дивизиям. Перечислением этих вражьих соединений никто себя не затрудняет вполне сознательно, поскольку дивизия всегда была одна, просто немцы регулярно сменяли свои части для отдыха и пополнения.

Оптимист Окороков уточняет также, что в боях «…росли и крепли наши военные кадры. Все сражавшиеся на Неве, от рядовых до военачальников, приобрели бесценный боевой опыт».

Вот как приобретал боевой опыт Ю.И. Смоленский: «В октябре двинулись на Невскую Дубровку, переправились на лодках и понтонах. Начались дни и ночи на Невском «пятачке», слившиеся в один бесконечный бой, в результате которого от батальона осталось шесть активных штыков. Меня ранило в голову, вышибло левый глаз, и в ледоход, на шлюпке, доставившей продовольствие, я возвратился на правый берег. Можно сказать – повезло». А весь 3-й батальон, да и весь 330-й стрелковый полк 86-дивизии с «выросшими и окрепшими военными кадрами» остался лежать в перепаханных немецкой артиллерией окопах. Ровно за двадцать дней растаяла 177-я дивизия, в конце ноября с плацдарма сняли лишь ее штаб, командиров и комиссаров полков».

Да, опыт действительно бесценный. Только никому он оказался не нужен, как и знания военачальников. Выводы из этих «опытов» стесняются сделать и сегодня.

«Кто под Дубровкой смерть миновал, тот во второй раз рожден» – вот и весь солдатский опыт. А вот, наконец, и солдатское мнение, которым в советские времена не интересовались никакие воениздаты (и сегодня не слишком интересуются, если оно не совпадает с генеральским): «Если бы немцы заполнили наши штабы шпионами, а войска диверсантами, если бы было массовое предательство и враги разработали бы детальный план развала нашей армии, они не достигли бы того эффекта, который был результатом идиотизма, тупости, безответственности начальства и беспомощной покорности солдат… На войне особенно отчетливо проявилась подлость большевистского строя. Как в мирное время проводились аресты и казни самых работящих, честных, интеллигентных, активных и разумных людей, так и на фронте происходило то же самое, но в еще более открытой, омерзительной форме… Гибли самые честные, чувствовавшие свою ответственность перед обществом люди. Шло глупое, бессмысленное убийство наших солдат».

Южнее продолжались «опыты» над шестью дивизиями 55-й армии (43, 85, 90, 70, 125, 268-й), пытавшимися при поддержке 123-й танковой бригады КВ и двух танковых батальонов овладеть Усть-Тосно и клятым рвом. Здесь наблюдалась идентичная картина: героизм без снарядов, требовательность вместо разведки, трибунал взамен грамотной подготовки и организации взаимодействия.

Вдоль Кировской железной дороги на Усть-Тосно наступала 85-я стрелковая дивизия генерал-майора Любовцева. «Наступление, если на него смотреть со стороны, было впечатляющим и, пожалуй, устрашающим, – вспоминает бывший командир 103-го стрелкового полка СМ. Бардин. – Через наши головы с воем и свистом летели снаряды и там, за р. Тосной, в стане врага с грохотом рвались, поднимая вверх куски мерзлой земли, перемешанной со снегом. Передний край немцев окутался сплошным облаком густого дыма. Все это хорошо нам было видно, еще больше будоражило. Мы ускорили шаг.

В эти минуты никто из нас ни о чем не думал, кроме предстоящего боя. Одно было на уме: выиграть его! С каждым пройденным метром возрастал азарт, ведь враг молчал. Значит, был ошеломлен, прижат артиллерийским огнем к земле. Наверняка были и прямые попадания в расположение фашистов.

Я с надеждой смотрел на своих бойцов. Почти трехтысячная масса вооруженных людей, верилось мне, могла сокрушить на своем пути все, выйти на заветный противоположный берег реки и вторгнуться в расположение противника. И кое-кто уже пересек ледовый рубеж, стал метать фанаты. «Заговорил», устроившись за бугорком на берегу, и один из наших пулеметов. Но в это самое время артиллерийская подготовка закончилась и стало тихо. Тишина пугала. Показалось, она оголила нас. Я обернулся, посмотрел на ряды наступающих и ужаснулся: основная масса бойцов все еще находилась на середине пути. И в это время на ряды наступающих полетели вражеские крупнокалиберные снаряды. Фашисты, как выяснилось потом, открыли массированный артиллерийский огонь с правого фланга. Стреляли с ожесточением, одновременно из нескольких батарей. Гибельным для нас оказалось то, что им никто не мешал: ни наша артиллерия, ни авиация. Налет вражеской артиллерии произошел так неожиданно, что мы растерялись. Вмиг была нарушена стройность движения. Под огнем противника начали гибнуть уже поверившие в свою победу командиры и бойцы.

Вражескими снарядами были накрыты почти все девять рот. Местность заволокло дымом. Над болотом стоял оглушительный грохот. Крики командиров и вопли раненых были едва слышны.

Я с оцепенением смотрел на расстреливаемые ряды рот, на взлетавшие вместе с землей тела убитых, на корчившихся от боли раненых. Меня охватил озноб. Атака в мгновение захлебнулась. Полк на глазах стал таять… Пришла мысль связаться с артполком и попросить их подавить батареи противника. Но мне ответили, что еще не подвезены снаряды, а те, что были, израсходованы во время артиллерийской подготовки».

Зато набрались боевого опыта, выросли и окрепли кадры.

«Узнав о трагическом наступлении в соседней дивизии, – пишет полковник В.К. Зиновьев, – я в беседе с подполковником Сенкевичем неодобрительно отозвался о подготовке и осуществлении таких малоэффективных операций. Ян Петрович посмотрел на меня прищуренными глазами и ничего не ответил. Вскоре после разговора с подполковником Сенкевичем меня вызвал генерал Богайчук. Поздоровавшись, он без всяких обиняков спросил:

– Вы утверждаете, товарищ Зиновьев, что неправильно планируются и осуществляются операции по использованию ударных частей?

Я понял, что мое мнение по этому вопросу генералу доложил начштаба. Будучи уверенным в своей правоте, ответил:

– Очень неправильно, товарищ генерал. Вот бы собрать все ударные части в один кулак! И Красный Бор не устоял бы…

Генерал заинтересованно посмотрел мне в глаза, а потом сказал:

– Вот взгляните, товарищ Зиновьев, на мою карту. Может быть, таким образом надо было бы использовать наши силы? Не находите ли вы такой кулак на моей карте?

Я был потрясен. На карте генерала было отражено мое решение…

– Точно так и я думаю, – пролепетал.

– Вот так, товарищ Зиновьев! Мы с вами окончили одну и ту же академию. Вот наши решения и совпали. Но нашего с вами мнения никто не спрашивает. И это диктует очень сложная обстановка. Все стремятся побыстрее избавиться от блокады и голода. Об академических решениях мало кто думает. Это, конечно, трагедия. Но в этой трагедии есть и положительное. Мы не даем фашистам покоя. Ни на шаг не отступили, а наоборот, стараемся у них отвоевать…

После этой беседы с генералом я стал относиться к нему с еще большим уважением. Он стал спрашивать иногда, глядя на меня: «А как бы вы решили в академии?»

Если быть точным, то это немцы – 122-я и 121-я пехотные дивизии, являясь обороняющейся стороной, не отступили ни на шаг.

Боевые действия велись круглосуточно. В 55-й армии тоже подбирали смельчаков для подвигов. Каждую ночь на передовую выходили так называемые блокировочные группы из 10–12 человек. Вооруженные фанатами и автоматами, они были призваны разрушать вражеские доты, которые была неспособна нейтрализовать советская артиллерия. Из блокировщиков мало кто оставался в живых.

А наутро на немецкие пулеметы снова шла в атаку пехота с ружьями наперевес. Танки, прибывавшие с Кировского завода, вязли в трясине, не доходя до переднего края, а если доходили – не могли преодолеть противотанковый ров, подбивались, и новой заботой становилась эвакуация бронированных машин в тыл, иначе противник превращал их в новые огневые точки.

Из донесения 70-й стрелковой дивизии от 5 ноября: «Сформированы две блокгруппы, имеющие три танка с бронесалазками, десять автоматчиков, пять саперов. 252-й и 329-й полки с блокгруппами пытались уничтожить дзот на южной окраине Усть-Тосно. Танки подбиты огнем до проволоки. Пехота залегла под артиллерийско-минометным огнем перед проволочным заграждением». К 18 ноября в 70-й дивизии оставалось: в 252-м полку – 42 активных штыка, в 329-м – 70, в 8-м – 130 штыков.

Из доклада начальника штаба 90-й стрелковой дивизии полковника Цуканова: «Опыт предыдущих боев показал, что метод использования наших сил в настоящее время не дал нужных результатов, поэтому должен быть пересмотрен. Части дивизии несли большие потери, не выполнив поставленных задач. Не учитывался противостоящий противник, организация обороны, не уточнялись огневые средства. Отсюда – наступление вслепую. Неясности в обстановке пытались компенсировать введением в бой больших сил, что не оправдывалось обстановкой и приводило к большим потерям и нарушению в управлении».

Снова Д.В. Иванов: «27 ноября поступил новый приказ штаба армии: «268-й СД захватить противотанковый ров, сделать проходы танкам, овладеть сараями у отметки 12,7». Атака, рассчитанная на внезапность, не принесла успеха: слишком малочисленны были наши полки, слишком хорошо организован пулеметно-ружейный огонь фашистов. Наши подходили ко рву на 50—100 м, но в стрелковых взводах оставалось по 10–15 человек, и атаковать было уже некому.

Из донесения 268-й стрелковой дивизии: «76-миллиметровые пушки образца 1930 г. не смогли разрушить огневые точки противника. Во время атаки ОТ были живы и открыли ураганный огонь по атакующим. Приданные три танка не смогли преодолеть противотанковый ров».

Если «введение в бой больших сил» можно назвать неэффективным, но все же «методом использования» сил, то чем можно объяснить отсутствие у нашей стороны хотя бы как-нибудь оборудованных позиций с укрытиями для личного состава: абсолютным равнодушием к жизни солдат, военной безграмотностью или непрерывным «наступательным порывом»? Немцы на любой занятой территории отрывали разветвленную сеть глубоких траншей, пулеметных гнезд, блиндажей в два-три наката, с отоплением и мебелью, месили глину и выкладывали все это кирпичами, использовали железнодорожные рельсы и даже захваченный каучук для укрепления дотов. Некоторые из этих сооружений сохранились до сих пор. Красноармейцы сидели в мелких ячейках под обстрелом из всех видов оружия, не имея возможности в светлое время справить нужду или получить паек. (За этот комфорт красноармейцы «фрицев» особенно ненавидели, но никогда не упускали шанса «потрофеить». Писатель Даниил Гранин рассказывал: «Когда мы впервые взяли немецкие землянки, нашли там горячий кофе. Я помню, как нас возмутило: термос с горячим кофе и рулон туалетной бумаги! Мы понятия не имели, что такое туалетная бумага, – мы и газетами не могли, подтираться, потому что газеты нужны были для самокруток. С первого дня войны мы испытывали унижение от своей нищеты». Добавлю от себя, что такое туалетная бумага, Советская Армия так никогда и не узнала.)

Бывший командир отдельного лыжного батальона А.Ф. Забара удивлялся обстоятельности «фрицев»: «Вскочив в ров, я увидел огневую точку противника, расположенную прямо перед нашим подкопом… Обращаю внимание, как устроена огневая точка. Она выложена маленькими мешочками с песком. Мешочки, словно кирпичики, сложены один на другой, образуют не только бруствер, но и амбразуру в бруствере, через которую и вел огонь фашистский пулеметчик по нашим позициям, а сам практически оставался невидимым. Мешочки сверху присыпаны снегом, огневая точка сливается с местностью, с заснеженным полем.

Такого я еще никогда не видел… Умеют, гады, воевать!»

Имея в своем распоряжении крупнейшие заводы страны, наши отцы-командиры даже не делали попыток создать хоть что-то похожее на настоящую оборону, не умели… воевать.

Вот, к примеру, СМ. Бардин принимает позиции у 86-й СД:

«…пошли принимать район обороны, расположенный фактически в болоте. Землянки оказались низкими, с тонким, ненадежным перекрытием. Они спасали людей только от пуль. Даже самая маленькая мина их пробивала насквозь. Участок этот все время обстреливался противником из минометов, станковых пулеметов и автоматов. В таких ненадежных условиях части, занимавшие оборону, все время несли потери».

Это описание относится к декабрю 1941 года, при том, что 70 % потерь наши части несли от артогня противника. И 60 лет спустя поисковики сразу определяют на глаз разницу.

Из армейского журнала боевых действий: «В ходе операции по очищению западного берега штабы частей и стрелковых дивизий показали свою беспомощность и слабое управление».

Последовала смена командующего, 55-ю армию принял генерал-майор В.П. Свиридов. Однако тактика не изменилась: штаб фронта требовал продолжения наступления и лобовые атаки пехоты на неподавленные огневые точки противника продолжались. Потери армии в ноябре составили более 20 тысяч человек. В полках осталось по 70–80 штыков. Донесение 268-й стрелковой дивизии от 1 декабря гласит: «В дивизии осталось 138 человек. Боевых действий дивизия вести не может».