Текст книги "И гаснет свет (СИ)"

Автор книги: Владимир Торин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)

За эти дни Марго осунулась и постарела. Бледная, исхудавшая, поседевшая, похожая на призрак, она бродила по дому неслышно, то и дело заглушая рыдания платком.

Калеб ничего не говорил. Калеб лежал в кровати с закрытыми глазами и забинтованным лицом, и она понимала, что он до сих пор жив, лишь по изредка поднимающейся при дыхании груди да по тонкому посвистывающему хрипу, вырывающемуся через неплотно сомкнутые губы. Обезболивающие средства доктора Доу вроде бы работали. Марго теперь всегда давала их сыну заранее: она просто не смогла бы снова пережить тот жуткий крик, раздавшийся под утро два дня назад, когда действие одного из лекарств прошло.

На третий день доктор вернулся и снял повязки, снял швы. Марго очень боялась того, что ей откроется, когда бинты спадут, но, увидев такое родное и любимое, хоть и бледное, лицо ее сына, она почти сразу же успокоилась. Доктор Доу справился просто замечательно – вряд ли можно было сделать лучше. О случившемся свидетельствовали лишь тоненький шов по контуру лица да несколько крошечных шрамиков над верхней губой и в уголках глаз.

– Все, как я и предполагал, – сказал доктор Доу, осмотрев лицо маленького пациента. – Моя работа закончена. Я оставлю вам новый список лекарств…

Он собрал бинты, сложил инструменты в черный саквояж и ушел.

С того момента, как дверь за ним захлопнулась, жизнь была готова вернуться в дом № 24 по Каштановой улице.

Средства для заживления ран действовали довольно быстро, и в скором времени Калеб почти полностью пришел в себя. Он уже мог сам есть, ходил, двигался. Моргать, правда, было все еще больно – глаза закрывались невпопад, по очереди, веки будто жили своей собственной жизнью – то дрожали и не сдвигались с места, то захлопывались, как крышки чемоданов. Это было довольно странное и пугающее зрелище. Примерно то же обстояло и с губами. Всякий раз, как Калеб шевелил ими, он ощущал, что вся нижняя часть лица натягивается, словно парус.

А еще от пилюль мальчик сильно заикался. У всех лекарств, продающихся в Габене, есть свои обязательные побочные эффекты, и доктора с аптекарями всегда честно о них предупреждают. Они называют это «расставить приоритеты»: если у вас голова просто разрывается от боли, вы не станете слишком переживать о том, что каждый третий день из-за пилюль у вас появится жжение в мочке левого уха и периодически вы станете наливать воду мимо стакана. Что касается Калеба Мортона, то он едва мог выдавить из себя целое слово, и на это уходила почти минута. Поэтому вскоре он и вовсе прекратил говорить.

Он стал совершенно другим ребенком: с момента трагедии он будто повзрослел на двадцать лет. Он и не думал больше играть, почти все время сидел в своей комнате, вниз не спускался, ел очень мало. Он был молчалив, хмур, и лицо, его старое лицо, мнилось ему чужим. Оно постоянно болело, кожу жгло, ему казалось, что если он резко наклонится или кашлянет, оно отпадет. Но швы держали крепко, а благодаря лекарствам кожа вросла намертво. Марго как могла пыталась его расшевелить, оживить, но он почти никак не реагировал. Произошедшее травмировало его сильнее внутри, чем снаружи.

О произошедшем, к слову, не говорили. Совсем. Эта тема висела в спертом воздухе квартиры, пряталась в пыли под кроватями, покоилась в ящичках гардеробов, но никто не хотел ее поднимать. Мортонам казалось, что если только заговорить об этом, все вернется – ужас снова поселится в их доме, и они просто не смогут еще раз его пережить.

Марго как-то взяла совок и щетки и вычистила уголь, пыль, золу – все, что только возможно – из камина в детской, собрала все это в мешок и выставила мешок за дверь. Ей казалось, что пока эта тварь, пусть и в виде золы, находится в ее доме, ее семья не сможет вздохнуть свободно. Марго ощущала, что эта проклятая кукла как будто до сих пор здесь – сидит с ними за одним столом, бродит по лестнице, прячется на чердаке. Ей постоянно чудилось в тишине квартиры мерзкое и противное «мммамммочка».

В тот день, когда стемнело, она выглянула в окно, чтобы удостовериться, что праха куклы больше нет рядом с их домом, но вместо этого с раздражением отметила, что дворник снова «забыл» забрать мешок, а еще она увидела, что кто-то копошится у двери. Что-то большое – то ли уличный пес, то ли еще что-то, – опустив морду и лапы в мешок то ли жрало золу, то ли просто обнюхивало мешок в поисках чего-нибудь по-настоящему съедобного.

Марго уже было думала выйти за дверь и прогнать это существо, но тут отсвет фонаря упал на его отвратную морду, на шесть тонких мохнатых лап, и она в ужасе задернула штору. Откуда блоха из Фли здесь, в самом сердце Тремпл-Толл?

Наутро ни блохи, ни мешка, ни каких тебе ответов не было.

Улица Каштановая была тихой и сонной. Никаких драм, истерик и скандалов. Живущих здесь людей спокойно можно было принять за лунатиков, и это несмотря на то, что улица располагалась неподалеку от шумной площади Неми-Дрё, считавшейся неофициальным центром Саквояжного района.

Разумеется, здесь росли каштаны, и сейчас они почти полностью облетели. Клочки тумана, оставшегося после шквала, запутались в ветвях. Порой по выложенной брусчаткой узенькой проезжей части стучали колеса экипажей, трещали звонки велоциклов. Прогромыхала дымная пароцистерна рыбника; «Карасики мистера Доуза», – было выведено черными трафаретными буквами на ее покатом боку. Девушка в твидовом платье и клетчатом коричневом пальто пронеслась на роликовых коньках, из тоненьких выхлопных труб которых в воздух поднимались струйки красноватого дыма. Девушка исчезла так же быстро, как появилась, умчалась, и вряд ли ее ждало впереди что-то плохое. Марго захотелось вот так же – надеть пылящиеся на дне обувного комода старые роликовые коньки, засыпать в бак растопку, завести их, толкнуть дверь и… разумеется, она никуда никогда не отправилась бы.

Марго сидела у окна. Она больше не могла находиться в этой черной душной квартире, но и мысль выйти на улицу была для нее невыносима. С недавних пор внешний мир ее пугал: слишком много зла бродит по улицам и переулкам, слишком много тьмы ездит в трамваях и ждет на станциях. Но эта духота… ее тошнило от одного взгляда на эти полосатые обои, на обитую старым плюшем мебель, на стопки газет со всеми этими заголовками, криками восклицательных знаков, недоумением знаков вопросительных и нерешительностью многоточий. А еще здесь стоял этот запах… Нафталин и тягучее, вяло протекающее отчаяние. Да-да, она явно ощущала все это.

Поэтому Марго просто поставила кресло напротив окна в гостиной и решила для себя, будто она одновременно и дома, и на улице. Или, скорее, ее нет ни здесь, ни там. Она открыла шторы и просто часами сидела в кресле, безразличным взглядом провожая спешащих мимо прохожих и проезжающие экипажи. Мистер Миллн на своем трехколесном велоцикле развозит молоко. Откуда-то с той стороны улицы доносится шелест метлы – это мистер Блувиш сметает листья под каштанами. Мимо окна, что-то обсуждая, прошли мадам Тиззл и ее подруга миссис Хенн. Поравнявшись с № 24, они покосились на «зловещий дом», увидели Марго в окне и ускорили шаг. Ей было все равно.

Марго глядела на падающие листья, на кота, чешущегося на гидранте, на Пуффа, пса из № 18, который вечно ходил как в воду опущенный. Она так привыкла к сонной неторопливости происходящего за окном, что сперва не обратила внимания на неподвижную фигуру, стоящую на другой стороне улицы и глядящую будто бы прямо на нее. Куда именно незнакомец смотрит, она определить не смогла, поскольку человек в длинном пальто и двууголке был в маске – мрачной потрескавшейся арлекинской маске. Не сразу она поняла, кто это такой, а когда до нее внезапно дошло, тут же вскочила на ноги, намереваясь позвать Джонатана, но, бросив еще один взгляд в окно, вдруг обнаружила, что там больше никого нет.

Она тряхнула головой, протерла глаза. Никого на той стороне больше не было. Лишь Пуфф грустно уставился на свое отражение в луже.

– Это все из-за страхов, – пробормотала она и вернулась в кресло. – Все эти мысли…

Джонатану об этом, решила она, лучше не говорить, а то еще неизвестно, что он устроит.

И то верно – с ним в последнее время творилось много чего неладного. Он был совершенно на себя не похож: стал злым, грубым и резким – в те моменты, когда ей все-таки удавалось вытащить из него хоть слово. Они очень отдалились.

Радио он больше не включал. По нему было видно, что вина пожирает его, медленно отгрызает по кусочку. Из-за того, что принес эту проклятую куклу, из-за того, что в тот вечер слушал передачу. Он винил себя за то, что не разобрал крики сына среди звуков глупого радио-шоу.

А в один из дней, когда Джонатан был якобы на работе, засвистел датчик пневмопочты, и Марго достала из капсулы аккуратно сложенное письмо с печатью конторы «Лейпшиц и Лейпшиц». Это было уведомление об увольнении за неявку на службу и пропуск подряд пяти дней без сообщения причины. Когда Джонатан вернулся поздно вечером, Марго ткнула рукой в раскрытое письмо, лежащее на столике у раструба пневмопочты. Она спросила:

– Куда ты ходишь, Джонатан?

Тот хмуро отвернулся.

– Куда ты ходишь, Джонатан? – повторила она.

– В переулок Фейр, – с ненавистью выдавил сквозь зубы Джонатан.

– Зачем? – испуганным шепотом произнесла Марго.

– Я хочу узнать…

– Что?

– Хочу узнать зачем. Зачем ему это понадобилось!

– Кому? Кукольнику?

– Да, этому проклятому кукольнику Гудвину. Зачем ему понадобилось уродовать нашего мальчика. Я не понимаю, что происходит. И это сводит меня с ума. Мне никто не верит. Почему никто не верит?

– Джонатан, – сказала Марго. – Мы должны быть рады, что все закончилось так, а не иначе, ведь все могло быть намного хуже. Калеб выздоравливает. Мы должны верить, что он вернется, станет прежним. Я просто хочу, чтобы все это забылось, как страшный сон.

– Это никакой не сон, – упрямо проговорил Джонатан. – Это никогда не забудется. Это произошло не просто так. И я хочу знать почему.

– Ты сделаешь все только хуже, – сказала Марго, на что он снова отвернулся.

Что ж, в итоге Джонатан и сделал хуже. Намного хуже.

***

Школьный двор с трех сторон был обнесен хмурыми кирпичными стенами учебного здания, а с четвертой перегорожен высокой кованой решеткой. По двору, напоминая больших унылых жаб в мире, где не осталось ни одной мухи, бродили дети в клетчатой темно-зеленой форме. Понурые, не в силах сбросить с себя пристальные строгие взгляды, они были похожи на заключенных.

У ведущих во двор дверей застыла сутулая фигура мистера Споллвуда, учителя манер и воспитания, которого, судя по его выражению лица, сейчас жутко пытали – он явно ненавидел это место. В руках мистер Споллвуд держал шумометр с датчиком и следил, чтобы стоявший во дворе гул не достигал регламентированного школьными правилами предела детского шума. В глазах-окнах здания школы виднелись серые фигуры других учителей, неотрывно глядящих на двор: пусть сейчас и была большая перемена, дети не должны чувствовать себя слишком веселыми и радостными, ведь радость – это прямая дорога к нарушению правил – так считал Горнон Гокби, господин школьный директор.

После прошедшего шквала по углам двора сиротливо жались клоки тумана – за прошедшие дни они так до конца и не рассеялись. Кто-то из детей запускал в них руки и, с опаской оглядываясь на мистера Споллвуда, ел их. Больше от скуки, чем от любопытства или голода.

Калеб Мортон сидел отдельно от других на качелях в паре ярдов от решетки – в паре ярдов от огромного шумного мира взрослых. Уныло скрипела натянутая цепь. Мальчик покачивался совсем чуть-чуть, не отрывая ног от земли. Прочие дети глядели на него исподлобья, перешептывались, но, когда он смотрел на них в ответ, тут же отворачивались. Если бы учителя не били их по рукам линейкой, то они непременно тыкали бы в него пальцами. То, что с ним что-то произошло, ни для кого не было тайной. Когда он вернулся в школу, его прежние друзья, Эмили, Фред и Картавый Суили, сделали вид, что незнакомы с ним. Признаться, у него и не было особого желания поддерживать общение как с ними, так и с кем бы то ни было вообще. Он говорил с трудом и, когда отвечал на какой-нибудь заданный учителем вопрос, выдавал слова коротко, отрывисто, с тяжелым придыханием. А еще он отчаянно заикался, отчего многие дети смеялись.

Ученикам было запрещено каким-либо образом привлекать внимание к случившемуся или поднимать эту тему, но, разумеется, несмотря на все запреты, какие только истории не ходили по школьным коридорам, а с ударом колокола, знаменующим начало большой перемены, они выскользнули во двор. Прежние друзья во что-то играли, прочие ученики лениво болтали о том, как тяжело учиться, а еще о том, что хочется поскорее вернуться домой. Кто-то хвастался новой игрушкой…

После всего, что произошло, Калеба не интересовали никакие игрушки, игры и тому подобное. Ничто не приносило ему радости, и откуда-то он знал, что больше никогда не сможет улыбаться. Впрочем, ему и не хотелось.

Так он и сидел первые десять минут перемены, думал о произошедшем, думал обо всем плохом, что случится еще впереди, когда вдруг почувствовал, что кто-то стоит у решетки со стороны улицы. Он обернулся и увидел его.

Это был высокий худой человек в двууголке и длинном пальто. Лицо его скрывалось за белой носатой маской, а вокруг шеи был обмотан длинный красный шарф.

– Эй, мальчик, подойди-ка сюда, – негромко позвал незнакомец.

Калеб огляделся по сторонам. Другие дети совершенно о нем позабыли и занимались своими никому не нужными делами. Мистер Споллвуд мечтал об аэробомбе, которая просто обязана была вот-вот рухнуть прямо в центр этого двора. Всем было все равно. Мама часто твердила Калебу, что ни в коем случае нельзя заговаривать с незнакомцами, но все же что-то подтолкнуло его, он встал с качели и направился к решетке…

Вблизи незнакомец казался еще более высоким и тощим. В руках он держал трость.

Когда Калеб подошел, незнакомец заговорил. Все началось с вопроса, а затем переросло в целый монолог. Незнакомец все говорил и говорил, что-то спрашивал, уточнял, Калеб ему что-то отвечал. Речь была о чем-то настолько незначительном, что мальчик даже не особо понимал сути.

В какой-то момент сзади раздался строгий голос:

– Мортон!

Калеб вздрогнул, обернулся и увидел приближающегося к нему быстрой походкой мистера Споллвуда.

– Кто это был? – спросил он, подойдя.

Калеб повернулся к решетке, но там уже никого не было.

– К-к-какой-то джентльмен, – заикаясь, ответил Калеб. – С-с-спрашивал дорогу, с-с-сэр…

– Сейчас будет звонить колокол, – подозрительно косясь на опустевшую улицу за решеткой, проговорил учитель, после чего поглядел на Калеба. – Возвращайтесь в школу, Мортон, и больше не заговаривайте с незнакомыми людьми.

– Х-х-хорошо, сэр.

– Мортон!

– Да, сэр?

– Куда нужно было этому джентльмену?

Калеб пожал плечами:

– Улица К-к-кошмаров, на к-к-которой находится дом… эээ… с т-т-тайнами.

– Не знаю такого места.

– Я т-т-тоже, сэр.

Калеб поплелся в школу, но не успел он пересечь двор, как к нему сзади подошли два старших ученика, Тревор и Хоули, известные задиры.

– Эй ты, уродец! – засмеялся Хоули. – У тебя лицо сползло! Не хочешь поправить?!

– Вы только поглядите! – вторил ему Тревор. – Его криворукая мамочка криворуко пришила ему личико на место. И что ты нам промямлишь на это, глупый заика?

Калеб вжал голову в плечи – он заставлял себя не оборачиваться, а задиры продолжали идти в паре шагов позади и шпыняли его, но тут ударил школьный колокол, и толпа учеников разделила их. Дети вернулись в классы. Занятия продолжились…

День тянулся неимоверно долго. Как в каком-то сне. В школе все было так же уныло, как и прежде. По коридорам и в классах летали мухи – здесь они водились в избытке. Окна были затянуты пылью. Учителя и вовсе представляли собой самых скучных существ на всем свете.

Первый день после возвращения Калеба в школу ничем особо примечательным не запомнился. Прошло еще четыре урока. Колокол снова прозвенел. Родители пришли за учениками. А за Тревором и Хоули приехал экипаж скорой помощи – кто-то столкнул их с лестницы, и они сломали себе руки, ноги и ребра, а Хоули – даже шею.

Вернувшись из школы, Калеб переоделся в пижаму и лег спать, хотя было еще совсем рано. Теперь он почти все время спал. И весь день на уроках он мечтал лишь о том, что скоро придет домой, опустит голову на подушку, укроется одеялом и… все.

Он закрыл глаза и прислушался – в доме было тихо. Мама – внизу, сидит в своем кресле. Она привела его домой, не говоря ни слова. Ее рука была ледяной и совершенно… не маминой. Папа – в комнате за стеной, сидит на кровати, сходит с ума. А может, и нет. Может, просто о чем-то думает… Калеб больше не знал, он перестал понимать родителей. Они очень изменились, как будто это были и не они вовсе, как будто это с них… с них сняли лица.

На улице раздался гудок клаксона, взвыла испуганная собака. Кто-то прошел по коридору, скрипнула половица прямо за его дверью – как будто кто-то застыл там в нерешительности, раздумывая, войти или нет. Калеб не открывал глаза, просто слушал. А потом повернулась ручка, дверь открылась, кто-то сел на край кровати.

– Я знаю, что ты не спишь, – раздался голос, и это был совершенно не тот голос, который Калеб ожидал услышать. Принадлежал он тому странному человеку, подошедшему к нему на большой перемене.

Калеб открыл глаза, но веки, как и всегда после продолжительного времени в опущенном состоянии, задергались, и ему пришлось поправить их пальцами.

На краю кровати действительно сидел незнакомец в двууголке и маске. Воротник пальто поднят, длинный красный шарф стелется по постели, голова склонена набок. Калеб уже собирался было закричать, но из его горла вырвался лишь стон. Он ощущал себя совершенно беспомощным, как бывает во снах. Ни пошевелиться, ни убежать… только глядеть и в ужасе ожидать неминуемого…

– Улица Кошмаров…– сказал незнакомец, положил обе руки в тонких белых перчатках на маску и снял ее, словно оторвал с кожей. Под маской был тот, кого мальчик ожидал увидеть меньше всего. Это казалось просто невозможным!

– Т-тетушка Джеральдин?

Женщина с худым бледным лицом, впалыми щеками и темными кругами под глазами глядела на него мрачно и самодовольно. Ее взгляд прибивал голову мальчика гвоздем к подушке. Ее тонкие губы были, как и всегда, недовольно поджаты. Калеб боялся и не любил тетушку. Ему не говорили об этом, но он знал, что она презирала папу и строила всяческие козни, пытаясь помешать их с мамой свадьбе, а после чего, как ей это не удалось, деланно смирилась, но при этом вела себя холодно, зло и отстраненно. Но почему она здесь? В этом костюме?

– Слишком все это как-то сложно, – сказала она, презрительно глядя на Калеба. – Все перемудрено. Я уверена, что это можно сделать намного проще…

– Что? – прошептал мальчик. – Что сделать?

Она покачала головой и вновь надела маску.

– Улица Кошмаров…– сказала тетушка, только вот голос был уже отнюдь не тетушкин. Это снова был голос незнакомца, спрашивавшего дорогу.

Он снова снял-оторвал маску, и под ней было уже другое лицо. Такое же бледное, как и предыдущее, но мужское. Хмурое и строгое. Прямой нос, узкий подбородок и тьма в глазах.

– Д-доктор Доу?

Мужчина придвинулся и наклонился к Калебу. Он принялся его осматривать, словно проверял свою работу. Калеб очень боялся этого доктора. Энджи Уиткинс из школы рассказывал, что доктор Доу ставит опыты на детях, а еще что он зашивает одних лишь убийц и грабителей… И что даже те его боятся. Все эти иглы, ледяные пальцы, придирчивый характер. Когда доктор приходил к Калебу, тот так трясся от страха, что, если бы мама не держала его за руку и не твердила, что все будет хорошо, он точно прятался бы в шкаф.

– Это совершенно невозможно с научной точки зрения, – сказал доктор Доу неожиданно пустым и глухим голосом. – Это очень… очень странная наука. Я с ней незнаком.

– Я…– начал Калеб, – доктор…

Но тот его не слушал – он отстранился и вновь надел маску. После чего в очередной раз проговорил:

– Улица Кошмаров… Как мне туда дойти?

– Я не знаю.

– Как? Где этот дом?

– Какой дом?

– С тайнами…

– Я не знаю никаких тайн…

– Министерство Тайных Дел.

Калеб затряс головой. Он почувствовал, что не может дышать. Голос из-под маски превратился в шипение.

– Улица Кошмаров. Как мне дойти?

– Я…

Сидящий на краю его кровати снова снял маску. Под ней больше не было человеческого лица. Теперь там оказалась черная морда твари, огромного насекомого. Узкая и лоснящаяся морда… гладкий лоб, переходящий прямо в подбородок, из которого в свою очередь росли два коротких волосатых усика. По бокам морды чернели круглые глаза без зрачков, между усиками зияла круглая пасть, полная игольных зубов. Это была блоха. Гигантская блоха в пальто.

Тварь открыла пасть, и на красный шарф закапала тягучая желтая слюна.

– Я сожрал столько детей…– прошипела блоха, – столько детей… В этом городе не осталось ни одного приюта. Мои куклы спрашивают меня: «Хозяин, почему в Габене нет ни одного детского приюта? Куда делись все сироты?». Все дело в том, что Гудвин сожрал всех сирот, но никто не заметил. Слепота и равнодушие… Я так их… люблю… просто обожаю…

Блоха наклонилась к мальчику, ее пальто распахнулось, и под ним обнаружилась еще одна пара конечностей – две покрытые мерзкими волосами черные блошиные лапы. Калебу стало так страшно, что он дернулся изо всех сил, пытаясь отстраниться…

Он рухнул с кровати, завопил и проснулся.

Дверь распахнулась, и в нее вбежал перепуганный папа. Он увидел, что сын лежит на полу, жалко и безвольно шевеля руками. Он подбежал к нему, поднял его и положил на кровать.

– Папочка…– прошептал Калеб. Все его лицо было мокрым от пота и слез. Он задыхался.

– Что случилось, Калеб? Что случилось, малыш?

– Г-где он? К-куда он делся?

Папа ничего не понимал. Он сам был перепуган – неужели он снова это допустил?! Неужели он снова позволил кому-то навредить его сыну?! Его рот искривился, он принялся нервно ощупывать лицо Калеба, взял его ладошку в свою руку, обнял мальчика крепко-крепко. Сын тяжело дышал, но никакого недомогания, кажется, не испытывал.

– Кто? – спросил папа. – Кто делся?

– Х-хозяин…– прошептал Калеб.

Папа отпустил его.

– Какой еще хозяин?

– Кукольник Гудвин.

Папа сжал зубы, быстро оглядел комнату. Поднялся на ноги. Заглянул под кровать, открыл дверцы шкафа. Никого не обнаружив, он вновь поглядел на Калеба. Мальчик сидел на кровати, совершенно перепуганный. Да и сам он был взволнован не на шутку, но правда была в том, что в комнате действительно никого, кроме них, не было. С одной стороны Джонатан меньше всего хотел, чтобы проклятый Гудвин был сейчас в детской, но с другой… он так хотел его придушить.

– Ты просто заснул, малыш, – сказал папа и подошел к Калебу. – Это просто дурной сон. Его здесь не было. Просто сон…

– Но мне п-показалось…

– Не бойся, малыш, мы с мамой не подпустим его к тебе.

– Он хотел… хотел…

Папа подошел к окну, выглянул на улицу. Внизу все было как обычно. Непримечательная габенская осень…

– Что он хотел?

– Он спрашивал про ми-министерство. Министерство Тайных Дел.

Папа удивленно обернулся.

– У нас нет такого министерства.

– Мне приснилось, – едва не плача проговорил Калеб. – Мне постоянно снится… Я боюсь спать…

Папа глядел на него совершенно бессильным взглядом. Он ненавидел себя за то, что ничем не мог помочь сыну, за то, что не мог никак облегчить его муки.

– А доктор Д-Доу не даст мне что-нибудь… чтобы спать без снов? Ты можешь у него спросить?

– Я пойду узнаю, сын. Прямо сейчас. Мы с мамой напишем ему. – Папа направился к двери. Он уже почти покинул детскую, когда Калеб негромко произнес, глядя в потолок:

– Марджори мне все уши прожужжала об этих куклах.

Папа замер и обернулся.

– Что?

Он сперва не понял, что именно услышал. Фраза Калеба ничего для него, вроде бы, не значила, хотя где-то он все же слышал нечто похожее и… и тут он вдруг вспомнил. И холод пробежал по его спине.

– Моя Клотильда вся обзавидуется, – сказал Калеб, по-прежнему не сводя глаз с потолка.

И тут папа все понял. Он даже рот раскрыл от нахлынувшего на него осознания. Руки его непроизвольно поднялись к вискам. Он потер их и несколько раз моргнул, пытаясь унять взбесившиеся мысли.

– Откуда ты знаешь? – спросил он дрогнувшим голосом. – Где ты это услышал?

Калеб будто очнулся. Он повернул голову и поглядел на папу.

– Что? Что такое, папочка?

– То, что ты только что сказал. Где ты это услышал?

– Я не знаю… мне приснилось. Мне снится много чего плохого. А что такое, папочка?

Но папа не ответил и вышел за дверь.

Дом № 24 по Каштановой улице снова наполнился шумом.

Джонатан кричал. Марго пыталась его успокоить, но он будто бы обезумел. Он все говорил о каких-то странных вещах, о том, что все связано, о том, что все произошло не случайно, что его… их семью выбрали заранее.

Марго пыталась его утихомирить, напоминала ему, что в доме больной ребенок, но он и не думал успокаиваться или хотя бы понизить голос.

– Это Лейпшиц-старший! – вопил Джонатан и мельтешил по гостиной, задевая предметы. – Это все он! Он с ними! Это заговор! Он намеренно задержал меня в конторе в тот день, чтобы я не успел в «Тио-Тио» до закрытия!

Марго ходила следом за ним как тень и возвращала опрокинутые и сдвинутые вещи на место.

– Он и прежде тебя задерживал, – напомнила она. – Мистер Лейпшиц-старший – просто строгий и дотошный начальник и все…

Но Джонатан ее будто не слышал.

– Точнее, я так думал! – продолжил он мысль на оборванном месте. – Но те дамы из трамвая тоже с ними заодно – они обманули меня: знали, что я подслушиваю. Нет! Они намеренно говорили громко, чтобы я не мог их не услышать! Лгуньи! На деле «Тио-Тио» работал допоздна! Я узнал! Мадам Фрункель не закрывалась в тот день до десяти вечера – у нее были чаепития с куклами!

– Может, они что-то напутали…– Марго принялась собирать с пола газеты и письма, которые разлетелись по сторонам, когда Джонатан задел коленом журнальный столик.

– И знаешь что? «Детские манатки Монти» работают. Монти не разорился! Это все вранье! И констебль на углу Бремроук и Харт – это вовсе не констебль! Все дело в усах, понимаешь? В усах! На том углу обычно стоит мистер Домби – у него пышные усы, а у того их не было! Он подставной! Я говорил сегодня с мистером Домби! И знаешь что? У него – усы!

– Подставные констебли в Габене? Что за чушь несусветная! Может, мистер Домби просто пошел к цирюльнику, сказал ему «Как всегда!», и уснул в кресле – такое часто случается: ты вот всегда спишь у мистера Грэма. А цирюльник перепутал его с другим констеблем-«Как-всегда» и гладко его выбрил, тот проснулся, ужаснулся и заставил выдать ему средство для ускоренного роста лицевой шевелюры. Теперь он снова с усами…

Было ясно, что Марго шутит. Вся ее история с путаницей была глупой до невозможности – так считал ее муж. И вообще – все это значило, что она не воспринимает его подозрения всерьез.

– А еще я был на углу Бремроук и Фейр – там нет никакого указателя! – раздраженно продолжал Джонатан. – Его поставили специально для меня! Все это связано!!! Меня вели, как по ниточке, в эту проклятую лавку! Все сходится! Они все в сговоре! И эти полицейские, которые сюда заявились и не стали ничего расследовать! Тупоголовые бездари! Теперь все ясно! Конечно, они не стали бы ничего искать и никого обвинять, если сами они заодно с проклятым кукольником! Как же я был слеп! Как же я был глуп… Я их разгадал, раскрыл! А мистер Граймль… он пропал – я тебе не рассказывал – боялся, что ты расстроишься.

– Так, постой-ка, – решительно прервала мужа Марго. – Что еще за мистер Граймль?

– Это частный сыщик с площади Неми-Дрё, он обладает богатым опытом негласного наблюдения, репутацией профессионального обнаружителя пропавших вещей и людей, а также цепким бульдожьим характером. Я нанял его, чтобы он выяснил, что происходит, и он решил проникнуть в «Лавку игрушек мистера Гудвина». Так вот, он пропал! С того момента, как дверь лавки игрушек за ним закрылась, больше о мистере Граймле я ничего не слышал… Ты смотришь на меня так, как будто я с ума сошел!

– Может, так и есть? – тихо предположила Марго. Она слушала Джонатана, и ей действительно стало страшно – он уже не ограничивался угрозами, а перешел к решительным действиям! Нанял какого-то сыщика, велел ему шпионить за кукольником! Для нее это известие было, словно принять ванну, полную канцелярских кнопок.

– И трамвай сломался не случайно…

Все это было уже чересчур. Она покачала головой, преградила ему дорогу, взяла его за руки.

– Только послушай себя, Джонатан! – Марго была не на шутку взволнована. – О чем ты говоришь? Может, еще и штормовое предупреждение было подстроено? Ну, чтобы город был пуст, и никто не помешал планам коварных заговорщиков?

Глаза Джонатана округлились. Он услышал ее словно впервые.

– Конечно! – Его осенило. – Как я сразу не догадался! И туманный шквал! Они все заодно!

– Успокойся, Джонатан. Прошу тебя! Так больше не может продолжаться! До чего дошло! Ты уже каких-то сыщиков нанимаешь! Забудь об этом. Давай попытаемся жить дальше. Просто жить дальше.

– Как будто ничего и не было?! – возмущенно воскликнул он. – Как будто они не изуродовали нашего ребенка? Как будто они не изуродовали нашу семью?

– Да. Как будто они не изуродовали нашу семью.

– Он даже не может спать спокойно. Ему все это снится…

Марго, не отпуская его руку, схватила с каминной полки склянку с зеленоватым порошком и ткнула Джонатану под самый нос:

– Доктор Доу прислал «Сонный сон от доктора Слиппинга». Он избавит его от кошмаров. Может, и нам с тобой выпить немного этого порошка? Нам не помешает выспаться…

– Нет, – сказал Джонатан и высвободился из рук Марго. – Я высплюсь только тогда, когда этот мерзавец ответит по заслугам. Когда они все ответят по заслугам…

Калеб сидел на лестнице, слушал весь этот спор, и в какой-то миг его губы тронула едва заметная улыбка.

Это определенно был сон. Было что-то в нем такое… с гадостным привкусом. Не зря Марго показалось, что чай, который она выпила после обеда, какой-то странный. Несмотря на отчаянное желание, сама она не сыпала в него «Сонный сон», а больше в доме некому было ее усыпить: Джонатан ушел куда-то, хлопнув дверью, а Калеб… ну не Калеб же, в самом деле, подсыпал ей снотворное…

В этом своем сне Марго как обычно сидела в кресле напротив окна, глядела на улицу. Прохожие торопились по своим делам. Проехал на служебном самокате констебль, гудя в клаксон, после чего улочка снова погрузилась в монотонное тремпл-толльское жужжание.