Текст книги "Путевые знаки"

Автор книги: Владимир Березин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Мы однажды поднялись в верхний вестибюль "Нарвской", и он принялся молиться вслух, как будто в храме. Оказалось, что он молится Отцу нашему Сталину и Брату его Кагановичу. Я спросил, обводя рукой полуразрушенное помещение:

– А это вообще что?

– Это капище. Тут стоял Сталин. Ты посмотри. Он жестом гида повел рукой по кругу, и я увидел, что все изображенные здесь у стен персонажи смотрят в центр, в зияющую пустоту, на месте которой явно раньше что-то было.

– И что? Тут был Сталин?

– Ну да. Только Сталин не был. Он всегда есть. Он в своей книге так и написал: "Если люди доброй воли соберутся где-нибудь на митинг, то я буду между ними". А тут еще и место удобное, сюда приходят молиться. Приходят еще в центр. У нас там еще один памятник Сталину стоит.

– С верблюдом?

– Ну да, видишь, сам об этом знаешь. У нас есть еще место для молитв на Ржевке, но туда сложно добраться. А оттуда молитвы вернее доходят.

– Сталину?

Я перестал понимать Хаммера.

– Ну а что ж тут такого? И Ленину молились. Где-то церквей полно, а у нас это. Сталин вообще любил рабочих людей, а у нас тут пролетарские районы.

– Да человек-то был так себе.

– Много ты понимаешь! Я-то знаю, что ты просто не в теме, из дальних московских краев. Но ты это нашим верующим скажи, я погляжу, что от тебя останется. Ты вот был на "Новокузнецкой"? А на "Кропоткинской"?

– На "Кропоткинской" был только в детстве. А на "Новокузнецкой" я был, но недолго. Ничего особенного, но темно очень освещение там тусклое, а народ странный. Говорят, что станция эта очень нехорошая, да только я не знаю, в чем дело.

– Так я тебе, Саша, скажу, в этом и заключена разница между Московским метрополитеном и питерским. Они раньше оба были имени Ленина, но внутренне они совсем разные. И не верь тем, кто скажет, что вся разница в том, что у нас, в Питере, метро более глубокое, чем в Москве. Это все правда, конечно, но дело не только в глубине. Несмотря на то, что у нас все станции, как правило, глубокого заложения, мутантов у нас не меньше, и проблем из-за плывунов гораздо больше. Вон инженеры как рэкетиры нас постоянно доят, разводят на плановые и внеплановые услуги.

Хаммер пустился в рассуждения: дело, дескать, в том, что весь их метрополитен построен после Сталина, а московское метро пережило перемену идеи.

– Ты пойми, Саша, каждая из значимых исторических эпох оставляет после себя сооружения, присущие только ей одной, вдохновенно вещал он. Пирамида Ленина, сталинские барочные дворцы и высотные здания суть сооружения, привязанные к определенному стилю, немыслимому в другой эпохе. Московский метрополитен тоже мистический символ. Люди десятилетиями ездили в нем, не понимая, как они пропитываются мистикой архитектуры метрополитена, не понимая, что они начинают говорить не с попутчиками, а со статуями на станциях… По-моему, обычно на стены станций пассажиры не смотрели, у пассажиров других забот более чем достаточно. Я вот видел старые фотографические альбомы со снимками, сделанными ночью на станциях. Ночью снимали, чтобы было поменьше народу и можно сделать выдержку побольше. Но такая съемка с большой выдержкой сыграла странную шутку со зрителем на фотографиях там повсюду странные прозрачные тени, сквозь которые просвечивает мрамор колонн. Для нас остается загадкой, кто они? Но, быть может, именно эти прозрачные существа символ социалистического человека?

Я стал сомневаться в здравомыслии Хаммера. Глупости какие-то, призраки… В автомат Калашникова я верил. В электрогенераторы тоже. А вот верить в призраки мне не было никакой нужды.

– Слушай дальше, – продолжал приятель Кролика. – Ты должен помнить, что символом нового мира стало именно это транспортное сооружение, станция на пути к светлому будущему. Темнота густа, не видно света, ни вперед, ни назад нельзя ему видеть. На десятом поприще стал выход близок, на одиннадцатом: поприще пред рассветом брезжит. На двенадцатом поприще свет появился. Поспешил он, рощу из каменьев увидев: сердолик плоды приносит, гроздьями увешан, на вид приятен. Лазурит растет листвою. Плодоносит тоже, на вид забавен.

– Что это?

– Это сказание о Гильгамеше, который проходит подземным путем бога Солнца Шамаша. Ты понимаешь, что это о предчувствии выезда метропоезда из тоннеля к перрону станции? Ну, помнишь это ощущение?

– Смутно помню.

– Но еще важно и другое: в московском метро всюду следы древнейших цивилизаций. Первый из них это тема зиккурата, ступенчатой башни, которая отводилась главному сооружению страны асимметричному зиккурату-мавзолею на Красной площади. Ты помнишь, что он асимметричен?

Я ничего такого не помнил, но на всякий случай кивнул.

– Черты ступенчатой пирамиды есть и в высотных зданиях Москвы.

– Здания-то сохранились?

– Некоторые точно сохранились. За все не скажу. Так вот, сталинские высотки по форме, точь-в-точь как и зиккураты Двуречья, были опорными точками перспективы города. Такой же силуэт имеет наземный вестибюль "Динамо"…

– "Динамо", -ностальгически протянул я, вспомнив все то, что у меня было связано с этой станцией.

– А ты всматривался в барельефы и узоры станций с древней глиптикой? Это ведь парчовый узор вавилонских печатей-валиков. Если попадешь еще раз на "Новокузнецкую", то увидишь, что станцию будто прокатали гигантским валиком, фигуры там повторяются периодически из сюжета в сюжет. Ведь ты не будешь спорить, что древний тип шумерского государства это, конечно, прообраз государственного устройства СССР накануне Второй мировой войны. Парусообразные колонны станции "Кропоткинская" точно повторяют колонны в Египетском дворике находящегося радом музея. Но тут начинается самое интересное: прямоугольное пространство островных станций первой очереди это внутренность, интерьер погребальной камеры. Только к погребальной камере приделаны рельсы и открывается дорога к светлому будущему. То есть в страну мертвых! А наши гермоворота? Это вообще символ перехода из одного царства и другое, очевидно же! Но тут-то и произошел излом. Я даже скажу, когда именно это случилось, в 1943 году. Тогда у нас в армии были введены погоны и, да будет тебе известно, чуть было не ввели эполеты. Сталин сменил свой защитный френч на белый с золотом китель и стал похож на нашего последнего императора.

– Ну да, – встрял я, – а людей, которых судили до войны за русский национализм, после нее начали брать повторно с формулировкой низкопоклонство перед Западом.

Но Хаммер меня не слушал и не услышал.

– Все дело в Коминтерне! – запальчиво воскликнул он. – С исчезновением Коммунистического Интернационала исчез и старый дух метро. Свершился, так сказать, переход со станции "Комсомольская-радиальная" на станцию "Комсомольская-кольцевая". Ни одна из построенных в предвоенные годы станций не была национальной по духу. Зато "Киевская" и "Белорусская", названные так по одноименным вокзалам, то есть станции, открытые после войны, уже украшены украинским и белорусским орнаментами, панно с соответствующими сюжетами, плафонами и скульптурой. Империя как наследница прежних империй, вот что там было. А вот у нас в Питере все открылось после смерти Сталина, и оттого никакого перелома не было, у нас все проще. У нас город строгий и простой. Все, что нам осталось, это место…

Не только Хаммер, но Кролик рассказывал мне и куда более странные вещи. Рассказывал он о том, что все боятся выходить на поверхность в "Автово", потому что там живут мутанты особого рода, похожие на боевых бегемотов. Я переспросил, и Кролик настаивал на том, что они походят именно на "боевых бегемотов", беспощадных и страшных. Самое ужасное в них было то, что никто не знал их повадок, никто так и не выяснил, что нужно этим существам, которые могут довольно долго сидеть в развалинах, а потом вдруг срываются с места и несутся по улице, давя своих и чужих.

Рассказал он и о том, что недавно возникла в Питере группировка "северных ниндзя", что они обчистили Кунсткамеру и пытались драться с автоматчиками кировской бригады с помощью антикварных мечей. Ниндзя тут же выкосили, но мечи, которыми все заинтересовались, пропали бесследно. Война с кировскими разгоралась. В какой-то момент они решились на наступление. Кировские договорились с военными с секретных объектов под заводом. Военных я понимал, кировские у них были под боком и вполне предсказуемы, а летуны мешали всем. Поэтому военные, обдумав ситуацию, вошли с рабочими бригадами в альянс и пропустили кировских через свою территорию.

Днем раньше я был в этом заложенном тупике и обратил внимание, что между камнями кладки там отсутствует цемент. Но я был никто, да и бандитов особенно не считал своими. Только имя отца держало меня здесь, а не товарищеские чувства. И ни с кем я не поделился сомнениями. И вот ночью кировские аккуратно разобрали кладку и пошли вперед. После короткого боя нас прижали к границе станций, и даже мне, человеку стороннему, пришлось взять в руки оружие. Я с моим обострившимся слухом мгновенно оглох бы от выстрелов, если бы не беруши. И про себя я сказал спасибо Кролику, улестил.

Вокруг грохотало и визжало железо – это был нерабочий тоннель, в котором не было ничего, кроме мусора и мотовоза с платформой. Прикрываясь этим мотовозом, кировские пошли на нас в атаку. Там стояли старые самодельные гермоворота, запертые каким-то предателем. Кролик было попытался их открыть, но механизм заело. Кабели тут давно сгнили, да и вряд ли электропривод был напитан. Кролик начал крутить баранку ручного привода, но тут-то его и достали. Я стоял совсем рядом и увидел, как разрывается его летная куртка на спине, будто изнутри кто-то хочет пролезть наружу через коричневую кожу. Только потом мне в глаза плеснуло кровью, а в ноздри дало горелым. Кролика мне не очень было жаль, но все же он был одним из немногих, с кем я мог говорить о чем-то, кроме жратвы и быта. И теперь стало ясно, что в черную тьму тоннеля пролез маленький для всего человечества, но огромный для всех для нас пушной зверек и, поводя носом, выбирает, с кого из нас он начнет. Пришло время убивать, и мне нужно собраться. Я лег за стопку каменной плитки и выделил медленно идущих к нам победителей.

Вот как я изменился с момента начала путешествия. Плавно, как меня учили, я подвел мушку к шее идущего вторым. Именно вторым, потому что первый обязательно обернется на звук.

Так и вышло, и вторая пуля была для него. Но тут я немного не рассчитал, и она вошла чуть ниже, чем я хотел.

Вот я и убил человека, даже двух. Я думал, что буду долго прислушиваться к этим ощущениям внутри себя, к тому, как изменяется сознание после того, как впервые убиваешь. Но ничего я не почувствовал, кроме удовлетворения от точного попадания. Так я радовался, когда точно попадал в цель из рогатки. И тут то же самое, это были враги, мы сошлись в бою, и я их положил. А сейчас, может быть, положат меня и потом меня съедят тоннельные крысы, у которых не будет на шее розовой ленточки.

Я попал, попал, попал! И два тела создали помеху для наступающих, а это нам и было нужно. Вот только летуны, может, когда-то и поднимались в воздух, во что я не верил, но стреляли они отвратительно.

Стрелять в тоннелях всегда очень страшно пули рикошетируют от ячеистых тюбингов, совершенно невозможно понять, откуда стреляют. И летуны били очередями, особенно не целясь. Воздух наполнился свистом пуль и треском крошащейся тюбинговой крепи. Страшно представить, что было бы, если бы тюбинги были чугунными.

Вот кировские были куда более страшными бойцами хуже вооруженными, отвратительно подготовленными, но удивительно бесстрашными. Летуны стреляли куда меньше, сразу распределив цели, но кировских все же было куда больше.

Нормальный такой Сталинград происходил вокруг меня, и бойцы той стороны были в таких же коротких ватниках, что я видел на картинках в старых книгах. На правильной ли я стороне? И вообще, есть ли тут правильная сторона, вот это мне было совершенно непонятно. Ясно только одно: нужно увидеть отца, а там все станет понятно.

Потом они двинули вперед мотовоз, откуда в нашу сторону сразу же забил короткими очередями пулемет. Тут, понятное дело, все стало просто: кто кого подсветит первый, тот и выиграл. Яркий свет фар слепит, и ты превращаешься в жалкого зверька, мечущегося в луче прожектора. Двум летунам, что выбежали вперед, тут же разнесли их бестолковые головы. Я впервые видел, как разлетается человеческая голова. Как мяч с водой, который лопнул при ударе. Тут кто-то из более или менее хладнокровных летунов остановил мотовоз очередью по фарам. А я пока прятался.

"Спокойно, еще спокойнее, я, конечно, уже не тот мальчик, что бредил об отсутствующем отце, но все же это ваша кровавая бойня, а не моя кровавая бойня. Ну, бойня, но не надо уж увлекаться. "Всякая критика должна быть в меру", как сказал начальник станции "Сокол" на Встрече со свинарями", – уговаривал я сам себя.

Но все кончилось довольно быстро летуны, наконец, застрелили машиниста чужого мотовоза, и, падая, тот нажал на реверс. Мотовоз пошел понемногу обратно, и кировские побежали. То есть они как бы побежали, но в тоннеле сработали заложенные накануне осколочные мины, и те, кто бежал быстрее всех, уже веря в спасение, превратились в решето. Летуны побежали по тоннелю на соединение со своими товарищами, среди которых был и мой отец, разумеется. Наконец я увидел отца издалека. Я смотрел в его спину, обтянутую форменным кителем гражданской авиации. Я узнал ею сразу. Но вот он повернулся и, увидев его в профиль, я вдруг засомневался. Зачем это все, вдруг это не он?

Я всегда верил, что смогу найти отца. Отец был большой и красивый, так я думал о нем в детстве. Сейчас я понимаю, что он не был по-настоящему красив, рост был у него небольшой, но главное, он был очень умный. Ума ему было не занимать, и я не верил, что такой хитрый человек, как мой отец, может пропасть даже в этом аду. "Но нет, это обязательно он",– решил я, наконец.

Ведь об этом я молил несколько лет тех богов, что были под рукой. Сбылись все мои мечты, но я не был счастлив, потому что то, что началось потом, было хуже войны.

Расправа над кировскими вершилась прямо в тоннеле, в незримой демаркационной линии между станциями, превращая врагов в путевые знаки для вероятных гостей. Я так понял, что место было выбрано именно в показательных целях. Для удобства пленных поставили на колени. Летчик сам стрелял в затылок побежденным. Я привык, что в подземных войнах пленных не берут, но в жизни такое видел впервые. Банг! и новый пленный валился на сторону. Банг! падал другой.

Но нет, это не мог быть он! Отец был хитрым, он любил розыгрыши, но никогда не был жестоким убийцей.

Я смотрел на предводителя в синем кителе с золотыми шевронами, и узнавание понемногу покидало меня, как отступает вода в море при отливе. Теперь он сидел на передней площадке трофейного мотовоза, свесив ноги, и курил какой-то невообразимый их местный самосад.

Нет, это был не он! И счастье заполнило меня. Нет, это не отец, и поиски мои снова будут казаться бесконечными. Нет, даже наверняка я ничего не найду, да только это лучше, чем иметь отца-людоеда.

Надо было уходить, но оказалось, что это не так просто. Я бежал на север по тоннелю, но успел дойти только до знака "Граница станции". Меня поймали там, и огромный сибиряк, с которым мы только что плечом к плечу дрались с кировскими, связал мне руки за спиной. Он ухмыльнулся: "Шаг вправо, шаг влево – попытка к бегству, прыжок на контактный рельс – провокация". И меня погнали к Летчику.

– А с этим что делать?

Летчик недоуменно посмотрел на своего подручного.

– Ну, типа, новенький на волю хочет. Без спросу ушел. Я объяснил, конечно, что от нас не уходят, но он…

– Пусть идет, – и снова затянулся своей вонючей папиросой.

Нет, это был не он. Точно-точно. И я пошел в сторону "Балтийской" без всякой надежды встретить своих. Собственно, совершенно было непонятно, кто теперь для меня "свои". Владимир Павлович наверняка свалил, а уж в том, что Математик с Мирзо уже на пути к Москве, у меня не было никаких сомнений.

Да только на деле оказалось все по-другому.

Я увидел странный, еле угадываемый в темноте силуэт человека, выглядывавшего из сбойки. Это был Владимир Павлович, он помахал мне рукой. Математик со своим адъютантом пошли на разведку наклонного хода, а Владимир Павлович остался ждать меня в сбойке между тоннелями. Наши наниматели предложили было трогаться без меня. Я им действительно был не нужен, это Владимир Павлович был у нас железнодорожный спец, а моя летная карьера кончилась, ни к чему я им был, разве что кинуть врагам под ноги, если нас кто-нибудь будет преследовать.

– "Вперед! кричал наш лысый математический друг. А я ему так: "А пошел на…", и сам себе удивился, ведь я отвык ругаться за двадцать лет. Причем я-то знаю, что ругань просто не приводит ни к какому результату.

Я понимал, о чем говорит Владимир Павлович. Бывают минуты усталости и напряжения, когда люди забывают обо всем, чему их научила цивилизация, и такая минута наступила у Владимира Павловича, хотя ни разу я не видел его раздраженным.

– Они еще помахали у меня перед носом стволами, но я сказал: "Стреляйте! Наконец-то мне представился случай разбить вам нос, прежде чем меня пристрелят. Начинайте, слюнтяи поросячьи!"

Последние слова совершенно не вязались с видом Владимира Павловича, и я решил, что они откуда-то из его прошлой жизни. Мы как бы почуяли волю, словно двое слуг, что понемногу поняли слабые места господ.

Одним словом, Математик с Мирзо проглотили бунт на корабле и ждали меня, чтобы идти на Васильевский остров.

Мой товарищ замолчал, видимо, ожидая, что я расскажу. Но я, медля, сел прямо на бетон, придумывая ответ на понятный, но неозвученный вопрос. Но никто ничего не спрашивал. Владимир Павлович, видимо, догадался, что если я ничего не говорю, все так плохо, что и рассказывать больно.

И он был прав. Как было написано в каком-то журнале, что я читал в детстве: "Лучше жевать, чем говорить". Эти слова вылетали на картинке у человека изо рта, и его выбор был ясен.

И, вспомнив этот рисунок, я произвел осмотр консервов мешках и в одной из них обнаружил банку с холодными бобами, перемешанными с большими кусками свинины. Я поманил Владимира Павловича и начал молча жрать. Ложка была с длинной ручкой, одна на двоих, и мы поочередно за пускали ее в кастрюлю. Я был совершенно убежден, что ни когда в жизни не пробовал ничего лучше, и это тоже было по вкусу похоже на рассказ в одной из тех книг, что я читал детстве.

– Мамой клянусь, – с полным ртом пробормотал я, – только тут стало понятно, что такое настоящая "большая жратва".

Математик и Мирзо появились в самый разгар нашего приятного занятия.

– Что нас задерживает? – спросил Математик недовольным голосом. – Тронемся мы когда-нибудь или нет?

Вместо ответа Владимир Павлович зачерпнул ложкой бобы, облизал ее и передал мне. Мы не произнесли ни одного слова, пока банка не была вылизана дочиста.

– Ну, ясно, мы тут балду пинали, – сказал я, утирая ладонью рот, – Ничего не делали. И конечно, мы опаздываем. И все это по моей вине. Правда-правда, я понимаю.

Пока мы шли вдоль путей, Владимир Павлович объяснил ситуацию. Оказалось, что Математик с товарищем так и не нашли девушку, что искали, а девушка была им нужна позарез. Все-таки чувство родства было у Математика, зря я в нем сомневался.

Мы жили в странных помещениях "Технологического института", сразу за мастерскими, поэтому сквозняки все время доносили до нас запахи пайки, горячего металла и какой-то химии. Место было неважнец, сырое, да и питание скудное.

И дни шли не слишком веселые, хоть я и радовался каждому. Дни страшные, голодные, когда дневная пайка сводилась к заметной горстке отвратительной толокнянки на лаваш. Но я любил, горько любил эту ужасную, хрен откуда взявшуюся, с каких йодистых и илистых берегов появившуюся, невскую сырость.

На стене Владимир Павлович указал мне табличку с указаниями. Там, на картонке с желтыми пятнами, значилось: "15 СВК в составе ГРД, ООД, 1/2СГ 2АЦ (это 2/7 КПТ), ГМЕХAT и 1 СГ без 1 зв. следует для выполнения СНАВР На ОНХ МАШ 32 в районе КПП 11, 12, 8 по выводу людей КЗ ПРУ13 и убежищ 10,11 и дальнейшей работы в ОП ОМП согласно приказу НГО ОНХ-2".

– Что это за галиматья? – спросил я.

– Это не галиматья, – отвечал Владимир Павлович, – это Совершенный новый язык, сейчас почти утерянный. Я и то не помню все слова. Вот ОНХ это объект народного хозяйства, ПРУ противорадиационное укрытие, СВК сводная спасательная команда. СНАВР срочные и необходимые аварийно-восстановительные работы. А вот из чего у них состояла команда, я и не понимаю. Вот ГМЕХАТ это что-то механизированное… Нет, не помню. В общем, "в восемь радиационная тревога, в девять начинаем полную эвакуацию". Двадцать лет, значит, висит, а может, и все сорок, судя по "народному хозяйству". Никуда не делась, а где эти спасательные команды, где этот объект народного хозяйства номер два?

Но за то время, пока я вел свои, слава богу, неудачные поиски, Математик вел свои, и они были куда более перспективны.

Оказалось, что Математик нашел ссылку на какого-то Ваську, который мог знать таинственную девушку. Ему объяснили, что Васька это Васильевский остров, да только и тут он проявил настойчивость и нашел возможный адрес девушки. Ему кто-то помогал из местных, и сдается мне, небескорыстно.

Владимир Павлович демонстративно поинтересовался местом, куда предстоит держать путь. Я его про себя одобрил, теперь я уже много чего узнал о подземном Петербурге: и об огромных городах, и об анклаве мусульман на севере, которые жили у Озерков и Коломягах. В Курбан-байрам, кстати, запах баранины доходил до "Петрогадской". Я узнал о войнах за запретный товар на "Улице Дыбенко" и о мрачных Блокадниках, существах, что жили вечно и понемногу стали оракулами и судьями. В общем, довольно я узнал, например, что есть масса мест, куда чужак, едва сунется, сразу превратится в экспонат Кунсткамеры. Только плавать будет не в спирте, а в подземных реках. И Владимир Павлович настойчиво спросил:

– Какой точно адрес?

Математик показал ему какую-то бумажку:

– Пятая линия, девяносто семь, одиннадцать.

И вот мы поехали на "Василеостровскую", долго и путано пробираясь вперед. Утром Математик снова сверился с бумагами и картами. Он несколько раз всмотрелся в магическую бумажку, на которой по-прежнему значилось "5-я линия (тут была непонятная закорючка), 97 11". Но, скосив глаза, я видел, как недоверчиво он на нее смотрит, будто цифры за ночь могли поменяться местами.

Мы вышли с "Техноложки" и, когда начали торговаться за дрезину на "Сенной", прямо из тоннельной темноты к нам вышел Семецкий. Лицо у него было одухотворенное, и я понял, что он рвется прочитать нам новое стихотворение. Читать ему не дали, но на дрезину взяли. Дрезина ехала медленно, и я лениво смотрел, как вьются по стенам десятки проводов толстых и тонких, да мелькают путевые знаки. Всю дорогу сюда я двигался сначала по путевым знакам своих снов, а потом по путевым знакам метрополитена, да все счастья не нашел. И знаки-то оказывались фальшивыми я вспомнил перечеркнутый круг в тупике перед заложенным тоннелем, говорившим, что это, собственно, тупик. А потом тупик оказался как раз проходом, из-за которого пошла вперед кировская братва.

Владимир Павлович сидел рядом, нахохлившись, как больная птица. Вдруг он встрепенулся и сказал:

– А знаешь, в чем главное сходство Москвы подземной и подземного Питера? А вот в чем тут воздух один и тот же. На поверхности он разный, там всякие бордюры с поребриками, подъезды с парадными, а внутри так одна атмосфера. Это, Саша, социальная атмосфера осажденного города, где разница между богатством и нищетой заключается в обладании куском конины…

Это были странные слова, ну откуда взяться у нас конине? Наверное, он хотел сказать свинины.

Но, несмотря ни на что, мы передвигались с удобствами и добрались до "Василеостровской" довольно быстро и вот уже стучали в двери внутреннего периметра перрона. С официального разрешения хозяев поднялись на поверхности никого не таясь.

Мы сразу же нашли гигантский заброшенный супермаркет, где разжились двумя тележками на колесиках. Рюкзаки были погружены в тележки, которые по разбитой мостовой ехали плохо, но все же это было лучше, чем тащить эту тяжесть на себе.

Мы дошли до конца 5-й линии, но обнаружили, что никакого 97 дома на ней нет и быть не может. Нумерация домов обрывалась раньше, и последним было здание какого-то завода, видимо, оборонного, судя по огромным металлическим бочкам, раскатившимся из его ворот. Бочки были из нержавеющей стали, почти не тронутые временем. Они лежали посреди улицы, похожие на секции секретных ракет.

– Стойте, вдруг осенило меня. А не может быть так, что это дом одиннадцать, а квартира девяносто семь. То есть наоборот, понимаете?

Математик понял меня мгновенно.

– Собираемся, – скомандовал он.

И мы, поднявшись, безропотно потрусили обратно. Наконец мы остановились перед искомым домом, огромным, уходящим в глубь квартала, с каким-то внутренним двориком. Дом выглядел удивительно обшарпанным и даже оброс неприятным фиолетовым плющом. Я вообще заметил, что тут довольно много было этого плюща, что рос он непонятно откуда, но опутывал целые кварталы. Но мне-то, обсыпанному пыльцой Царицы ночи, было не привыкать.

Мы поднялись на четвертый этаж и нашли квартиру. Оказалось, что какие-то гигантские апартаменты тут были нарезаны на крохотные комнаты. Оттого-то в адресе значилась цифра 97. Да только одна фальшстенка обвалилась, и дыра вела в соседнюю квартиру, совсем иную по стилю.

Это было жилище довольно странного человека, украшенное многочисленными пластмассовыми финтифлюшками, лепниной и позолотой такого радикально-химического свойства, что двадцать лет безвременья ее не брали. Даже манная на гнутых разлапистых ножках была золотой. Но тут я уж не знаю, что это было за золочение.

Семецкий опять сбежал в дальнюю комнату, как в доме на Австрийской площади. Ситуация повторилась в точности. То есть расстановка сил была та же: мы в засаде, а неизвестные аборигены были потенциальной добычей. И Семецкого точно так же заперли в дальней комнате, чтобы никого не спугнул, только тут он не мог вылезти в окно. В скалолазании он не был еще замечен. Меня поставили в угол на кухне, чтобы не мешался, а мне только это и было нужно. Я там как школьник, чуть ли не ковырялся в носу – это Математик искал своего родственника, а не я отца. Не мой был это праздник.

Хоть сидение наше в засаде повторилось, но совершенно с другим результатом.

Не навалился еще вечер, как мы услышали шаги. Те, кто поднимались по лестнице, явно ничего не боялись. Компания молодых людей ввалилась в квартиру, и как только они зашли все, Мирзо тихо прикрыл входную дверь. Перед нами, притаившимися в разных комнатах, бродили довольно странные аборигены. Были они молоды, вовсе не на какие отбросы общества не похожи, а напоминали скорее музыкантов из симфонического ансамбля. Все в черном, то есть в длинных черных плащах и широкополых шляпах. Они принесли в эту пустую квартиру какие-то мешки и, судя по всему, собирались тут ночевать. Кто-то зажег папиросу, и я понял, что это не табак, а какая-то трава. Плохо я знал, как пахнет конопля, а наверное, это все же была она.

И вот тут Математик вышел из своего укрытия и спокойно, но довольно громко позвал:

– Лена!

Одна из девушек сдавленно вскрикнула, а ее спутники замерли на месте. Один из черных стал выдирать из-под пальто какое-то оружие, но Мирзо прямо от живота дал короткую очередь, которая снесла молодого человека в сторону. Он упал на колени, из груди его бил прямой фонтанчик крови. Сердце выталкивало жидкость порциями, и оттого казалось, что он плюется на грязный пол. И вот он завалился, потеряв свою странную шляпу.

Видимо, я засмотрелся на это, потому что один из черных оказался неожиданно близко от меня. Ба! Да это была девушка, я сначала этого не понял, потому что она была высока ростом, а длинное пальто скрадывало фигуру. Своей шляпы она тоже лишилась, да только это ее не смущало. Она не подбежала, а как-то подпрыгнула ко мне и с размаху треснула мне кулаком в подбородок. "Вот это удар", подумал я, прежде чем она кулаком впечатала меня в стену. Сознания я не потерял по совершенно непонятной мне причине.

Эта сумасшедшая девка напоследок пнула меня ногой, рванула на себя дверь, оказавшуюся рядом, па которую я, признаться, не обратил внимания. Треснули ветхие обои, посыпалась штукатурка, и девушка, дробно стуча ботинками, ринулась вниз по лестнице черного хода.

"Ну ни фига себе, сходил за хлебушком…" как обычно говорил начальник станции "Сокол", рассказывая анекдот о том, как из-под мотовоза выкатилась окровавленная голова.

Голова у меня и правда почти отваливалась. В комнате ситуация между тем изменилась. Девушка рвалась из рук Мирзо и кричала непонятное:

– Лукас! Лукас!

Обращалась она, видимо, к убегавшей. Один из черных валялся, как и прежде, в центре комнаты, и под ним уже натекла довольно большая лужа черной жидкости. Второй полулежал в углу, не дергаясь, а Владимир Павлович стоял у стены, меланхолично насвистывая, будто все происходящее к нему никакого отношения не имеет. Математика не было видно. Я осмотрелся: мой затылок оставил на штукатурке небольшую, но хорошо видимую вмятину с расходившимися от центра трещинками. Потирая голову, я пошел к остальным и чуть было не стал очередной жертвой этого веселого мероприятия. Находившийся в прострации юноша, что сидел, скрючившись, вынул-таки ствол, какой-то старинный, изящный пистолетик, и пальнул не целясь. По странному стечению обстоятельств все сегодня хотели моей смерти. Пуля просвистела у меня над головой и сбила здоровенный кусок лепнины с карниза. Мирзо, практически не глядя, выпустил назад очередь, и молодого человека отбросило к стене. Он раскинул руки, как пришпиленная букашка крылья. Таджик подошел к нему и сделал контрольный выстрел. А потом повторил это с другим аборигеном. Не сказать, что мне это нравилось, но выбирать сторону в этой перестрелке не приходилось. После всего этого Мирзо вдруг резко и коротко ударил девушку по затылку. Она обмякла, и он туго спеленал ее шнуром, который достал из одного из бездонных карманов своей разгрузки. Мирзо вскинул девушку себе на плечо, как безвольную добычу, и понес через пролом в соседнюю квартиру.

Там, в пустой огромной комнате, нас ждал непонятно как сюда переместившийся Математик. Он сидел на табуретке. На коленях у него был все тот же гроссбух.