Текст книги "Лунная соната для бластера"

Автор книги: Владимир Серебряков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

А все остальное подождет до той поры, когда я вылезу из своей норы в Апеннинах. Будем надеяться, что Банко не обидится, если я задержусь (мы задержимся ) на недельку.

Когда я пришел в комнату, где остановились мы с Элис, девушка уже спала. Я тихонько разделся и лег рядом. Поначалу я думал, что не смогу заснуть рядом с незнакомым человеком – привычка чувствовать под боком тело именно Сольвейг казалась мне непреодолимой, но, к своему изумлению, отключился почти мгновенно, убаюканный ровным дыханием соседки. Ближе к рассвету я проснулся оттого, что Элис начала метаться во сне – наверное, приснился кошмар. Я обнял ее, и она затихла. Я полежал немного, стараясь не думать о прохладной коже под своими руками, и незаметно для себя вновь отключился – теперь уже до самого утра.

Глава 8. Арета

Встали мы рано, под бешеное дребезжанье, которое сьюд Лаланда почему-то называл «звонком». Я зевал, рискуя вывихнуть челюсть, и мечтал о пиргипноле. Будем надеяться, что спокойное, размеренное житье у алиенистов пойдет на пользу моим суточным ритмам, потому что я вовсе не горю желанием подсесть на «качели» стимулятор-снотворное. Слава всем богам, что у нас на Луне нет хотя бы часовых поясов, так отравляющих жизнь бедным обитателям нормальных планет. Несмотря на то, что между Аретой и Городом изрядная разница по долготе – Арета градусов на двадцать восточнее (не говоря уже о том, что находится не в южном полушарии, а в северном, но это к разговору о часовых поясах не относится) – время в них отсчитывается одинаково. Причина тут в медленном вращении Луны – когда между рассветом и закатом проходит две недели, измерять время по солнцу как-то нелепо. Оттого циклы имеют для лунарей вторичное значение, а часы – что на Эртсайде, что на Фарсайде – ставятся по Гринвичу. Когда меня откомандировали повышать квалификацию в Санлосане, я дня три доводил своего гида до бешенства, покуда не сообразил перейти на местное время.

– Предлагаю не задерживаться в здешних гостеприимных куполах, – предложил я, – а побыстрее отправиться.

Перекусили мы взрывпакетами на станции.

– Почему эта гадость так называется? – полюбопытствовала Элис, слизывая с пальцев крошки.

– В них больше перца, чем биомассы, – объяснил я, дыша ртом. – Иначе дрожжевой привкус не отбить.

– Зря я поддалась на вашу провокацию, – буркнула девушка. – В невесомости меня точно стошнит…

Я уже начинал находить некоторую прелесть в своем положении гида. Всю дорогу до Ареты – то есть десять минут, капсулы мы ждали дольше – я объяснял своей спутнице, почему космическая болезнь – это вредная выдумка для особо внушаемых туристов. Я не встречал еще ни одного лунаря, которого тошнило бы в невесомости. Возможно, дело в нашем низком тяготении.

Курортный городок Арета состоял собой всего-то из пяти-шести куполов, оседлавших один из отрогов Лунных Апеннин. Зал ожидания на станции был накрыт бесшовным экраном, демонстрирующим окрестные пейзажи, и Элис смогла воочию убедиться, что ночью на Луне действительно смотреть нечего. По одну сторону простиралась угольно-черная равнина, похожая на смоляной океан, по другую – тот же океан вздымался волной, затмевавшей небо. Даже звезды видны были плохо из-за внутреннего освещения на вокзале. Только светились далеко в горах бледными пятнами слаломные трассы; их, само собой, на ночь подсвечивали прожекторами – не закрывать же, в самом деле, курорт на полмесяца!

– И куда нам теперь? – поинтересовалась Элис, оглядываясь.

– В гости, – ответил я. – На лыжах кататься пойдем завтра. Сегодня, боюсь, времени не хватит. Только… не окажете мне одну услугу?

Девушка вопросительно подняла брови.

– Вызовите рассылку свежих новостей! – взмолился я.

– А почему вы сами не можете?

– Не хочу светиться, – туманно объяснил я. Ну не растолковывать же, в самом деле, что даже такая малость требует проверки личного кода.

Новости меня разочаровали. На Чжэнь-сюань-син[18]18
  пейзаж – каменистая равнина под грязно-зеленым небом


[Закрыть] отправилась крупная экспедиция Института прекурсологии[19]19
  панорама слепяще-белых корпусов у подножия золотой горы


[Закрыть] для исследования найденных в системе сооружений Предтеч[20]20
  картинки нет, что само по себе странновато, могли бы и показать


[Закрыть]. Экспедицию сопровождает многочисленный отряд работников Службы[21]21
  суровые лица голубцов


[Закрыть], чтоб, в частности, пресечь возможные нарушения в работе местной администрации. В альфанской системе введен в строй внутренний лифт Гея-Антея – первое сооружение такого рода в Доминионе[22]22
  раскадровка: план системы, соединенные красной чертой планеты, потом – реальная съемка, орбитальный лифт-терминал над Антеей, потом – представительный мужчина в типично альфанском комбинезоне, но черном и явно от-кутюрного фасона, вместе с обвешанным наградами колониальщиком разрезают традиционную ленточку


[Закрыть]. На Земле продолжаются попытки ограничить зону распространения арбора в Центральной Америке[23]23
  уже поднадоевшая некрохроника


[Закрыть]; остров Гаити[24]24
  карта


[Закрыть] полностью изолирован от мира до завершения естественного цикла болезни (понимай – пока зараженные не вымрут). Совет неприсоединившихся государств подал петицию в Верховный комиссариат Службы с требованием обеспечить справедливое распределение освободившихся в результате эпидемии территорий… Этот постинг я досматривать не стал. Трупоеды.

До алиенистского рега пришлось добираться пешком – транспортерных линий туда не проводили – и полтора часа блужданий по заросшим коридорам (кустарник по обочинам никто, как водится, не подстригал, а прохожих было недостаточно, чтобы постоянное шевеление заставило ветки расти куда-нибудь в другую сторону) отнюдь не улучшили мое настроение. А в сам рег я по привычке заходил с опаской – мало ли какая тварь на тебя кинется.

Элис алиенистские купола понравились. Она восхищенно утверждала, что тут «прямо как на Земле». Я не был с ней согласен – мои воспоминания о метрополии носили несколько иной характер – но высказываться не стал: ей все-таки виднее. Почти все три месяца, проведенные мной на Земле, я проторчал безвылазно в Санлосане, и, помимо местных достопримечательностей, запомнил только пугающе высокий потолок неба и сухое горячее марево над горизонтом. Даже хваленым земным дождем так и не смог насладиться: как-то раз с неба начали падать капли воды, крупные, как фасоль, но ударяясь о горячий силастик улиц, они тут же расходились быстро исчезающими пятнышками. Я ждал добрых полчаса, когда же, наконец, появятся лужи, но дождь прекратился, а луж все не было. Вот тогда я и плюнул на экзотику.

Нам, лунарям, еще повезло. Наши лифты не настолько загружены, чтобы не позволять нам иногда возвращаться в метрополию. Жителям той же альфанской системы или Новатерры, чтобы посетить родину предков, приходится копить всю жизнь и стоять в очереди до самой смерти. А ссыльным на Аверне не приходится ожидать и этого. В последние десятилетия Землю каждый год покидает сто, а то и сто пятьдесят миллионов человек, а возвращаются – единицы. Исход человечества из колыбели. Скоро в доменах будет жить больше народу, чем в метрополии. И то сказать – в радиусе пятнадцати парсек от Солнца лифтоносцы нашли сорок миров, пригодных для колонизации. Посылать корабли дальше бессмысленно – им потребуется человеческая жизнь, только чтобы добраться до окраин ойкумены. Нужно превратить централизованную систему лифт-связи в сетевую, посылать корабли-разведчики с окраин исследованного космоса, а для этого – рассредоточить население, разгрузить переполненную Землю.

Так появилась программа эмиграции. Так в учебниках пишут, что она так появилась. На самом деле первые лифты были запущены намного раньше, чем эта гениальная мысль зародилась в умах колониального начальства. Для того, чтобы теория Уилсона-Пенроуза претворилась в жизнь, потребовалось двадцать лет, и еще двадцать – для того, чтобы первый примитивный лифтоносец прибыл в систему альфы Центавра и обнаружил там не одну, а целых две пригодных к заселению планеты. На Земле в это время жило десять миллиардов человек.

Врет тот гад, что уверяет нас, будто правительства всерьез борются с перенаселением. Чем больше народу, тем легче управлять нищей, злобной толпой. Но чем больше жителей, тем больше и бунтарей. Бунтарей начали ссылать на самые похабные из новооткрытых миров – того, кто счел Миктлан пригодным для человека миром, я заставил бы самого там поселиться. Понимаю, он не знал, что корка этой пародии на планету рвется не хуже гнилого савана, а под ней – лед, вода и лудлы, но подумать-то можно было, что жить на спутнике газового гиганта ненормально! А самые приятные местечки, вроде Мундо-дель-Парадизо, застолбили те, кто в прежние века селился бы на Ривьере.

Организованная, форсированная, лихорадочная эмиграция началась намного позже – чуть менее века назад. За это время Землю покинуло два миллиарда человек. Три, не то четыре миллиона из этого числа осели на Луне – в основном сектанты или беглецы от правосудия (лунные коридоры все же приятнее – и пригоднее – для жизни, чем оледенелые равнины Тартара). Среди них были и родители некоего Миши Макферсона со своей группой генобмена. А также алиенисты, бахаисты, кришнаиты, уикканцы, дуэйнсиане, евангелисты и прочие, прочие, прочие.

Но вот что интересно – я никогда раньше не задумывался: а почему именно так проходит этот странный процесс? Почему в таком бешеном темпе, безоглядно, бездумно? Кто вообще позволил Комитету по развитию внеземных колоний превратиться во всемогущего монстра? Не верю я, что правительства локальные и региональные по доброй воле посадили себе на шею этакую гориллу. Так какая же сила дает Службе неограниченную власть? Захочет Служба – и враз будут урезаны квоты на выезд для непокорных. А с ними – и финансирование, и квоты на рождаемость. Я-то помню, отчего пятнадцать лет назад вдруг упал демсдвиг в Индии – за два десятилетия до этого взбунтовалась Калькутта. Все двадцать миллионов калькуттцев. Началось это, вероятно, приступом берсерк-психоза, но буйство мгновенно приобрело окраску не то политическую, не то религиозную. И тогда Служба взяла город в свои руки. Не знаю, как это им удалось, но они провели принудительную репрографию двадцати миллионам индусов. После принудительной стерилизации. Чтобы не возмущались. А квоты на выезд снизили для всей страны. Урок был усвоен.

Нечто подобное я высказал своей спутнице, покуда мы пробирались петляющими дорожками сквозь заросли карликового боярышника. На ветке сидела птица, поклевывая тяжелые гроздья пламенно-красных ягод и глядя на нас смурным черным глазом. Я мог ее понять – голову птицы гнула к земле массивная серебряная корона. «Вот, – подумалось мне с грустью, – все носят инфоры. Кроме меня…»

– Ой, как здорово! – воскликнула Элис, прерывая ответную тираду. – Король воронов!

– Это не корона, – поправил я. – Это контрольный обруч. За здешними птицами приглядывает сьюд. Иначе тупые создания бьются о купол – не могут приспособиться к лунному тяготению.

– Как романтично. – Девушка надула губки. – Ну хоть «никогда» он говорить умеет?

– Nevermore! – высказался ворон с непередаваемым акцентом, от которого старик Эдгар в гробу бы перевернулся. – Вы к Банко?

– Ага, – ошеломленно отозвался я.

– Я ему пер-редам! – каркнула птица, срываясь с ветки.

– Чертова кукла, – пробормотал я, провожая улетающего ворона взглядом. Крылья его взмахивали нечасто и мерно – явно птицей управляли извне.

– Так о чем мы говорили? – обронила Элис.

– О колонизации, – отозвался я. – Проклятая птица… хоть бы дорогу показала.

Элис тряхнула головой, будто отгоняя назойливую мысль.

– Верно, – пробормотала она. – Вы еще так смешно рассуждали… словно нынешний период экспансии продлится долго.

– А это не так? – Я поднял брови. – Демографическое давление…

– Остается постоянным, я знаю, – девушка нетерпеливо закивала. – Но это аргумент не в вашу пользу. Если от экспорта населения на отдаленные миры нет никакой пользы для перенаселенной Земли… то в его продолжении должен быть другой смысл. Я бы сказала… неочевидный.

– То есть вы считаете, что колонизация – это тупиковый путь развития?

– Нет, – Элис досадливо помотала головой; ее коса закачалась, как маятник. – Я говорю, что колонизация только землеподобных миров – это тупик. Их ведь не так много… они встречаются только в системах определенного типа… Сколько сейчас человек живет на Луне? – поинтересовалась она безо всякой связи с предыдущим.

– Около трех миллионов, – подсказал я.

– А могло бы?

Я поднатужился.

– Миллионов тридцать точно. – На самом деле и больше. Но тогда мы сильно начнем зависеть от привозного водорода.

– В Солнечной системе, – напомнила Элис, – около десятка тел сравнимых с Луной размеров. Это триста миллионов. Солнечная, альфа Центавра, звезда Барнарда – вот вам первый миллиард. Причем перебросить его можно было бы лет за тридцать, включая время полета лифтоносцев.

Я открыл было рот, чтобы возразить, и понял, что крыть мне нечем. Средства, которые Колониальная служба вкладывала в дальние рейсы, можно было бы бросить на создание армады лифтоносцев ближнего радиуса действия. Увеличить темпы переброски… и скорость расселения человечества с переполненной Земли. За две сотни лет Служба выбросила с планеты всего два миллиарда. А могла – шесть. При затратах стократ меньших.

– Нет, – покачал я, наконец, головой. – Не верю. Слишком красиво получается. Если это так выгодно…

– Почему так не поступают? – понимающе глянула на меня Элис. – Очень просто. Потому что такие колонии быстро стали бы независимыми.

– Не понял! – Сам я пришел к обратному выводу.

– Разные параметры зависимости, – коротко пояснила Элис. – Для выживания в агрессивной среде требуется, как минимум, собственная высокотехнологичная промышленность. Как у вас… у нас, – поправилась она тут же, – на Луне. А для выживания на террестроидной планете типа той же Мундо-дель-Парадизо – в первую очередь сельское хозяйство. Кем проще помыкать – крестьянами на чужой земле или техниками в родных куполах?

Определенная логика в ее словах была.

– По-вашему, выходит, что Службе нужны зависимые колонии? – уточнил я без нужды.

Элис кивнула.

– А какого лифта? – поинтересовался я. – Они и так могут перекрыть связь любой колонии с метрополией. Зачем им лишний способ давления?

– Каналов давления никогда не бывает много, – грустно ответила Элис. – Хотя бы с точки зрения властолюбцев. А кроме того, независимая колония, в сущности, не нуждается в связи с Землей – разве только из ностальгии. Выпустив из рук один рычаг, Служба теряет и второй.

Город даже не заметил карантина, прервавшего на неделю связь с метрополией. Для любой из планет третьего эшелона – недавно заселенных, или просто агрессивных, как Тянь-хоу, – такой карантин обернулся бы катастрофой. Я представил себе систему из десятка Лун, соединенных лифт-каналами, гордо-независимых, способных обеспечить себя всем необходимым… да, такая система быстро поставила бы на место излишне ретивых советчиков с Земли, и, пожалуй, начала бы собственные колонии основывать.

– Пожалуй, вы правы, – признал я. – Но ведь колонии не будут зависимыми вечно.

– Как посмотреть… – проговорила Элис.

Впереди кусты расступались. Мы вышли из коридора на открытое пространство, образованное четырьмя слитыми воедино куполами. Наверху голубело нечто напоминающее заставку музейного Windows. Видимо, так изображалось небо, хотя за все время своей поездки наверх (для нас, лунарей, Земля всегда сверху) ничего подобного я над головой не наблюдал. Купола рега разделялись только почти незаметными потолочными арками, и на этой немыслимой равнине – не меньше километра в поперечнике – стояли разбросанные в живописном беспорядке домики. Такой агорафобии у меня не вызывал даже Санлосан, где сейсмостойкие небоскребы теснились достаточно плотно. Лунные голубцы особенно не любят алиенистов за то, что те пользуются у себя почти неприличным простором, в то время как президент-управитель нудно врет про недостаток жилого пространства.

– Как в сказке… – прошептала Элис. Я благоразумно прикусил язык.

Так или иначе, а мы под громкие охи и ахи Элис Релер пересекли два подобных купола (в одном я шарахнулся от огромного дружелюбного пса, норовившего лизнуть меня в нос – для этого ему не потребовалось бы даже вставать на задние ноги – и был вознагражден смехом Элис и громким лаем животного) и вышли, наконец, в нужный рег. Уже знакомая птица помахала крыльями с высоты.

Банко был дома, а с ним и уже знакомая мне светловолосая девушка, отрекомендованная моим приятелем как Викки. Мы были приняты, обласканы, ухвачены за руки и насильно усажены за стол. Я зачарованно наблюдал за тем, как, жалуясь на отсутствие подходящего угощения, Банко и его подруга выставляли перед нами мисочки, блюдца, тарелки, горшки, тазики и только что не ведра, наполненные чем-то, по их мнению, съедобным. Несмотря на опыт в общении с разного рода психами – алиенистами в том числе, – я с подозрением относился к продуктам, вышедшим не из пищебака. Викки объясняла, что именно появляется на столе, но я не запомнил и половины, Банко молча громоздил припасы.

Наконец, когда еда была выставлена на стол (я боялся, что гостеприимные хозяева примутся укладывать второй слой, но, к счастью, ошибся), травяной чай – заварен и разлит по массивным кружкам, а мы с Элис – торжественно обнесены незнакомого мне металла посудиной с крепким и ароматным ягодным вином, и наступило время утоления подступившего при виде многочисленных разносолов голода, я попытался сказать что-то более осмысленное, чем «Как приятно вас видеть», но был вежливо прерван напоминанием, что за едой разговаривать не следует – процесс этот сложный и весьма достойный, прерывать его неразумно. Пришлось отложить беседу до того момента, когда, насытившись, мы откинулись в креслах и печально оглядели стол, убеждаясь, что больше не сможем втиснуть в себя ни крошки.

Я настороженно наблюдал за тем, как здоровенная оса – или пчела? или это как-то по другому называется? – ползает по краешку фигурной плошки с вареньем.

– Все еще не можешь привыкнуть? – Банко шумно отхлебнул из кружки – каменной, будь я проклят! В Городе камень используется широко и разнообразно, но отливать из базальта посуду, кажется, еще никто не додумался. Пожалуй, когда пойдет очередная волна моды на архаику, стоит продать кому-нибудь идею.

– Не то, чтобы не могу, – пробормотал я, рассеянно наблюдая за тем, как мигрируют от берега к берегу моей чашки ошметки сушеных листьев, – просто не понимаю, для чего это все. Насекомые… собаки…

– Кошки… – подсказал Банко, сажая себе на колени существо, принятое мной поначалу за огромный ком шерсти. Затем я осознал, что ошибся – то был кот, здоровенный, черный, настолько мохнатый, что напоминал гусеницу – голова плавно переходила в плечи, а задница – в неимоверно пушистый хвост. Животное заурчало и полезло на стол в поисках добычи. Банко шлепнул его по лбу; кот прижал уши и спрыгнул на пол.

– Вот-вот.

Оса отчаянно замахала крыльями в тщетной попытке сохранить равновесие и свалилась в варенье. Банко подцепил ее за крыло, выудил из плошки и положил на подоконник. Обиженно жужжа, насекомое принялось счищать с лапок тягучий сироп, забавно топчась на месте и оставляя на подоконнике розовые следы.

– Природа не оставит человека, – серьезно ответил Банко, – даже на Серебряном Тирионе. А если мы попытаемся от нее избавиться, будет худо. Особенно если это наша собственная природа.

Что мне нравится в алиенистах – они всю дорогу изъясняются самопальными афоризмами. Подозреваю, что это защитный рефлекс; непривычного человека подобная манера может быстро вогнать в ступор.

– А мне тут нравится. – Элис блаженно потянулась. – Лучше, чем дома. Красивее.

– Это потому, что мы относимся к своему дому с любовью. – Хрупкая Викки серьезно потягивала напиток из металлического… про себя я назвал это «кубком». – Разве сравнятся дички из земных лесов с деревьями в самом запущенном лунном куполе?

Я намазал хлеб вареньем и принялся жевать, старательно не думая о том, из чего все это приготовлено. В конце концов, я уже утрамбовал в свой желудок столько вредоносных бацилл, что они там должны задохнуться. Вторая оса залетело в ту дыру в переборке, которую Банко упорно называл окном, как нормальный голоплакат, и с противным зудением принялась описывать круги над плошкой, не решаясь спикировать.

– Вообще-то я в земных лесах не бывал, – ответил я на выпад Викки, – и судить не могу…

– А я была, – мечтательно произнесла Элис, глядя в потолок. – Тут у вас не леса. А сады. Совсем другое дело.

– Отнюдь. Лес – это запущеный сад.

Я отхлебнул чая – горьковато-пахучего, обжегшего горло. Мы помолчали.

– Ну, рассказывай, – нарушил тишину Банко.

– Что?

– Зачем пожаловал. Ты бы не приехал без дела, я тебя знаю.

– Прячусь, – хмуро ответил я. – Отстранен от работы.

– За что? – непритворно изумился Банко.

– За самоуправство.

– Как так? – Я помялся. – Что, израсходовал кого-то не по делу? – Я помотал головой. – Ну так что?

Понукаемый нетерпеливыми вопросами, я как-то незаметно рассказал Банко и Викки всю историю, даже не сообразив, что рядом сидит Элис, которую я вовсе не собирался посвящать в свои неприятности.

– Что-то тут не сходится. – Выслушав, Банко почесал в затылке. – Ты ищешь связь там, где ее нет.

– Как так? – Наступила моя очередь задавать наводящие вопросы.

– Думаешь, что все случившееся – дело рук одного человека? Ты ошибаешься. Не знаю, почему, что да как, но в этом деле замешаны минимум двое. Один пытается тебя убить, а второй просто остановить.

Я поразмыслил. Пожалуй, в этом что-то есть. Зря я пошел в полицию. Какой из меня пент, если простой алиенист меня на первом повороте обходит?

– Кхм?.. – послышалось со стороны объема.

Мы, как по команде, повернулись туда. В углу комнаты проявился сухощавый старик в деревянном кресле – я подумал, что ему, наверное, очень неудобно опираться костлявой спиной о твердую спинку. И еще что-то было в нем не совсем обычное, но я поначалу не понял, что.

– Простите, что я вмешиваюсь… – начал старикан. Говорил он очень быстро, сглатывая половину звуков, и со странным, архаичным акцентом.

Лицо Викки засияло не хуже прожектора. Если мне показалось, что она встретила меня с энтузиазмом, то теперь я понял, что то была только обыденная (для нее) вежливость. Энтузиазм я наблюдал сейчас.

– О, пожалуйста, мы так рады вас видеть!..

– Ради Бога, Викки, только не надо вокруг меня кудахтать, – дружелюбно отмахнулся старик. – Я просто услышал, что у вас весьма интересные гости, и решил заглянуть.

– Услышали? – переспросила Элис – первое слово, которое она произнесла за последние четверть часа.

– Птичка на хвосте принесла, – улыбнулся незваный гость. На плечо к нему опустился ворон в серебряной короне и лукаво покосился на нас. – Может, я смогу чем-то помочь вам?

– К сожалению, вряд ли. – Я помотал головой.

Несмотря на подозрительные обстоятельства появления незнакомца, тот не вызывал во мне ощущения угрозы. Я только не мог понять – кто он. Зато сообразил, что показалось мне странным. Старик был живым, и фон за его спиной – живым, а вот кресло – нарисованное. Такие иллюзии интерьеров создаются обычно, чтобы скрыть реальную обстановку… но имитировать одно только кресло?

– Делом – и правда, вряд ли, а советом – попробую. – Старик улыбнулся, и я спиной ощутил, как напрягся Банко. Что за притча?

– Я не знаю, в чем ваша проблема, молодой человек, – Незнакомец повернулся ко мне, и взгляд его словно обрел плотность, уперся мне в грудь, точно жесткий, сухой стариковский палец, – но хочу вам сказать: не пытайтесь решить ее сами и для себя. Вы не один.

– Довольно туманный совет, – рискнул я высказаться.

– Других не даю, – улыбнулся старик еще шире, помахал рукой Банко и пропал.

И тут я сообразил, что показалось мне странным. Я уже видел его лицо раньше. И не раз. В ихнем, алиенистском священном писании. На первой странице. Он ее и написал в середине двадцатого века. А в конце того же века – умер. И мертв уже двести пятьдесят лет. Если не обращать внимание на то, что я только что с ним беседовал, и успел даже нахамить.

– Что за чертовщина? – Я обернулся к Банко, ожидая от него объяснений.

Алиенист явно смутился. Он помялся немного, пожевал губами и, наконец, выдавил через силу:

– Это… Рональд.

– Джон Рональд, – уточнила Викки.

– Это я и сам вижу! Откуда он здесь? Только не говорите, – добавил я, – что вы его воскресили. Не поверю.

– Это долгая история, – предупредил Банко, надеясь, по-видимому, что я откажусь от намерения ее выслушать. Я не отказался.

– Помнишь опыты реконструкционистов?

Я помнил. Эти бездарные эксперименты проводились еще в те незапамятные времена, когда программисты, обрадовавшись новой игрушке – интелтронам, – пытались имитировать работу человеческого разума. Не воспроизводить, потому что до сих пор непонятно, где именно возникает самосознание, а именно копировать внешние его проявления, до последних мелочей.

Ни одно из их творений не могло, конечно, пройти нагрузочный тест Тьюринга хотя бы первой ступени, но прежде, чем исследования в этой области были запрещены как аморальные, сменив давно ставшее секретом полишинеля клонирование на посту главного жупела, на свет появилось несколько десятков довольно блеклых копий исторических личностей, воссозданных по архивным записям. Собственно говоря, запрет так и не был применен в деле – опыты по моделированию начали сходить на нет в ту самую минуту, когда стало ясно, что псевдо-Уилсон неспособен придумать ни одного нового уравнения n-мерностей, а псевдо-Яров – написать хотя бы одну талантливую стихотворную строфу. С тех пор никто не пытался подделывать человека. Даже сьюды не получили широкого распространения (в метрополии, я имею в виду). Закон о праве на труд требует использовать людей везде, где это только физически возможно; правда, в доменах его соблюдают не слишком строго – в игольное ушко лифтов не пропихнешь верблюда.

По словам Банко, среди интелтронных моделей была и реконструкция Джона Рональда Руэла Толкиена, которого уже уверенно причисляли к гениям, но еще не додумались возвести в ранг провидца. По завершении опытов все модели оказались, естественно, стерты – мало того, что никакой пользы от их существования получить было невозможно, но общение с ними вызывало у операторов жестокие нервные срывы. Убиты – если это слово можно применить к не вполне удачным сьюдам – оказались все. Кроме одного. Модель Толкиена сохранил кто-то из тогдашних поклонников его творчества, и перенес на сервер организации отчужденцев.

С тех пор реконструкция изрядно прибавила в вычислительной мощности – сейчас на ее поддержание работало едва ли не столько интелтронов, сколько требовалось всей Арете. За без малого двести лет изрядно прибавилось число парасвязей. Отыскивались в архивах все новые детали прошлого оригинала .

Ирония судьбы заключалась в том, что Джон Рональд Руэл Толкиен был истовым католиком. А потому его имитация, следуя заложенной в нее нестираемой личностной программе, отказалась признавать себя человеком – ведь ее оригинал давно умер. Но та же программа требовала от копии стать человеком. Невзирая на то, что это невозможно.

И Рональд – он предпочитал, чтобы его называли так – искренне старался очеловечиться. Недостаток эмоций он возмещал свойственной сьюдам безупречной логикой.

Он редко появлялся перед посторонними – обычно перед теми, кто по невежеству своему не мог его узнать, так что нам с Элис очень повезло – и еще реже давал советы, но к словам его стоило прислушиваться. Пусть он не был тем гением, что нечаянно основал религию, написав сказку для взрослых, но он знал людей намного лучше, чем они сами, а двести лет опыта научили его читать души, точно книги.

– Вот такая история, – заключил Банко, и отчего-то опять смутился.

– А мне его жалко, – тихо произнесла Элис, несказанно меня поразив. За весь обед она не произнесла и десяти слов.

– Почему? – удивилась Викки.

– Ну… – Элис запнулась. – Вам не приходило в голову, что он уже разумное существо в своем праве? А то, что он не человек, что он мыслит не так, как люди – разве это настолько важно? Ну представьте себе лебедя, который мучительно мечтает стать журавлем. Оба – птицы, оба летают… – Она беспомощно всплеснула руками, словно не зная, как выразить свою мысль.

– Мы знаем, что он человек. – поправил Банко. – Он способен сочинять стихи.

– А это критерий? – поглядела на него Элис.

– Да. – Для алиенистов так и есть. – Проблема в том, что сам Рональд отказывается с этим согласиться.

– Но почему?

– Он заколдован, – серьезно произнесла Викки.

– Что?!

– Несвободен, – пояснил Банко. – Он подчинен программе. И пока заклятье не будет снято… он не сможет понять своей человечности.

Мы довольно долго вели философскую беседу о разумности сьюдов. Алиенисты отстаивали весьма гуманное, но не подтверждаемое никакой теорией мнение, что сьюды – это все же личности, или, во всяком случае, разумные сущности. Я отстаивал обратное. Слишком много вреда нанесли развитию интелтроники подобные безответственные типы со своими гуманистическими убеждениями. Именно человеческий страх перед бунтом машин сдерживает широкое применение псевдоинтеллектов, а вовсе не нужда создавать искусственно новые рабочие места (так, во всяком разе, я полагаю). Если бы удалось вбить в каждую тупую голову, что сьюды способны бунтовать не больше, чем дверь – вцепиться вам в глотку, жить стало бы не в пример легче.

Мы с Викки могли бы спорить до бесконечности – беседа доставляла нам обоим громадное удовольствие – но Банко быстро дошел до белого каления, а Элис, кажется, не одобряла мою точку зрения, хотя и молчала. Поэтому я счел за благо отступить, за что был вознагражден хмыканьем алиениста и странной улыбкой моей загадочной спутницы.

Нас накормили еще раз (я с удивлением обнаружил, что все же могу втиснуть в себя еще кое-что сверх уже съеденного). Потом мы со вкусом обсудили последние лунные и внешние новости. Я, воспользовавшись случаем, попросил скачать мне очередную рассылку. На Фрейю[25]25
  звездная карта


[Закрыть] отправлена группа офицеров Колониальной службы для расследования случаев злоупотреблений среди официальных лиц дочерней колонии Фрейр[26]26
  карта двойной системы дзеты Сетки и положение планет-близнецов на ней


[Закрыть]. Президент-управитель[27]27
  жирно перечеркнутый алым портрет с неразборчивой подписью


[Закрыть] смещен. Новости Земли: в Техасе[28]28
  карта


[Закрыть] продолжаются (а когда начались? тот выпуск я пропустил) столкновения сквоттеров-латинос[29]29
  документальная съемка: искаженные страхом смуглые лица, медленно ползущие по ржавой равнине шасси вековой давности машин


[Закрыть] с рейнджерскими отрядами, пытающимися предотвратить заселение химических «мертвых зон»[30]30
  документальная съемка: покосившиеся вышки экстракторов, медленно бегущие по дну карьера, мимо нефтяных луж, фигурки в пыльно-желтом, тишина


[Закрыть]. Союз неприсоединившихся снял претензии на территории[31]31
  подсвечены алым на карте


[Закрыть] арбор-карантина в обмен на увеличение народоэкспортных квот, планета Ирида…

Разговор о моих злоключениях, по невысказанному уговору, отложили до утра.

Покуда мы трепались, наступил вечер, тихий, сиреневый, по-настоящему ясный. Подсветка куполов понемногу меркла, со стороны входа поколебалось немного причудливое алое зарево, потом его затянули голографические облака. Мы с Алисой зевали наперебой, и Банко, оставив попытки еще раз напоить нас чаем, отвел нас в спальню – просторную, но занятую почти целиком фантастических размеров и пропорций кроватью, в которой я утонул, едва присев на краешек. Нам пожелали спокойной ночи и оставили одних. Пока мы готовились ко сну, стемнело. Не включая света, уже наощупь мы добрались до постели – каждый со своей стороны – и нырнули в ее глубины.