355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Короткевич » Черный замок Ольшанский » Текст книги (страница 10)
Черный замок Ольшанский
  • Текст добавлен: 10 сентября 2016, 01:41

Текст книги "Черный замок Ольшанский"


Автор книги: Владимир Короткевич



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

ГЛАВА XII. Начало поисков

Вечером я решил съездить на пару дней домой, но сперва немного полазить по замку и наметить какой-то план действий. Утро снова выдалось свежее, но солнечное. В такое утро хорошо не в подземелье лазать, а сидеть на завалинке, на солнышке, чтоб ветерок не доставал, слушать петухов и думать о том, о сем. Но именно потому мне и надо было лезть. Надо браться за дело всерьез. Надо еще и потому, что так тревожно светил непонятный ночной огонек в башне замка. Второй башне справа от северной. А может, в первой от нее. Я ведь лишь приблизительно установил, в какой.

Пол сохранился во всех жилых помещениях первого и второго этажей, но в окнах-бойницах этих этажей не было ни одного стекла, и сквозняк гулял свободно, поднимая с куч мусора пыль. Филары (колонны, что поддерживали своды) и сами своды были вопиюще и омерзительно обезображены. Ниши, в которых стояла, видимо, когда-то посуда, вазы или небольшие статуи, были полны известковой крошки. Ничего интересного во всех залах я не нашел и только пожалел, что целиком еще пригодное здание пропадает в запустении.

В четырех обследованных мною башнях был глухой пол из мощных каменных квадратов. Оставались четыре башни северной стороны. В одной вниз вели каменные, стертые на нет ступеньки, но спуск оканчивался на глубине приблизительно трех метров железной, толщиной в руку, решеткой. На решетке висел мощный, очень старый цилиндрический замок, из тех, в которые ключ ввинчивается, как штопор. И замок, и решетка были кроваво-красные от ржавчины. Я решил, что наведаюсь сюда позже.

Под следующей башней тоже как будто существовал вход в подземелье, но он был завален каменными глыбами, песком, известковой крошкой и мусором. Нужны были кирка и лопата. Значит, и этот вход был закрыт.

– Антон Глебович! – послышался где-то наверху крик.

Весь запыленный, я вылез на дневной свет и увидел присогнутую фигуру Мультана-Потерухи, а рядом с ним две фигурки мальчиков лет семи-восьми.

– Это мой Стасик, – с гордостью сказал дед Мультан.

Стах был дерзким взлохмаченным воробышком. Если, конечно, представить себе альбиноса-воробья. Еще весна, а он успел уже вконец весь выгореть, за исключением глубоко-синих глаз.

– Ну, здорово, Стах, – сказал я.

– Здорово, если здоров, – с солидной дерзостью ответил деревенский Гаврош.

– А это вот его друг, – сказал дед. – Василько Шубайло. Эти – помогут.

Василько смотрел исподлобья. И еще из-под копны таких же, как у друга, бесцветных от солнца волосиков.

– Ну, Василько, а ты что же такой нехитрый да несмелый?

– Та-а, – беззвучно сказал Василько и от застенчивости почесал одной босой ногой другую.

Дед ушел, а мы присели на валуны, чтобы обсудить план нашей военной операции.

– Ну, кто подземелья знает?

– Трохи, – сказал Стасик. – Потому как до конца их и черт не знает.

– А ты, Василько?

– Та-а, – ответил тот.

– Ну, с такими орлами я здесь горы сворочу. И вот что: вчера я видел ночью вон в той башне огонь. Что бы это могло быть?

– Эт-то надо сообразить, – рассудительно сказал Стасик.

А глаза загорелись. И я понял, что старый Потеруха в его возрасте был, видать, такой же: смесь солидного домовитого мужичка и молодого остроухого сатира.

– Ну, чего сидим? – сказал молодой сатир. – Полезли, не теряем золотого времени.

– Та-а, – сказал Василько. – Да-а-ффай…

Взрослый остолоп и двое молодых через пролом забрались в башню. В центре ее, вплоть до первого яруса, стоял столб от винтовой лестницы. Но нижние ступеньки выпали. В столбе оставались только ямки от них.

– Дядька Антось, – сказал Стасик. – Я первый полезу, а вы за мной. Потому как если я сорвусь, вы меня удержите. А если вы первый полезете и сорветесь – мне удержать будет трудно.

Стах полез как белка. А за ним, слегка тяжеловато, полез я, ставя носки ботинок в ямки от ступенек, оставшиеся в столбе.

Поднимались по спирали. Весьма похвальное занятие для без пяти минут доктора наук.

С яруса, с высоты, через бойницы было видно Ольшанку, и течение Ольшанки, и поля, и покрытую молодой травкой Белую Гору с маленькими фигурками людей на ней.

Вон даже, кажется, можно отличить Стасю. И Генку. А может, и ошибаюсь, потому что все в джинсах.

Но не это привлекло наше внимание. Ярус, с которого небольшой пролом в башенной стене вел на чердак бывших жилых помещений, был обжит. По крайней мере еще совсем недавно здесь кто-то был. На полу несколько больших охапок свежей мякенькой овсяной соломы. На кирпичном выступе стены капли стеарина.

В камине – пепел. Если бы давний – выдуло бы.

Василько Шубайло, который спустился первым, вдруг копнул ногой песок.

– Ты что? – спросил я.

– Та-а. Пыли нет.

Я, конечно, не заметил бы этого, а он уже выкопал банку из-под бычков в томате. Пустую. Опорожненную недавно, потому что жижа еще не высохла.

– Бандюга, – сказал Стах.

– Почему?..

– Ну, – он неодобрительно посмотрел на меня. – И глупому ясно. Если бы просто какой-то бродяга – зачем бы ему закапывать жестянку?.. Бросил бы, и все.

– Резонно, орел. И хорошо, что у вас такие глаза.

Потом мы осторожно осмотрели подземелье под одной из башен. Я боялся, что может случиться обвал, и не пустил туда детей. Но они – они ж такой народ, что гнать их от интересного – напрасный труд. Как кота от сала. Прокрались сами и начали шарить по углам. И ничего не нашли.

Тогда я отпустил свою гвардию на несколько дней, попросив их, чтобы сами не лазили. Еще случится что, а тогда – как посмотришь в глаза деду Мультану и родителям Шубайло?

…Когда я, пыльный и грязный, шел мимо правления, председатель Ольшанский окликнул меня из окна.

Обычный кабинет председателя колхоза. Длинный стол, стулья, портреты. По углам – снопы разных зерновых, очевидно, премированных когда-то, но теперь уже довольно пыльных. А на стульях, по обе стороны стола, Ольшанский и Высоцкий.

– Добрый день, Ничипор Сергеевич… Добрый день…

– …Игнась Яковлевич, – склонил голову Высоцкий.

– Садитесь, Антон Глебович, – как-то слишком… ну, словно извиняясь, сказал Ольшанский.

Мы молчали. Говорить, собственно, было не о чем. Потом председатель крякнул:

– Вы вот что, Космич. Вы плюньте на то, что тогда было. И на него, – он неопределенно махнул головой, и я понял, что он имеет в виду Гончаренка.

– Почему?

– Нестоящее это дело, бессмысленное… Ну зачем нам цапаться? Коты драть?

– Боитесь, что нагорит? – прямо спросил я.

– Бояться? Нет. Но неприятно. И вы правы – нагорит. Почему не сопротивлялся, выполняя нелепые приказы… Правильнее, почему глупые советы слушаю… А Гончаренок теперь тоже десятому закажет… Доску мы нашли. В бурьяне. А думали, что снял кто-нибудь из района или области, что ценности эти руины не представляют.

– А разве так бывает, чтобы без ведома местных?

– А то, – сказал вдруг Высоцкий. – Вон председатель ездил опытом обмениваться под Давид-Городок. Так там негодяи, бездельники какие-то тоже доску сняли. И тоже все так же, как и мы, подумали.

– И разбирать уже начали церковь. Но тут учитель истории из Минска позвонил, и такой тарарам поднялся, что в районе едва отбрехались, что, мол, старую сняли, потому что поржавела, и новую надо вешать, – мрачно сказал Ольшанский.

– И никому в голову не стукнуло, – сказал я, – что ни минуты нельзя без охраны, что старая должна висеть до новой?

И сам понял, что никому.

– Ну, а Гончаренок что же?

– А, – махнул рукой Ольшанский, – желает всю жизнь героическим «гестаповским» периодом жить. Он и поддержал меня, когда я заколебался на миг, стоит ли в той бандуре проход бурить. Говорит: «приказ»… Но – плюньте. Тем более такое случилось при этом. Но врачи у нас хорошие…

– Плюну.

– Ну, а куда вы сегодня?.. – спросил председатель.

– Вот приведу себя в порядок да пойду на автобусную остановку. Хочу на пару дней в Минск съездить.

– Зачем вам идти на остановку? На автобусе вы доберетесь до Кладно, а оттуда снова автобусом до Минска. Удобнее добраться до станции Езно. Двадцать километров – и прямо поездом в Минск.

– Ничего себе удобнее.

– Так сегодня туда наш грузовик пойдет. И вот Гончаренок поедет, Высоцкий – машины принимать. И Шаблыка за школьными принадлежностями. Загодя. На будущий год. Мы этого «наперехват и вперегонки» не любим. Как раз к вечернему поезду успеете. Да и на будущее – вот Высоцкий, наш возчик, прошу любить и жаловать. Каждый день в Ольшаны, в другие окольные места, каждые два-три дня – на станцию. И «козел» есть, и «Москвич», а иногда приходится и «овсяным паром».

Вздохнул:

– Обманула нас железная дорога. Дошла когда-то до Езно, а потом вильнула на северо-запад и пошла, пошла все дальше, до Кладно. А оттуда автобусом – сами знаете. А если бы дошла до нас – был бы уже, может, неплохой городок.

– Если можно будет – воспользуюсь.

…Через час Шаблыка, Высоцкий, Гончаренок и я уже тряслись в кузове грузовика. Никто не пожелал лезть в кабину к шоферу, потому что майские сумерки были удивительно теплые.

Я вспомнил слова из той поэтической легенды:

Тайно они убегали Слуцкою брамой[62]62
  Брама – ворота, в том числе и крепостные, башенные (бел.).


[Закрыть]
ночною,

И на тусклый маяк луны тучи шли, как валы прибоя.

– Послушайте, Шаблыка, есть в замке Слуцкая брама? И почему – название? Брама же одна. Ворота в башне одни.

– Есть. И башня и ворота. Точнее, были. Слуцкие, или Несвижские. От них шла дорога, и через десять верст с нее был поворот на Несвиж, Слуцк. Потом их кирпичом заложили. Как и вторые. Одни только, третьи, остались. Главные. Слуцкая башня – это вторая с той стороны, что напротив Главной башни и Главных ворот.

Теперь я был почти уверен, что именно в той башне горел ночной огонек, видимый только с одного пункта дороги. И в соседней – вход в подземелье.

– С той стороной, наверное, и военная история связана, – сказал Шаблыка. – Доску в паре километров от деревни видели?

– Видел.

Действительно, стоит небольшой обелиск из серого бетона, и в него вмурована мраморная доска:

 
На этом месте похоронено
четыреста советских граждан,
зверски убитых
15 июля 1944 года
немецко-фашистскими захватчиками.
 
 
Стояли вы до кончины,
Как подобает людям.
Спите спокойно.
Край родной о вас не забудет.
 

– Немцы из деревни всех людей в последние дни выгнали. Думали – стрелять. Но нет. Только заставили в чистом поле под охраной прожить три дня. Некоторые в облаву не попали, мыкались по лесу, но в Ольшанку идти боялись. Они и видели, как шли в направлении замка грузовики под охраной. Много. Штук сорок-пятьдесят. Знаете, эти немецкие, тупорылые. А перед тем как они ехали, туда прогнали большую колонну людей. А потом, очень далеко, выстрелы. На исходе третьего дня. И обратно уже – никто. Можете догадаться, что это было.

– Знаю, айнзатцкоманды имущество и архивы прятали.

– Почему? Ведь могли вывезти? Хотя нет. Кладно тогда было в полукотле, – рассуждая вслух, сказал Шаблыка. – Дай бог вывести хотя бы часть войск.

Машина начала разрывать фарами неуловимо густеющие сумерки.

– И еще одно, – сказал я. – Не связана ли эта история с другой, очень давней. Ольшанский с немцами сотрудничал?

– Да.

– Мог быть и при схоронении имущества и при расстреле. Я тут разгадываю одну любопытную головоломку трехсотлетней давности. Страшноватая. И многим она стоила жизни.

– И разгадали? – неожиданно спросил Высоцкий. (Мы думали, что те двое дремлют.)

– Почти.

– Разгадка, видимо, не для среднего человека, – сказал он.

– Ну, зачем так? Если ум цепкий, то как раз для такого. Ну и, конечно, кое-какие знания надо иметь.

– Ну тогда это не нашего ума дело. Разве что Шаблыки.

Езно было той небольшой станцией (мало их после войны осталось в Белоруссии), где и до сего времени на здании висит колокол, в цветнике, с одной стороны, возвышаются толстенные тополя, а в маленьком зале ожидания полумрак и духота и плачет, мяукает чей-то котенок.

…Когда слезли с грузовика, в микроскопическом станционном поселке уже замигали первые огни. Высоцкий с Гончаренком побежали по своим делам (уговорено было на позднее время), а Шаблыка, у которого в Езно были приятели, прежде чем идти к ним ночевать, чтобы завтра с утра приняться за дела, покуривая со мной на перроне, смотрел вдаль, за далекий огонек светофора.

– Почему это так, Антось, что в юности к поезду гулять ходили, будто на бал? Какая-то иная жизнь рядом пролетала… Не наша… Может, красивее, а может, и такая, что собаке не пожелаешь. А теперь не тянет. Сидел бы и сидел на своем месте.

– Мхом обрастаем, Рыгор. Стареем.

– Видимо, да… Так что ты там, Антосю, говорил про головоломку?

Я в самых общих чертах рассказал ему обо всем, не упоминая, конечно, ни о судьбе Марьяна, ни о книге, ни о содержании написанного, ни о всей катавасии, которая вдруг поднялась вокруг легенды трехсотлетней давности.

Шаблыка задумался.

– Что-то во всем этом есть, – наконец сказал он. – Но все равно ничего не получится. Ты не знаешь толщины и длины палки.

– Ну, «начатки», как сказал бессмертный Якуб Колас, и мы знаем, – ответил я. – В смысле – математики.

– Ты что, ты близок к разгадке?

– Достаточно близок.

– Тогда молчи ты, мужик, и никому – ни-ни. Чтобы и искры из тебя нечем было выбить. Дело какое-то… паскудное. Бесчеловечное какое-то дело.

– Что же, Антон Глебович, – изрек, подходя, Высоцкий, – придется вам, желаете вы того или нет, ехать со мной до следующей станции.

– Почему? – удивился Шаблыка.

– А, черт бы его побрал, кладовщика… Договаривались ведь, так нет, куда-то поволокся в соседнюю деревню. То ли свадьба там, то ли похороны.

– Так что вы решили? – спросил я.

– Гончаренок здесь остался, а я к его родне идти не захотел. Поеду до Польной. Там у меня друг, у него переночую, а первым утренним – сюда.

Огненным змеем из чужого мира подошел поезд. Промелькнули в вагоне-ресторане слишком вдохновенные лица мужчин и слишком красивые – женщин. Некоторые были с бокалами в руках. И все смотрели на этот освещенный клочок земли, перед которым долгое время была тьма с редкими огнями посреди полей и после которого, они знали это, снова за окнами будет мрак.

– Эй, туземцы! – заорал какой-то «пижамный» с подножки. – Здесь в буфете пива нету? В вагоне кончилось!

И тут я удивился выражению жестокой неублажимой ненависти на лице Высоцкого. Таком обычно добродушном лице.

– Таким, как ты, нету, пес приблудный, – процедил он. – И вообще, кати, – это уже вслух, – тебе люру[63]63
  Lura – помои, бурда, баланда. Пакостный кофе (реже пиво, и тогда в смысле «моча») (польск.).


[Закрыть]
глотать. Или г…

Жизнерадостный «варяг» живо убрался в вагон, как улитка в свою раковину. Может, и сцепился бы с Высоцким, но увидел – стоят втроем. Хотя я и Шаблыка были тут ни при чем. Ни сном, как говорится, ни духом.

…Когда мы сели в почти пустой вагон и совсем пустое его отделение, я спросил у Высоцкого:

– Зачем вы его так?

– Вот, – все еще возмущенно сопя, сказал он, – ты тут трясись черт знает куда, возвращайся на рассвете обратно, а он – «туземец». А сколько ж здесь померзнуто, помокнуто, постреляно сколько, побито…

– Вы правы, – сказал я. – Я тоже однажды ехал. Ноябрь. Слякоть. Сумерки. Пейзажи, по обе стороны дороги, сами знаете, после немцев какие. Ну, стоим, курим в тамбуре. И тут какой-то тип смотрит на туман и дождь и говорит: «Правильно немцы эту страну „шайзеланд“ называли». Я тут не сдержался. "Если тебе жена со мной или с кем другим рога наставила, так не кричи о своем позоре. Если слабак, то такую землю не хули. А если ты сию минуту не сделаешь, как говорят твои любимые нацисты «Halt den Maul»[64]64
  Заткнись (нем.).


[Закрыть]
, то я сейчас открою дверь и тебя на полном ходу под откос вышвырну…" Он почему-то заткнулся. Юркнул в свое купе.

Мое лицо, по-видимому, даже при одном воспоминании сделалось страшным, потому что Высоцкий смотрел на меня слишком пристально. А я вдруг устыдился и воспоминания, и того, как я тогда разволновался.

Поезд колотило на стыках. Высоцкий отвел глаза, тоже взволнованный.

– А почему вы здесь возчиком? – спросил я. – У вас ведь какое-то образование есть. Судя по речи и по манерам.

– Ну, если все Ольшаны знают по сплетням и все равно вам расскажут, то лучше узнайте от меня.

– Верно. Сплетни в таких местечках до страшною суда доживут.

– Образование, ясно, так себе. Четыре класса польской гимназии. Вышибли за участие в патриотическом кружке. А потом – война.

– Так подучились бы на каких-нибудь бухгалтерских или агрономических курсах.

– Нет. Все-таки и тот и другой – фигуры на селе. А я этими сложностями по уши сыт. Троюродного брата поляки повесили перед самым сентябрем[65]65
  1939 года.


[Закрыть]
.

– За что?

– А господь его знает. Я с ним почти незнаком был. Будто бы убил провокатора, а те повернули дело так, что убийство уголовное. Ну и ясно, может, кто и защищал, а широкая общественность – нет… Второй, двоюродный, расстрелян немцами за подполье прямо на улице. Кто говорит в Кладно, кто говорит, что вывезли в Белосток. Так что видите, нашему брату куда ни кинься… Лучше уж я здесь. Спрос, как говорится, невелик, ответственности никакой. Тихо – и гори оно все ясным огнем.

ГЛАВА XIII. Совещание двух холостяков, одного вдовца и одного женатого

Утром я позвонил в Кладно Максиму Смыцкому, одному из лучших, если не лучшему, знатоку города и истории его и окрестностей. И, к счастью, застал дома.

– Слушай, Максим, ты историю с Ольшанским замком слыхал?

– Друже, ты меня за ребенка считаешь. Скоро посадишь за парту и заставишь учить…

– Что?

– Ну, «сам сабе катлету смажыў i запэцкаўся ў сажу»[66]66
  «Сам себе котлетку жарил и запачкался в сажу» (бел.). Цитаты из старых школьных стихов для 1-2 классов. Второй – английского происхождения.


[Закрыть]
или «У Мани верный был баран, собаки он верней. Куда бы Маня ни пошла – баран бежит за ней».

– Угм. Ты еще вспомни «Anna und Marta baden»[67]67
  Анна и Марта купаются (нем.).


[Закрыть]
. Замок в Ольшанах разрушать хотели…

– Кто?.. Ах, сек твою век!.. Кто?!

– Этого сказать не могу… Слово дал. Обещали не растаскивать. Так вот ты, как «охрана памятников культуры», помни об этом и при случае постращай. Доску новую повесьте.

– Ах, черт! Еще легенда такая красивая связана с ним. Холера ясна.

– Возможно, она имеет под собой какую-то почву.

– Какую?

– А ты про бунт Валюжинича слыхал? И про послание бискупа Кладненского?

– В лесу родилась елочка.

Он был очень похож на Марьяна. Юмор у всех нас почти одинаковый: юмор эпохи и ее манера шутить. И все же он был не то, не то… Хотя и энциклопедия на двух ногах.

И тут мне тюкнуло в голову:

– Максим, что ты знаешь о расстрелянных в последний день немцами в Кладно?

– Есть такой памятник. Вернее, стела. Только здесь их будто бы половину расстреляли. Часть дальше, под Белостоком. И неизвестно, кого где. Расстрелянные были поляки и белорусы. Во всяком случае, и здесь и там адекватные и двуязычные стелы.

– Текст помнишь?

– Помню, но лучше, для верности, посмотрю по картотеке.

Минутная пауза.

– Есть, слушай, – и дальше текст:

 
Tu spoczywaja zwloki
22 bojownikow Ruchu
Oporu, zamordowanych
przez hitlerowcow
w dniu 17.VII.1944 r.
 

И далее перечень фамилий:

 
A.Oblocki z Krakowa.
Р.Romski…
 

Еще фамилии, и потом, как последнее подтверждение:

 
J.Stankiewicz z Olszan.
W.Wysocki z Kladna
oraz 17 osob nieznanych.
Czesc ich pamieci.
 

И ниже по-белорусски:

 
Тут спачываюцъ астанкi
22 байцоў Руху Супрацiўлення,
замардаваных гiтлераўцамi
у дзень 17.VII.1944 г.
. . . . . . . . . . . . . . .
А.Аблоцкi. з Кракава.
П.Ромскi…
. . . . . . . . . . . . . . .
I.Станкевiч з Альшан.
В.Высоцкi з Кладна
А таксама
семнаццаць чалавек невядомых.
Вечная слава памяцi герояў[68]68
  Здесь почивают останки 22 бойцов Движения Сопротивления, замученных гитлеровцами в день 17.VII.1944 года.
  . . . . . . . . . . . . . . .
  А.Облоцкий из Кракова.
  П.Ромский…
  . . . . . . . . . . . . . . .
  И.Станкевич из Ольшан.
  В.Высоцкий из Кладно
  А также семнадцать человек неизвестных.
  Вечная слава памяти героев.


[Закрыть]
.
 

– Спасибо, Максим. До встречи. – Я повесил трубку.

Почему мне пришло в голову спросить об этом? В истории этой все было загадкой, и потому приходилось присматриваться ко всем. Что означал человек под окнами? Случай в музее? Усыпление собак? Убийство (да, я подсознательно знал, что это было убийство, и даже желал этого, в противном случае это была бы слишком глупая смерть)? Записка, написанная моей рукой? Странные и диковатые люди в Ольшанке (а я умудрился проверить: никто из них уже два месяца не был в нашем с Марьяном городе). Наконец, вся эта история со старой легендой и ее странная связь с современностью, и странный поворот старой сказки. Да и вообще, куда мог подеться такой человек, как Валюжинич? Хотя… Мог же Кучум после последнего разгрома погнать коня, и следы его, как говорит великий историк, «утерялись во тьме истории». И история эта – моя история, а не та – крайне паскудная, очень во многом страшная.

Мне очень не хотелось идти к Хилинскому, но надо было. Может, узнал что-нибудь от Щуки? И мне ли, подозреваемому, было избегать закона? Но я тянул и тянул. Вышел к «Святому Герарду», купил сигарет; на этот раз «Шипка» была, а «БТ» только один блок. И за это спасибо доброму человеку, что приберег.

– И надолго, товарищ Космич?

– Да нет, дня на два, а там снова…

– Всё ищете? – спрашивает он.

– Ищу.

– Бывает, что и находите?

– Бывает, что и нахожу. Чаще всего нахожу… Тут лбом и задом надо стену прошибать. – Я оттягиваю визит к Адаму как могу. – Дурное дело нехитрое.

– Угм. Тогда в этом городе три четверти таких, «нехитрых».

Я все же иду на Голгофу. И когда Адам открывает мне дверь, меня словно ударяют в лоб чекухой или балдой. Той, что по обуху топора бьют, когда он завязнет в пне.

…Сидят за столом и попивают чаек полковник Щука и Ростик Грибок. Меня от этой идиллии передернуло. И одновременно снова возник страх. Правильнее, он жил все время. Страх. Страх перед той запиской. Перед собственным почерком. Откровенно говоря, ни до того, ни после я, в самых трудных обстоятельствах, не боялся. Но одно дело убить на войне, в уличной драке с уличным дерьмом, в состоянии аффекта. И совсем иное, когда между тобой и другом встают деньги, когда человек за эти вонючие бумажки, за наследство убивает единственного друга. Так подло выманив его из дома.

Лишь тогда, когда люди – все – поймут это, только тогда придет справедливость. До этого ее напрасно ждать.

– Что это у вас гулко и шумно, как в бане?

– Гулко, – неожиданно сказал Грибок, – как в бане или в 9-й клинике в зале для посетителей.

– А ты что, и там бывал? – спросил я.

– Побывал. Но там лежать – это прости меня господи…

И в самом деле, зачем ему туда, такому Грибищу? Глупое предположение.

– Я всюду побывал, – сказал Ростик.

– Ну, на северном полюсе не был, – сказал я.

– Хватит вам, – вдруг отрезал Щука. – Вы разве не видите, что он еле жив от волнений? Уж эта наша, местных дурней, глупая привычка острить едва ли не под топором.

– Правда, – признался я. – Временами страшно болит голова. Какие-то странные явления во сне.

– Переутомился ты, парень. Отдохни, поспи, поплавай, влюбись, – сказал Щука. – Бросил бы ты это дело. Выеденного яйца оно не стоит. Подумай, что тут к чему? Где плес, а где лес? Где постель, а где костел? А чтобы успокоился – скажу: почерк не твой, Антось. Экспертиза графологическая установила. Почти не отличишь, но не твой. Бумага – твоя.

У меня закружилась голова. В последнее время она так трещала, что я боялся, а вдруг это я в забытьи чего-то натворил. Поэтому на последние слова я не отреагировал.

– Кто к тебе ходил? – спросил Щука. – Кто знает почерк?

– Ну-у, отец, тетка… Вы… Ну, соседи… Марьян… Изредка коллеги по работе.

– Отпадают.

– Ну, на женщин не подумаешь, – вдруг сказал Хилинский, – да и была она одна. И теперь ее нет.

Я был благодарен ему, что он не дал мне назвать имя Зои. Последнее это дело мужику катить бочку на женщину, которая была с ним.

– Хорошо, – сказал Щука. – Твоя старая байка наверняка не связана со всеми этими событиями. Кстати, возьми книгу и – вот тут на кальку сделано несколько копий… Оригинал оставим у себя. А что у тебя нового?

Я кратко рассказал.

– Вот это уже любопытно, – сказал Щука. – И, главное, мы сами не знаем о расстрелянных, кто за что и как. Если что-то интересное узнаешь – говори вот с ним, – кивнул на Адама. – А сам своим делом занимайся.

Ага, так я и могу заняться только своим делом.

– А про того Высоцкого, что в тридцать девятом повесили, – продолжал Щука, – так я помню этот процесс. Один из наиболее шумных. Действительно, говорили – подкладка политическая. А больше ничего не знаем. Архив сгорел.

Я снова налил себе воды и выпил.

– Что это ты пьешь, как с похмелья? – спросил Хилинский.

– Что-то в последнее время жажда мучает. В голове какой-то туман странный… Ну, а насчет тех, расстрелянных? А насчет тех, что убили в Кладно?

– Говорю тебе, – сказал Щука, – архивы сгорели. Архив суда – сгорел. О Варшаве и говорить нечего. И кладненских расстреляли семнадцатого. Ну, а Кладно мы взяли восемнадцатого июля. И значит, немцы могли не успеть вывезти архив и награбленное ведомством Розенберга.

– Считай, – вмешался Ростик, – 26 июня Витебск, 27 – Орша, 28 – Могилев, 3 июля – Минск, накануне – Вилейка. Видишь, как окружили, обложили. Твоих кладненских расстреляли семнадцатого. Ну, а Кладно мы взяли восемнадцатого июля. И значит, немцы могли не успеть вывезти архив и награбленное ведомством Розенберга.

– А что ты такое сотворил, что в Ольшанке был скандал? – Хилинский вертел в руках одну из лент.

– Замок фотографировал, – мрачно сказал я. – Выдам потом пленку японцам.

– Прижмут тебе когда-нибудь твой длинный язык, – проворчал Грибок.

– Не прижмут, – сказал полковник. – Потому с ним и делимся. Потому и разговор с ним идет здесь, а не там… Несмотря на некоторых.

– Лента эта не палимпсест[69]69
  Пергамент, на котором один текст выскоблен, а сверху написан второй (греч.).


[Закрыть]
, – вдруг сказал Хилинский. – Выскабливали пергамент по какой-то иной причине.

– Что-то маскировали? – спросил Грибок.

– Кто знает? И думаю, что, может, клей, которым прикреплялась лента к предмету, – хмуро сказал Хилинский. – Только что это за предмет? Где его найти? – И добавил, глядя на то, как я снова пью воду: – Все же думай и ты, Антось. Вместо ребуса.

– Я тот ребус уже и без предмета разгадал. Полагаю, правильно.

– Склоняюсь к твоему мнению, Антось, что здесь что-то есть, – сказал Адам. – Вряд ли человек зашифровал бы что-то неважное. Но… не лезь ты слишком в дела Андрея и… Ростика. Твое дело история. И ты им подай иногда только то, что посчитаешь нужным… И они тебе нужное скажут… Что тебя касается. Помогут. Но и ты посильно поможешь.

И он с нажимом добавил:

– Если посчитают нужным заняться делом.

– Смерть моего Марьяна не считать – нужным?..

– Потому что говорить о своих делах с другими, – перебил меня Адам, – они не любят. А иногда просто не имеют права. И ты их не вини. Не лезь к ним, а они к тебе не полезут. Если что-то серьезное случится – разберутся сами.

Я был в холодной ярости. Не считать серьезным – такое?

– Не лезь ты в бутылку, – сказал Щука. – Если это было убийство – рано или поздно его раскопают.

– Кто это раскопает?

– Мы.

– Что ж, помогай бог, – сухо сказал я.

Хилинский вышел проводить меня. Стоя на этой занюханной площадке, беседовали.

– Слушай, что означает твое?

– Три, – сказал я.

– Гм. Ну хорошо. И вот это, расспроси, кто такой Бовбель, банды которого в войну и после войны гуляли возле Ольшан.

– Что, это важно?

– Щука считает.

– Тогда можно.

– Чепуха какая-то получается с этой полоской, – сказал он. – Кроме вот этого «слуцких ворот» и слова «жажда».

– Почему?

– Не знаю… Ну, а как там рыбка у вас ловится?

– Не знаю, – в тон ему ответил я.

– Спроси, если ловится, может, и я к тебе подъеду. А что еще делать пенсионеру?

– Знаешь, пенсионер, – сказал я, – катись ты к такой-то матери…

– Качусь, – улыбнулся он и закрыл дверь.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю