Текст книги "Империя коррупции. Территория русской национальной игры"

Автор книги: Владимир Соловьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

* * *

И все-таки – что для нас коррупция? Это нечто наносное или нет? Мы хорошо видим, что коррупция у нас была, есть и будет всегда. Удивительно другое – привычка требовать от власти, чтобы она была не такой, как мы. Те, кто руководит нами на всех уровнях, должны быть более передовыми, более честными и продвинутыми, чем население в целом. Но ведь мы уже говорили о том, что у большинства наших людей отказ в помощи, высказанный со стороны выбившегося наверх одноклассника, однокурсника, соседа по двору, мягко говоря, не вызовет понимания. Это же противоречит всем нашим представлениям! С давних времен подобную поруку принято у нас называть не коррупцией, а, скорее, клановостью, внутренним ощущением – «свои люди, сочтемся». У нас ведь постоянно так.

Там, где демократия понимается как равенство всех перед законом, из этого делается главный вывод: частная собственность короля и частная собственность беднейшего гражданина страны одинаково важны для закона и должны быть одинаково им защищены. В России это пустые слова, не значащие абсолютно ничего. У нас все становятся богатеями или могут в момент обратиться в последних нищих исключительно под влиянием политического момента, а вовсе не потому, что будет принято справедливое юридическое решение.

Какое все это имеет отношение к борьбе с коррупцией? Прямое. Потому что очищение от коррупционного зла возможно только тогда, когда не только власть, но и народ осознает его неприемлемость. А в нашем народе никакого осознания неприемлемости коррупции нет, потому что жесткое клановое восприятие живет в коллективной памяти начиная с древнейших времен. Мы ведь никогда не воспринимали всех граждан равными в правах. Эта чушь нам и в голову не приходит. Фактически единственное, что мы восприняли из формальных признаков демократии – принцип «один человек – один голос». Но о том, что демократия должна служить в первую очередь для создания политической законодательной системы, защищающей право на частную собственность, никто из россиян никогда не задумывался и не догадывался, потому что никакой святости частной собственности в нашем сознании нет и быть не может. Нет ни одного поколения, которому удалось бы прожить жизнь в доме своих дедов и прадедов без постоянной угрозы, что его отнимут, отберут или вытворят что-нибудь еще. А исходя из этого и коррупция воспринимается как часть круговой поруки, а клановость – как форма защиты от внешних воздействий.

Именно поэтому, когда такого рода схема срабатывает и клан приходит к власти, он начинает воровать как подорванный. Если заглянуть в недавнее прошлое, то можно увидеть, что в советское время подобное воровство не только сдерживалось разнообразными проверками сверху и снизу, комитетом партийного контроля и тому подобными органами, но и не было по сути таким уж необходимым. Вследствие прихода к власти на самых верхних ступеньках общественной иерархии уровень твоего фактического благосостояния возрастал настолько, что для тебя больше не существовало необходимости бороться за пропитание и достижение высокого уровня жизни: сам факт, что ты находишься наверху, давал тебе абсолютно всё. Сейчас же факт нахождения во власти дает тебе всего лишь возможность включаться в схему. Конечно, это само по себе немало, но пресловутое «всё» ты еще должен набрать. Тебе никто не предоставит с ходу правительственную дачу, да ты по большому счету в этом не особо заинтересован, поскольку правительственные дачи сегодня стали хуже, чем те гигантские особняки, которые строят себе обитатели Рублевки. А значит, меняются представления о том, чему ты должен соответствовать.

Сегодня мы прекрасно понимаем, что неравенство, в том числе имущественное, – оно во всем и может выражаться многими способами. Ведь как приятно – сидишь где-нибудь в компании, и вдруг из твоего кармана звучит печальная мелодия, которой снабжаются телефоны Vertu, сигнализирующая, что еще один человек выложил бешеную сумму за шикарное произведение ювелирного искусства, – этакое элегическое прощание с безумно потраченными деньгами. Не случайно Vertu так популярны среди продажного генералитета – ходят аж с несколькими. При этом, как заведено только в России, при случае либо оправдываются тем, что это якобы подделка, либо говорят, что телефон им друзья с завода подарили. И в голову-то никому не приходит, что с подделкой ходить неприлично, да и подарки такие принимать не следует.

Любовь российского чиновничества к яхтам, иностранной собственности и бесконечно дорогим часам, то есть к откровенной пошлости, стала уже притчей во языцех. Не случайно Владимир Ресин навсегда войдет в историю не как человек, который отреставрировал Большой театр, а как обладатель часов за миллион евро, как запомнится и феноменальная по глупости фраза, которой он пытался объяснить их появление, – что, мол, часы у него на самом деле вовсе не за миллион, а намного дешевле, тысяч за тридцать. От такого уже никогда не отмыться. Но разве он одинок? Разве многие губернаторы и министры не прославились неумелым и страстным поклонением безделушкам? Разве в конечном итоге это не приводит к дикому падению доверия к власти? Потому что мы хорошо понимаем, что люди, выступающие с экранов телевизора, никак не могли приобрести эти вещи честным путем. Ну ладно, допустим, кто-то из них когда-то занимался бизнесом, однако сейчас на каждом выступающем надето побрякушек столько и таких, что даже его годовой зарплаты никоим образом не хватит, чтобы приобрести хотя бы одну из них.

* * *

Как ни парадоксально это может прозвучать, но во многом российская коррупция связана с рабской ментальностью, с пониманием, что репутация в нашей стране ничего не значит и никак не влияет. Общественное мнение ни в коей мере не влияет на карьеру чиновника. Мы помним, что на протяжении веков все, с чем была связана жизнь россиянина, сводилось лишь к одному: любит царь или не любит. И ужас именно в том, что успешность или неуспешность карьеры всегда в первую очередь зависела от благоприятного отношения властей предержащих и только потом – от способностей, талантов, знаний и умений. Не случайно такое количество великих сынов России закончило свои дни в изгнании либо в опале – и подобная участь могла постигнуть как Петра Яковлевича Чаадаева, так и Александра Васильевича Суворова. Из осознания того, что ни в какой момент российской истории нельзя было опереться на справедливый суд, на честные законы, на действительное равенство всех, вырастало понимание, что твое благосостояние и весь твой успех зависят от клана, к которому ты можешь себя причислить.

К кому ты принадлежишь, за кого ты держишься – все то, что мы так ненавидим в окружающем нас мире национальных диаспор, которые растут внутри себя, коррумпируют все вокруг и рассаживают своих людей на правильные места, во многом омерзительно для нас именно потому, что является сатирическим, гротескным изображением жизни всех россиян. Только зачастую наши кланы группируются не по этническому и религиозному признаку, а по признаку «кого знаешь» и «кому кем приходишься». Именно поэтому, видя в кривом зеркале диаспор отражение нашей общей народной психологии, мы с ненавистью пытаемся его отринуть, но по-прежнему прощаем себе. Мы, опять-таки, не хотим признаться самим себе в собственном несовершенстве, как не хотим и понять, что исправление начинается не с биения лбом об пол в церкви, мечети или синагоге, а с простого и ясного осознания равенства всех перед законами и принципа «дорогу профессионалам». Не торопимся выдвигать на первый план не фактор личной преданности, а фактор профессионализма.

Да, конечно, есть гораздо более простые психологически и понятные технологически меры борьбы с коррупцией. И они хорошо известны – в частности, принятие всех без исключения статей конвенции о борьбе с коррупцией, включая жесткий контроль над расходами и обоснование расходов как чиновников, так и членов их семей. Но все это вторично, потому что любая переделка человеческой натуры не может быть осуществлена только благодаря каким-то принятым законам. Зачастую происходит обратный процесс: если законы привнесены извне, а не выстраданы народом, они подминаются в своем конкретном исполнении под внутренние болезни народа.

Страшный пример – то, что произошло через несколько десятилетий после того, как чернокожими американцами, решившими на волне ностальгических чувств вернуться в Африку, было создано независимое демократическое государство Либерия. Можно даже не рассказывать, к каким кошмарам в реальном мире это в итоге привело в конце прошлого века. Не случайно все более или менее благополучные страны Азии и Африки, как бы они ни выглядели, в конечном итоге никогда не оказывались целиком и полностью демократическими – всегда с очень большими оговорками. И если приглядеться как следует, выясняется, что действительно, скажем так, эталонная демократия существует лишь в странах, где большинство населения обладает вполне конкретным психологическим складом.

Не хочу вдаваться в тонкости связей национального менталитета с государственным устройством, но довольно сложно найти демократические мусульманские страны. Действительно сложно. Хотя, наверное, если поискать как следует, такие найдутся. При этом уровень коррупции опять-таки будет зависеть не от степени демократичности, а от ментальных установок народа и его отношения к происходящему. Да и, пожалуй, в принципе сложно обсуждать коррупцию в арабских странах – во-первых, потому что мусульманский мир остается очень закрытым для нас, а во-вторых, когда все де-факто принадлежит семьям и наблюдается дикое сословное или даже кастовое расслоение общества, говорить о коррупции попросту смешно. Там просто по закону одним можно все, а другим нельзя практически ничего, и если что-то и достается народу, то зачастую это оказываются подачки. На первый взгляд, из этого ряда выбивалась Ливия, однако еще раз отмечу, что в данном случае я говорил именно о странах, живущих по законам шариата, а Ливийская Джамахирия не была шариатским государством.

С точки зрения наблюдений за национальным менталитетом бывает интересно посмотреть на поведение бывших россиян, когда они оказываются за рубежом. Ведь даже тип мафиозной активности не самых порядочных наших граждан во многом воспроизводит ментальность российской государственности. Здесь опять-таки существует клановость, и опять-таки происходят попытки создать схемы, при которых своим можно все.

Я вообще считаю нашей огромнейшей проблемой то, что у нас плохие законы. Были бы хорошие – народ не нарушал бы их в таком количестве и не стонал бы. Причем законы, не относящиеся к коммерческой деятельности, – это еще полбеды. Но все, что касается отношений человека и государства, человека и милиции, конечно, настоящая беда. Не могу не согласиться с утверждением, называющим одной из главнейших наших проблем то, что государство перестало быть для людей. Поэтому фраза, которую приписывают Бенито Муссолини – «друзьям все, врагам закон», – в России, конечно, приобретает несколько другое звучание. В России закон – никому. У нас закон как таковой больше похож на палку для битья, потому что и принимается непонятно как, и практика его воплощения делает выполнение закона достаточно специфическим. К слову, колоссальной пощечиной всей российской юриспруденции явился тот факт, что суд между Абрамовичем и Березовским идет в Лондоне по британскому законодательству. Это какой-то дурной анекдот. Стоило столько лет пытаться очистить юридическую систему, если все равно такое происходит!

Конечно, мы в очередной раз пытаемся требовать от властей, чтобы они, если угодно, были декабристами, строго спрашивая за то, что привычно прощаем себе. Но когда, с одной стороны, за получение взятки в пару сотен тысяч рублей человека заключают на несколько месяцев под стражу в СИЗО, где он умирает от сердечного приступа, а с другой – бывший губернатор Тульской области, которому инкриминируют получение взятки в несколько десятков миллионов рублей, спокойно находится под домашним арестом, иначе как издевательством над законом такую ситуацию не назовешь.

Подобные примеры можно наблюдать повсюду, потому что даже применение закона в нашей стране в первую очередь зависит от того, кто ты. И выясняется, что ты запросто можешь насмерть сбить человека машиной, если у тебя высокопоставленные родственники. Судьи вдруг заметят, что у тебя есть дети, и ты получишь отсрочку исполнения приговора на восемнадцать лет. А вот если ты сидишь за экономическое преступление, у тебя куча малолетних детей и право на условно-досрочное освобождение, то не факт, что этим правом ты сможешь воспользоваться, – потому что ты классово чужд государству.

Не случайно современное российское государство так преследует экономические преступления и с таким пониманием и внутренней симпатией относится к преступлениям против личности. Все дело в том, что преступление против личности для государства – пустяк, легкая забава, не задевающая непосредственно высокопоставленных чиновников, поскольку до их личностей, благодаря ФСО и прочим спецслужбам, добраться довольно сложно. А вот экономические преступления уже являются посягательством на святое, то есть на деньги чиновников – поскольку они искренне убеждены, что именно им принадлежит все в нашей стране.

Глава 7

Конечно, общество устало от друзей начальников. Конечно, оно всеми силами и способами пытается сказать: «Хватит, сколько можно!» Именно поэтому появились, отвечая на запрос общества о профессионалах, разнообразные списки кадрового резерва, начиная с президентского и заканчивая партийными. Но когда вдруг выяснилось, что и «президентская сотня», и «президентская тысяча» слишком напоминают пожизненную скамейку запасных – потому что количество людей из этих «сотен» и «тысяч», обретших государственные должности, крайне невысоко, – возник вопрос, насколько правомерны и правомочны ожидания.

Был брошен клич. Но что система может реально предложить откликнувшимся на призыв? В советское время этот клич подпитывался колоссальной структурной работой, была выстроена целая система школ повышения квалификации как по партийной, так и по хозяйственной линии, включая и тот самый ненавистный многим Ленинский университет миллионов и Высшую партийную школу. Все эти организации не только существовали сами по себе – имелась в наличии работающая идеология подготовки новой смены. Действовала мощная система подготовки кадров, которая могла взять человека из небогатой семьи, из отдаленной деревушки, оторванной от всего мира, и поднять его на самый высокий уровень государственной власти.

Именно благодаря такого рода социальным лифтам оказывались на ответственнейших постах люди, действительно к этому готовые, прошедшие все ступени административно-хозяйственной должностной лестницы и досконально разбиравшиеся в деятельности как отдельного предприятия, так и отрасли в целом. Именно они составляли скелет советской экономики: директора заводов, министры, сотрудники ЦК. Не могу с уверенностью заявить, что все они были идеологически твердо подкованы как коммунисты, но в том, что касалось отраслевой специфики, особенно если речь шла о военно-промышленном комплексе, они разбирались прекрасно.

Существовала и та самая ротация кадров, о которой вдруг вспомнил Рашид Гумарович Нургалиев и которая совершенно забыта в современной России. При всем уважении к бывшему министру финансов господину Кудрину замечу, что когда человек находится на одной и той же министерской должности одиннадцать лет, как сам Алексей Леонидович, у него реально замыливается глаз. Ротация необходима, как необходима и возможность поработать в разных регионах, чтобы осознать нашу страну не только как исключительно московско-питерскую тусовку, почувствовать, насколько многое зависит от российской глубинки.

Справедливости ради надо сказать, что власть регулярно вспоминала об этом, пыталась оживить обстановку и привнести в нее какую-то свежую струю. Наверное, многие помнят те резкие политические движения, когда вдруг сменилась половина губернаторов или были призваны в правительство новые люди. Но все эти акции носили скорее спорадический, эмоциональный характер и в конечном итоге замирали. Опять же зачастую кадровые назначения производились не по уровню профессиональной подготовки, а исключительно по критерию личной преданности.

Именно поэтому столь неоднозначную реакцию вызвала заявленная президентом Медведевым идея «большого правительства». Потому что если вначале при обсуждении «большого правительства» была надежда, что наконец-то стали востребованы эксперты и экспертные мнения, то, когда на одной из встреч было сказано, что «мы здесь все единомышленники и из вас, в частности, будет набираться правительство не только большое, но и конкретное», конечно, многие вздрогнули. Потому что, как бы ни относиться к министру Фурсенко – на самом деле вряд ли когда-либо в истории России был министр образования хуже, чем он, – но представить на его месте Тину Канделаки попросту губительно для мозга здравомыслящего человека. Равно как и представить на месте министра культуры Авдеева, скажем, Сергея Минаева, талантливого писателя и телеведущего, или замечательного галериста Марата Гельмана.

Все-таки, в противовес распространенной в России фразе «все вы можете только критиковать, а вы попробуйте что-нибудь предложите», хотелось бы сказать, что не всем критикующим необходимо сразу предлагать попытаться реализовать свои идеи. Да и сама фраза, означающая по сути «не можешь ничего конкретного предложить – не критикуй», далека от действительности. В самом деле, когда вы приходите в ресторан и делаете заказ, а вам приносят несвежую или невкусную еду, вы не критикуете, а просто констатируете факт того, что еда плохая. И это отнюдь не означает, что вы непременно должны после этого пойти на ресторанную кухню и приготовить себе еду самостоятельно.

Будучи потребителями государственных услуг, мы видим их результат. И то, что мы говорим «это плохо», отнюдь не означает, что каждый, кто видит, как оно плохо, должен бросить все, чем он занимался до этого, с криком «пойду-ка я сделаю все хорошо». Это как раз ужасающая, абсолютно порочная мысль. Ясно, что ни в коем случае ничего подобного делать не надо. Мало того, к новым назначениям действительно необходимо относиться крайне осторожно, здесь я согласен с Путиным. Но – и здесь я с Путиным не согласен – не настолько осторожно, чтобы считать, что лучше уж замучить до конца действующих чиновников, но ни в коем случае их не менять. Как известно, однажды на вопрос о смене министров Путин ответил в том ключе, что, мол, какой смысл их менять, если любая замена министра означает, что еще в течение полугода в отрасли ничего не произойдет. Это неверно. Точнее, верно лишь в том случае, если придет очередной варяг, который начнет с того, что будет менять всю команду. Как раз само министерство ни в коем случае не должно лихорадить, потому что изначально министерство должно быть не сборищем друзей ныне действующего министра, а профессионально работающей структурой, где существует четкое понимание, кто, с кем, как и по каким вопросам взаимодействует.

Пожалуй, из профессионально работающих структур сегодня можно назвать только МИД да МЧС. Там любой непрофессионал просто моментально проявит себя, и поэтому фактор личной преданности не является определяющим – по крайней мере, в росте до практически самых высоких должностей. Но когда в силовых министерствах или в ключевых министерствах социального блока назначение выглядит по крайней мере непредсказуемым, в том числе для людей, работающих внутри страны, начинаешь понимать: да, вы, конечно, можете расти, но степень вашего роста зависит в первую очередь от того, с кем вы дружите.

Почему-то государство смертельно боится создавать реальные кадровые резервы. А ведь суть борьбы с коррупцией формулируется предельно просто: «Бей своих, чтоб чужие боялись, сам не воруй и другим не давай», – то есть «делай как я». Однако при всей несомненной позитивности такой подход способен невольно привести к кадровому кризису. Мало не уметь воровать, чтобы страна жила. Необходимо еще создать действующую систему кадрового роста. Именно здесь и проявляется сила власти – потому что сильная власть не боится доверять профессионалам. А слабая власть пытается выяснить, преданы они ей лично или нет, искренне считая, что если свой и ворует, то все равно «в семью».

Вот эти проверки на классовую близость власти, конечно, начались даже не во времена Ельцина, а намного раньше. Личная преданность была важна и во времена Советского Союза, но все-таки гораздо более важным фактором была классовая близость. На начальном этапе советская власть осознавала, что необходимо использовать знания профессионалов, считаться с их точкой зрения и прислушиваться к их мнению, и не стеснялась приглашать как классово чуждых отечественных, так и иностранных специалистов. Известнейшая история о том, как великий германский конструктор Фердинанд Порше гостил в начале 30-х гг. в СССР и был крайне близок к тому, чтобы принять предложение Сталина возглавить всю советскую автомобильную промышленность, отнюдь не случайна. Очевидно, что ни о какой личной преданности Фердинанда Порше речь идти не могла – просто руководству страны было ясно, что профессионалы такого уровня нужны и востребованы.

* * *

Мы очень много и часто говорим о профессионализме. Но откуда могут появиться профессионалы? Ясно, что настоящими профессионалами в любой области, будь то армия, юриспруденция или управление государством, люди становятся только при наличии определенного жизненного опыта. У нас же подрастают и прирастают в численности кланы молодых непрофессиональных людей на высоких должностях. И ведь не было у нас ничего подобного печально известной сталинской чистке высшего командного состава, когда командиры эскадрилий крайне быстро становились командирами воздушных армий, что стоило воздушным армиям жизни. Никаких чисток. Просто повсеместно идет выдвижение своих. А когда они приходят и пытаются принимать решения на глазах у тех, кто был до них и кто обладает профессиональными знаниями, их охватывает колоссальное чувство ненависти от собственной профессиональной несостоятельности. Что приводит не к тому, что они пытаются научиться, а наоборот – к выживанию, выдавливанию профессионалов из системы.

Здесь необходимо отметить, что подобное, к счастью, происходит не всегда и не везде, и есть несколько ярких положительных примеров, убедительно показывающих, что настоящий крепкий профессионал с большим накопленным опытом, приходя на новое место, не только реализует свои профессиональные качества, но и тащит за собой гигантскую команду.

В качестве такого примера можно привести состоявшееся осенью 2010 года назначение Сергея Семеновича Собянина мэром Москвы. Надо отметить, что Собянину во многом повезло. Да, он родился в семье, хорошо понимающей, что такое работать на государственной должности, но и сам прошел гигантский путь – как у себя в Тюменском регионе, в конечном итоге став губернатором, так и во время последующей работы в Госдуме и Европарламенте, затем в кремлевской администрации, затем в Белом доме. И вот Собянин снова возвращается на работу в регион – теперь уже в Москву. Надо отметить, что все эти переходы с должности на должность никогда не сопровождались массовыми увольнениями, масштабными чистками или тем, что вслед за Собяниным тянулась «тюменская команда». Как правило, людей, приходящих вместе с Сергеем Семеновичем, крайне немного. Если присмотреться ко всем назначениям, происходящим в Москве, упрекнуть большинство из вновь вступивших в должность чиновников в принадлежности к «тюменской команде Собянина» практически невозможно. Мало того, налицо даже попытка максимально бережно отнестись к столичным кадрам, нет огульной чистки всех, кто когда-то работал с Лужковым, кровь не льется и шашка не сверкает.

Именно благодаря такому подходу не произошло, несмотря на во многом справедливую критику москвичей, катастрофического падения качества работы городских коммунальных служб в зимний период 2010—2011 года, что, к слову, могло бы быть. По крайней мере степень недовольства Собяниным была значительно ниже, чем степень недовольства Валентиной Ивановной Матвиенко, проявленная жителями Санкт-Петербурга. И здесь вряд ли получится ссылаться на более благоприятный климат. Скорее, необходимо отметить умение Сергея Семеновича на полном ходу перехватить рычаги управления работающим московским механизмом и успокоить команду после смены мэра, без конфликтов и ущерба для работы привести новых людей, без чрезвычайных происшествий пройти как всегда тяжелый для России зимний период и дальше попытаться снять жутчайшую долговую нагрузку на московский бюджет, причем делать это без политической трескотни, без мощной пиар-поддержки, исключительно благодаря работе.

Это, кстати, выгодно отличает Собянина, так же как и калужского губернатора Анатолия Артамонова, и назначенного в январе 2010 года заместителем председателя правительства РФ и полномочным представителем президента в Северо-Кавказском федеральном округе Александра Хлопонина от многих других представителей власти: они не вещают народу, как ему надо жить и каким ему надо быть, а умеют слушать.

Мне кажется, это одна из основных проблем нашей нынешней власти. Она не хочет ничего слышать. Власть хочет только говорить и поучать, а это крайне опасно. Потому что даже когда раздается справедливая критика и вскрываются жуткие случаи нарушений, после этого не происходит никаких кадровых подвижек. Власть действует согласно логике: «Сейчас вы пытаетесь оказать на меня через СМИ такого рода давление, но если я поддамся, вы что же, каждый раз будете давить?» То есть налицо невозможность абстрагироваться от собственных страхов и ответить на простой вопрос: а все-таки сигнал, который подается, правдив или нет? А если он правдив, почему не принимаются соответствующие меры? В противном случае недалеко до абсурдной позиции – не так важно, что дважды два четыре, а важно, кто это сказал, свой или не свой. Но это крайне пагубная и чрезвычайно опасная точка зрения. Истина не зависит от того, кто ее высказал. Нужно просто уметь принимать критику, в том числе и крайне неблагожелательную.