Текст книги "Дайте мне имя, или Прикованные к тени"

Автор книги: Владимир Колотенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 50
АБРИКОСОВАЯ ДОРОГА

– Понимаешь, есть страсть, а есть жизнь… И прелесть страсти в том и состоит, в том-то и заключается, что от нее всегда веет сладким грехом, понимаешь? Ты умный, ты все понимаешь.

Когда Рия страстно рассказывает о своих стремлениях и надеждах, желаниях и победах я готов тут же на ней жениться.

– … а есть жизнь, где нужно каждый день, каждый день… Понимаешь?

Теперь-то – конечно, теперь понимаю.

– Ты – умный, но, знаешь, твой ум не приносит тебе пользы…

Что такое польза?

– А знаешь, что говорят?..

– Я не прислушиваюсь…

– Ты просто не слышишь меня.

– Послушай…

– Не хочу!

– Послушай, разве ты не в состоянии понять, что без меня во всем твоем человечестве никто не вспомнит твоего имени? Никто! История…

– Зачем мне твоя история? Мне достаточно устроенного быта и земного уюта.

Она еще и не подозревает, что рискует потерять свое имя в истории. Нет, не рискует потерять – теряет.

Я только то и делаю, что живу в упреке.

Сгрести бы ладошкой с черного бархата неба, думаю я, все эти бриллиантики звезд, как хлебные крошки со стола, и усыпать ими, как цветами, волосы Рии и шею, и плечи… И тесемки сандалий… Осыпать бы ее вместо цепей и браслетов, зануздавших ее по самое горло, осыпать с головы до ног бриллиантами этих звезд… Чтобы все вокруг умерли от зависти, а она – от счастья.

Сгрести бы все это золото неба…

Я не сгребаю.

Вдруг апельсины! Я вижу рыжие апельсины, плывущие по реке – рыжая река, апельсиновая, просто пылающая жаром в изумрдных берегах, бездонная чернильная синь неба, я иду по абрикосовой дороге, ведущей в вечность, мальчишка, иду вприпрыжку совсем босиком, задрав голову, а ступнями, розовыми пятками клубя абрикосовую пыль, спешу, почуяв волю, спешу сбежать от людей, впервые обнимая свободу обеими руками, вполуха слыша позади лай собак и крики осла, и гул людских голосов, которым я ни капельки не нужен, бегу, теплый ветерок приносит запах меда и трав, и мелодию флейты, сотканную из звуков твоей грусти, такой взрослой грусти, хотя мы еще дети, взявшись за руки, вбегающие в жизнь, о жестокости которой у нас нет ни малейшего представления, поэтому мы мчимся вперед, смеясь и радуясь тугому встречному ветру, сознавая себя детьми, нуждающимися в твердой защите взрослых, от которых сейчас убегаем, от их окриков, поучений, ласк и забот, бежим… Задрав головы, выискивая в глубине неба невидимые звезды, о которых так много слышали от взрослых и ни разу не видели их мерцающего сияния, оря во все наши детские глотки, исторгающие вопли восторга, побеждающего вокруг все пространства… несемся, очарованные свободой, спеша поскорей умыкнуть от людей, не оглядываясь, без всякой одышки и усталости, со слезами счастья на ее дивных глазах, в ожидании страха, да-да, страха перед неизвестностью, счастья и страха, щемящего страха вторжения в искушение остаться наедине… Горе нам?!.. Никакого горя! Радость и слезы радости…

– Куда… мы… так… мчимся?..

– Я расскажу тебе…

И мы мчимся дальше.

Я расскажу ей, я очарую ее своими рассказами… о моем Боге… И игрой на свирели, подарю ей воробышков, которых налеплю из глины – фррр! покажу ей радугу у водопада, научу плавать, ей понравится, и ходить по воде, как посуху, к самой середине моря, ничего не боясь, по вечерней золотой воде фиолетового моря, а потом – летать, взявшись за руки, голыми, да-да, голыми донельзя, предоставив миру радость восторгов: смотрите! смотрите! вон летят… Двое. Как красиво, божественно красиво, умопомрачительно! совсем не слыша одинокого гнусаво-сиплого брюзжания (голые), все выше и выше, набираясь силы и света, мужества и любви, приближаясь к колючим звездам, подмигивающим нам своими зелеными глазами, мерцающими на светлом прекрасном лице предночного неба…

– Смотри…

– Ага…

– А вон там…

– Вижу…

Летим. До рассвета. Потом возвращаемся. Грустно бредя, в ожидании окриков и нравоучений. По рыжей дороге нашего детства.

– Бери топоры, – говорит отец, и мы идем рубить кипарисы.

Конечно, я кажусь себе беззащитным оттого, что не могу помешать отцу, ненавижу себя и плачу от бессилия, а вскоре становлюсь сильным и ухожу надолго и далеко, обещая Рие вернуться и вытереть слезы на ее детских щеках, на щеках матери, машущей мне рукой на прощанье среди братьев и сестер, глядящих мне в затылок, я не оглядываюсь, покоряя милю за милей, узнавая нравы других народов, впитывая мудрость чужих стран. Потом возвращаюсь…

Абрикосовая дорога… Пустынный глашатай… Ночь, день, Рия, молитва, хлеб…

И служу своей родине… Праведно!

Ненавижу, люблю, порицаю и поучаю, не чураюсь укоров, а бывает хлещу, так, что кровь закипает… И поэтому плачу. И за это плачу.

Разве я пришел в этот мир, чтобы создавать вам беды? Кто я – истина или изгой? Я не ищу ответа.

Но разве ты не видишь, как мне нужен слушатель, кому я хочу рассказать себя, этот мир?!.

Так вот что такое гром среди ясного неба:

– Я ухожу. Да!

Это ее «Да!» вытесано из камня. Оторопь берет.

– Нооо…

Я пытаюсь разнести этот камень вдребезги.

– Нет!

– Мы ведь можем…

– Нет!

– Я же…

– Нет. Мне нужен мужчина, за которым бы я…

– Разве я не?..

– Нет.

И, как убийца, она уходит, не обернувшись. Оторопь берет.

Наконец-то я понимаю, что не все можно в жизни успеть. Вот и рухнули стены нашего дома, и я впервые допустил мысль о том, что выстроен он на песке.

Рия, Риечка, ты зачем опять ввинтила меня в новый виток бессонницы? Ну давай, бей эту стену, бей!.. Но помни, что своим «Да!» ты дала ход событиям мирового масштаба.

Глава 51
ОТНИМИТЕ КАМЕНЬ

Весть о болезни Лазаря не застает меня врасплох. Еще в тот вечер, когда Мария помазала меня миром и отерла ноги мои волосами, я заметил, что он плох, но не предпринял никаких действий по его оздоровлению. Потому что бесконечно люблю его. Если бы я помог Лазарю в тот же день, о нем мир никогда бы не вспомнил: таких – тысячи. Мне понадобилась его смерть, чтобы история несла наши имена сквозь века. Когда все надежды на понимание умирают, когда твой голос теряется в устрашающем гуле, а многорукая толпа, скрипя суставами заскорузлых пальцев, берет увесистую горсть камней, чтобы запустить в тебя, как в великого грешника, когда от обиды слезы накатываются на глаза и сердце сжимается железным обручем, вымаливаешь помощь не только у Бога – призываешь в помощники даже смерть. Но и этого недостаточно. Требуется не просто смерть, которая мозолит глаза и каждый день трется о твой рукав, требуется смерть лучшего друга. Потому что к смерти невозможно привыкнуть. И потому, что смерть лучшего друга – это не просто потеря, это потеря и частицы себя.

– Тот, кого ты любишь, болен…

С такой нежной осторожностью ко мне еще никто не обращался. Так может сказать только женщина, которую оставила последняя надежда на мое участие в судьбе близкого человека. Мне нужно успокоить ее.

– Эта болезнь не к смерти, – произношу я, – но к славе…

И еще два дня и виду не подаю, что готов тут же броситься на помощь своему другу. Я просто сижу, ничего не делая, и жду его смерти. Это очевидно. Эта очевидность покрыла лица моих друзей тенью удивления, хотя ни слова упрека я от них не слышу.

У нас так мало слов, чтобы говорить о смерти. Они, кажется, оскорбляют наш слух, тяжеловесны, как камни, и не хочется их произносить. Чтобы не повторилась эта старая песня из грустных и тяжелых слов, я избегаю людей, ухожу в пустыню и молюсь. Затем собираю друзей.

– Идем опять в Иудею, – говорю я.

Они не понимают меня:

– Давно ли иудеи хотели побить тебя камнями? Зачем же снова к ним?

Они не осознают и того, что свет моего долга предохраняет меня от любой опасности. Мне угрожает только власть тьмы, но пока мой путь освещен Небом, никакие препоны мне не страшны.

– И вы же слышали – Лазарь уснул. Я иду разбудить его.

– Если уснул, то проснется!

Они искренне удивлены. Подвергать себя опасности, ради того, чтобы разбудить Лазаря? Не хватало только этого! Эти недотепы снова не поняли меня.

– Он умер. И вы не поверите – я этому рад. Я иду воскресить его, чтобы вы еще раз уверовали в меня.

– Мы и так верим…

– Я это знаю, – говорю я, – а Лазарь?

Они только пожимают плечами. Только на четвертый день после смерти Лазаря, мы входим в селение, где он жил с сестрами. Первый же встречный сообщает нам, что его давно похоронили.

– Что же вы так опоздали?

Этот укор высказывали и другие, пока мы шли к его жилищу. В конце концов нам все-таки удается пробиться сквозь толпу скорбящих. Я вижу, как Марфа спешит мне навстречу. Охваченная скорбью, она исходит слезами и, подойдя, не может сказать ни слова. Наконец, собравшись с силами, произносит:

– Если бы ты был здесь, не умер бы брат мой…

В голосе ее нет упрека, только вера. Я всегда относился к ней, как к сестре, и ее опечаленный вид открыл в моих глазах тихие родники нежных слез. Я стою и плачу, и не стыжусь своих слез.

– … не умер бы брат мой… – снова шепчут ее губы, – но я и теперь знаю, что если попросишь у Бога, даст тебе.

Ее широко открытые глаза не мигая смотрят на меня, и теперь и в сердце у меня полно слез.

– Воскреснет брат твой! – заявляю я твердо.

И смахиваю слезы. Теперь глаза ее загорелись надеждой.

– Знаю, – произносит она, – в воскресенье, как только придет твое царство.

Нелегко забуду я это «как только придет твое царство». Она сомневается.

– Я есть воскресение и жизнь, верующий в меня не умрет вовеки.

Я должен ей это сказать.

– Ты мне веришь?

Она только кивает и не произносит ни слова.

– Ступай, – говорю я, – позови сестру свою. И не рви свое сердце.

Марию я люблю всей душой и снова плачу, когда вижу ее всю в черном и без слез на глазах. Убитая горем, она поднимается ко мне по склону горы и вдруг, задрожав всем телом и упав на колени, рыдает. Я не знаю, как утешить ее, стою, жду, положив ей ладонь на голову. Подняв влажные ресницы, она произносит:

– Если бы ты был здесь…

Я чувствую себя виноватым. У меня тоже есть сердце, человеческое сердце. Но мне нужно еще раз подтвердить свою славу. Может быть, мне сейчас удастся таким крепким чудом, каким станет воскрешение Лазаря, навсегда рассеять сомнения и уверить их в подлинном своем могуществе. Мне ведь позарез нужна вера!

Не успеет тень кипариса коснуться крыши вон той лачуги и вы увидите своими глазами… Лазарь будет стоять перед вами жив-живехонек… И это дело не только ума, но и сердца. Мне не хотелось бы, чтобы они считали меня только суровым исполнителем воли Неба. Одно мое теплое слово, одно уверенное действие и вы снова прильнете к моим ногам.

– Где вы положили его?

– Пойди и посмотри…

Я прощаю им этот тон. Мои слезы уже высохли, пора браться за дело. Я решительно направляюсь к могиле, куда ведут сейчас все дороги.

Все, все ждут нового чуда. Я вам его явлю.

– Вот…

– Здесь…

– Да-да…

С десяток вытянутых рук указательными пальцами, точно наконечниками копий указывают на место захоронения Лазаря.

Что мне в них нравится – это то, что теперь они, как дети. Я уже успел заметить, что, как только забрезжит свет надежды, люди готовы на любые жертвы, даже умереть, только бы надежда сбылась. Вот и сейчас они готовы выполнить любое мое желание.

– Отнимите камень!

Голос мой резок, тон решителен.

Никто не шевельнулся. Только прошелестел робкий ропот над головами.

– … четыре дня, как в гробу…

Это целая вечность. Мертвый должен уже превратиться в прах. Это истина, подтвержденная жизнью. Даже Марфа отчаялась:

– Смердит уже…

Глава 52
ЛАЗАРЬ, ИДИ ВОН

Отступать мне нельзя, да и некуда.

– Разве я не сказал тебе, – произношу я тоном, побеждающим все сомнения, – разве я не сказал тебе, если будешь веровать, увидишь брата своего…

– Да, сказал…

– И славу мою!

– Да, увижу…

– Так чего же вы ждете?! – Набрасываюсь я на окаменевших людей.

Голос мой просто свиреп.

Словно опасаясь чего-то, робкими неуклюжими шажками к камню отправляются двое, видимо, самых отважных. Они едва передвигают ноги, идут, ощупывая босыми пальцами каменистую почву, точно боясь провалиться в яму, подавшись вперед и уперевшись взглядами в камень. Вдруг разом остановившись, оглядываются – все в порядке? – и следуют дальше. Как слепые. Я толкаю их взглядом: смелее, вперед! Вот они подходят. И всем становится ясно, что двоим не управиться с камнем.

– Помогите им, – произношу я.

И, поскольку дорога проложена, к камню отправляются сразу пятеро. Семерым там и делать нечего, но, видно, камень раскален добела: его обступают, боясь прикоснуться, как боятся прикоснуться к горячему. Я спешу к ним на помощь:

– Ну что ж вы, смелей!

И они припадают к камню.

Мало-помалу его сдвигают, и тут вся толпа, слившись в большой любопытный глаз, устремляет свой взор в могилу.

Я молюсь…

Затем я твердой походкой направляюсь к могиле. Я ведь не страдаю плоскостопием.

– Лазарь, иди вон!

И решительным жестом обеих рук разделяю толпу на две части. Чтобы Лазарю было свободно пройти.

– Вставай, вставай, – говорю я, – залежался…

Тот же час шевельнулось в пещере.

А я не перестаю посылать ему жизнь: разливаю тепло по жилам, даю глоток свежего ветерка…

Сначала он поджимает стреноженные пеленами ноги и, раскачиваясь маятником, пытается сесть. Ему это не удается. Но уже и этих безобразно-неуклюжих движений достаточно, чтобы толпа издала ропот страха. Кто-то громко вскрикнул, кто-то, я вижу, завалился навзничь. Ни крика, ни обморока не заметили. Защитив лицо руками, как от бушующего пожара, все, кто нашел в себе силы, смотрят на Лазаря.

Вставай, дружок, поднимайся. Я снова придаю ему сил. И вот он снова поджимает ноги и перекатывается на колени. Согнувшись, точно в молитве, он какое-то время выжидает и вдруг встает. Осторожно, не зашиби голову о свод каменного мешка, мысленно предупреждаю я, и он осторожничает, втягивает голову в плечи и делает первый шаг. А ноги, ноги-то стреножены, но ему удается на них устоять. Никто не бросается ему на помощь.

Вот что способно заставить человечество воскликнуть: верю!

Вокруг тишина ада, слышно только, как на головах замерших людей шевелятся волосы.

– Помогите ему, – произношу я.

Никто не шевельнулся.

Лазарь стоит, статуя в лохмотьях, стоит без единого движения, без дыхания, глаза открыты, но слепы, зияет черная дыра рта…

Вдруг тревожная тишина взрывается криком:

– Лазарь!

Как удавшийся хлест кнута.

Победив в себе страх и ужас, из толпы, как камень из пращи, как искра, высеченная из камня, вылетает Мария.

– Лазарь…

Теперь голос ее тих и плакуч.

Она падает перед ним на колени и срывает, срывает с него тряпье, целуя, целуя его ноги, целуя и плача.

И вот, наконец-то! с каким-то сипящим всхлипом в черную мертвую дыру рта Лазаря вдруг врывается вдох. Живой вдох. Он настолько жив и крепок и настолько могуч, что на груди мертвеца трещат пелены.

Звук этого мощного вдоха уложил наповал еще часть толпы. Остальные отшатнулись от него, как от грома. Теперь тишина.

Я жду, когда же слепые глаза прозреют.

Ни выдоха, ни нового вдоха. Даже Мария у ног притихла. Будто Лазарь опять умер, стоя.

Но свежий ветер уже наполнил паруса жизни, качнул мачту мертвого тела…

А вот вам и выдох. И я вижу, как Лазарь видит. Его синие глаза яснеют, только лицо остается бледным.

Теперь дело за сердцем. Не мешало бы и ему клюнуть несколько раз зерно жизни. Ни-ни. Висит пока еще вялым мешком без воли к труду. Ну-ка, родное, клюкни. Пора и тебе, ленивец, приниматься за дело.

Сердце слышит меня: тук! Только мне удается распознать этот звук. Это новый шаг в старую реку. Риечка, слышишь? Оказывается дважды можно войти в одну реку. Нужно только очень хотеть. Можно и трижды, и столько, сколько нужно, чтобы река жизни не высохла.

Снова – тук… И – тук-тук… И тук-тук…

Ну вот и забилось новое сердце.

Вот что еще способно заставить человечество воскликнуть: верю!

С днем рождения, Лазарь!

Оковы смерти разрушены. Я вижу, как она, скособочась, упала в пропасть могилы. Чтобы не умереть от сияния жизни.

А вот и румянец пробился на щеки Лазаря. Теперь можно уходить.

– Привет, Лазарь, – произношу я, – и прощай.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но не могу сделать и шага. Это Мария обвила мои ноги лозой своих белых рук.

Я жду.

– У тебя нежные, ласковые руки, – слышу я ее шепот.

– Шелковые, – шепчу я в ответ, – просто шелковые…

Как я и ожидал, к этому времени тень кипариса уперлась в крышу. Избегая встречи с людьми и взяв в попутчики только своих, я пробираюсь горными тропками на восток, ближе к восходу нового солнца. Обогнув Масличную гору и оставив позади Анафоф и Микхас, мы взбираемся на остроконечный холм, увенчаный тихими белыми домиками Ефраима.

– Поживем здесь недолго…

Никто не возражает.

С этой возвышенности видна вся страна, с ее скалистыми суровыми горами, мрачная и печальная, с ее цитаделью неверия – Иерусалимом, кажущимся отсюда рыхлым грязным пятном среди белых песков пустыни. Как зачерствевшее сердце народа.

Я прислушиваюсь, о чем перешептываются мои попутчики. Только и слышится: Лазарь… Лазарь…

Еще никогда не были так вкусны золотистые пучеглазые поджаренные пшеничные зерна.

Глава 53
В ПРЕДДВЕРИИ СМЕРТИ

На сборы не уходит много времени. И вот застегнута последняя застежка сандалий… Путь предстоит долгий. Мы не идем прямиком в Иерусалим, до которого отсюда рукой подать, а выбираем окружной путь. Мне хочется еще раз побывать в тех местах, что так дороги моему сердцу. Самария, Галилея… Здесь прошли мои лучшие дни. А сколько раз я бродил Иорданской долиной! Это мой последний маршрут. Дважды я уже известил друзей о своей смерти, теперь говорю в третий раз:

– Вот мы войдем в Иерусалим, и свершатся все пророчества, я буду предан одним из вас, буду унижен и осудят меня на крестную смерть. Как грешника.

– Предан?!

Они искренне возмущены, с презрительной ухмылкой рассматривают друг друга и не находят предателя.

О предстоящей смерти моей и речи не может быть.

Глава 54
Я ИЗБЕГАЮ НЕМНОГИХ, ДАЖЕ ОДНОГО

– Привет, – произношу я, – как ты, как ты живешь?

Она виновато улыбается:

– Ничего…

Ничего и есть ничего.

– А ты?

Я не отвечаю.

– Почему ты мне не отвечаешь?

– Если я буду отвечать, тебе придется затыкать уши. Ты же не готова к правде.

Ее милые плечики, чуть вздрогнув, сникают.

– Слушай, – говорит Рия, – когда ты меня бросил, я думала…

– Ты сама потерялась…

Я ведь никогда не скажу тебе: предательница. Разве что спрошу:

– Ты куда это запропастилась?

– Вышла замуж.

– Замуж?!. Как это мило!

Я, конечно же, удивлюсь.

– Как так «Замуж»? А наша свадьба?..

– Какая свадьба?..

– Наша… Где ты в фате!..

– Тебе что-то приснилось.

– Нет! Ты в фате и спальня, и рассыпанный жемчуг…

– Тебе следует отдохнуть.

Это как раз и есть та минута, когда среди всех живущих я не могу найти никого, с кем хотел бы быть рядом. Я избегаю немногих, я избегаю даже одного – самого себя. И не могу похвастать, что мне это всегда удается.

«Я вышла замуж!». Надеюсь, я первый человек на земле, кому она сообщила эту радостную весть! Я не хочу унижать тебя правдой, поэтому стараюсь побольше молчать. Нам всегда следует быть искренними. Теша свое честолюбие, ты бы гордилась собой и разрыдалась от счастья, если бы я от тоски по тебе свихнулся. Можешь рыдать…

– Ты же знаешь, что мне в этом мире без тебя ничего не нужно. Вот только…

– Что?..

– Все еще длится эра греха, длится и длится… Какая мятежность! Какая тоска!.. Мне еще нужно…

– Я тебя не держу.

Потом ее крик о помощи: «Знай, я счастлива, счастлива!..» Этот крик встревожил его, и он тотчас со всех ног бросился ее выручать. А как же! Для него в мире не существовало сенсаций, ничто не могло его потрясти. Даже ее предательство. Как набежавшая на берег волна, он стер ее формулу счастья, выстроенную на зыбком песке, и предложил свою. Вырастающую из сердца.

Их редко видели вместе, они хранили в тайне свою любовь, защищали ее от людей как могли. Она так и умерла – в тайне от людей. Они и сами этого не заметили, а когда спохватились – она была уже мертвой.

И они признались себе, что сами себя обокрали.

– Ты меня бросил, бросил…

Это было давно, но он помнит, как она это сказала.

Вместе они что-то делали не так, как следовало бы делать, чтобы они не распались как пара. Она была в бешенстве, однажды узнав, что он проиграл. Его блистательную победу она сочла за поражение. Так бывает. Возможно, с этого и начались их проблемы.

Кинуться в омут новой любви?! Он мог бы себе устроить этот праздник плоти, но стать дешевкой в собственных глазах – это противоречило всей его натуре, его существу, сути. Он хорошо знал, что такое брак, поэтому никогда не предлагал ей ни руку, ни сердце. Тогда они были счастливы.

И оба считали себя правыми.