Текст книги "Дайте мне имя, или Прикованные к тени"

Автор книги: Владимир Колотенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Глава 44
ПОСЫЛАЮ КАК АГНЦЕВ

Караваны паломников уже двинулись в путь. Этот веселый праздник собирает такие толпы людей, что апельсину негде упасть. Помню однажды я не на шутку разошелся, хлеща бичом по сытым задницам торговцев и менял. Поделом им. Теперь жизнь отхлестала меня, и задача заключается не в том, чтобы размахивать веревкой или разбрасывать монеты менял, а в том, чтобы приготовиться к смерти. Трудная задача. Мои счастливые деньки отцвели, как весенние розы, и я уже слышу шаркающие шаги горечей и разочарований. Я иду им навстречу, у меня ведь нет выбора. К тому же, решено: я не дам повода смерти надо мной посмеяться. И все-таки, все-таки жить хочется. Я и не тороплюсь в свое пекло.

Мой классический стиль: белый платок, белый хитон, белый пояс, чистые сандалии… И еще: «Да» – значит «Да», «Нет» – значит «Нет». И ни слова больше! Или «Да», или «Нет». И жирная точка.

Я не хочу, чтобы меня узнавали, иду тайными тропами и, если слышу голоса людей, присаживаюсь и жду, пока голоса не умрут. Меня охватывает чувство стыда от того, что я прячусь от людей. Но мне так хочется побыть в одиночестве, что от одного их вида все тело мое цепенеет. Такое со мной случалось и прежде, но я брал себя в руки. Сейчас руки мои пусты и я хочу одиночества. Вчера я отправил своих апостолов и с ними еще семьдесят учеников, веля им обойти города и деревни, чтобы люди готовы были к встрече со мной. Я сказал им то же, что уже не раз говорил:

– Жатвы много, а делателей мало. Молите Бога, чтоб выслал жнецов пожинать плоды сеятелей своих.

– Да-да, мы так и скажем этим неверам…

– Так и скажите…

– И ты, Иуда, иди. Иди.

Иуда искренне опечален:

– Ты же останешься совсем один.

Я всегда, дорогой мой, один. Но сейчас я хочу одиночества. Со мной Бог, он не даст мне сойти с ума. Прежде его заслоняла Рия, но вот и ее время прошло.

– Идите и помните: я посылаю вас, как агнцев среди волков. Будьте же мужественны. И совершенны, и совершенны…

Произнося свои наставления, я замечаю, как разбит усталостью и тоской: их все еще восхищает блестящий сор золота, сияние алмазов… В обычные дни на этой дороге редко кого-нибудь встретишь, сейчас же паломники идут шумными группами и большими вялыми караванами. Трудно остаться незамеченным, приходится забираться в каменные мешки, ютясь, как какая-то там гадюка или залезать на вершину утеса, раня пальцы острыми выступами и, прилипнув телом к прохладному камню, выжидать, пока не проковыляет последний, выбивающийся из сил паломник. Висишь и подталкиваешь его взглядом: давай-давай, дружок, раз уж так хочется увидеть чудо. Когда и он исчезает из виду, отрываешь глаза от дороги и, не отрывая тела от камня, озираешься и любуешься величественной красотой гор, то взвивающихся, как пламя огромного каменного костра к синему небу, то перетекающих в пологие пепельно-палевые холмы или образующих гигантские фестоны. Здесь забываешь все на свете, и тогда пальцы ослабевают и тело рискует оторваться от камня. Затем идут утомительные бурые дали, голые, как череп мертвеца, и только, когда и их одолеваешь, в глаза внезапно ударяет сумасшедшая зелень бескрайних равнин. Как звенящий восторг, как награда.

Когда я, удовлетворенный тем, что никем не был узнан, прихожу в город, праздник еще не начался. Поздний теплый осенний вечер. Все улицы и закоулки, все площади и дворы кишат людьми. Жгут костры, говорят громко, смеются, радуются столпотворению. Все заняты тем, что из ветвей пальмовых, миртовых и масличных деревьев сооружают шалаши, райские кущи, где хотят пожить хотя бы несколько дней. Изощряются в искусстве изготовления лулабов – непременных атрибутов этого праздника, сплетенных из веточек ив и пальм и украшенных персиками и лимонами. Огромную охапку сломанных по дороге ветвей, в которую я, идя сюда, прятал лицо, теперь нужно куда-то положить и приступать к сооружению своего жилища. Можно у крепостной стены или вон там, на пятачке у фонтана. Или в портике Соломона. Все предлагают мне место рядом со своим шалашом.

– Иди к нам…

Они не против потесниться.

– А хочешь – вот здесь…

Я протискиваюсь между ними, пряча лицо, со своей охапкой, как со свадебным букетом цветов и не решаюсь, куда ее бросить. Я жду темноты, чтобы не быть узнанным. Нужно еще найти персики.

– Ты же так завалишь мой дворец.

Я прошу прощения.

– Топчешься тут…

Я прошу прощения. Они не злятся, они весело предлагают свое соседство. Листья щекочут лицо, губы, трет спину котомка, устали руки, они едва удерживают то и дело расползающиеся ветки, но вечер еще не укрыл покрывалом землю, еще есть риск быть узнанным. Поэтому-то я и ношусь со своей охапкой. Жду. Хорошо бы, умывшись, надеть чистый хитон. Но сначала нужно из ветвей построить свой замок. Храм. Помню, мы с Рией строили наш дом на краю утеса… И, хотя я знаю, что каждый вечер буду покидать этот грязный город и ночевать на любимой горе под открытым небом, я все же не могу нарушать традицию. Мой дом – моя крепость. Пусть из нежных ветвей, пусть хрупкий, как счастье, пусть воздушный, как облачко, но впервые – свой. В этот шалаш да забраться бы с Рией… Предложи я ей это – она бы расхохоталась. Да. Ей надоели шалаши, и она уже хочет жить во дворце. Царица! Или в храме? Нужно строить? А я что делаю! Фундамент моей пирамиды давно готов, теперь я каждый день, каждый божий день обрубаю, тешу, полирую каменные глыбы, тащу их волоком и одна за другой громозжу друг на дружку, укладываю, выбиваясь из сил и не смахивая пот со лба, подгоняя и выравнивая, выверяя на глаз и на вес… Ну как тут отказаться от мысли, что в конце концов мой упорный труд, моя жажда и страсть, мои жертвы, да, мои жертвы сделают свое дело!

Я уже вижу, вижу! Свою пирамиду.

Платок сбивается на глаза и приходится просить кого-нибудь его поправить, руки ведь заняты.

– Ты идешь, как слепой…

Я киваю.

– Из Галилеи что ли?..

Я киваю.

– Ты что, немой?

Не твой.

Они смеются.

Я вижу, как кто-то зорко всматривается, пристально рассматривает меня, но я киваю головой так, что платок снова наползает на глаза, и иду уже по чьи-то ногам.

– Э-э-э, осторожней.

Я, немой, прошу прощения.

Теперь я жду, пока не придет уверенность в собственные силы, вера в то, что ты не одинок в своем одиночестве, не потерян среди людей. Ведь предстоит битва не на жизнь, а на смерть. Праздник моей смерти только-только начинается. А вот здесь я и остановлюсь: оп-ля. Я с радостью бросаю охапку на землю.

– Ты не мог бы не пылить?!

Не мог бы…

Теперь нужно искать персики.

Глава 45
НИКОГДА НЕ ЖАЛЕЙ НА МЕНЯ ВРЕМЕНИ

– Тебя не было всего две ночи, и у меня уже приступ мигрени. Ты собираешься что-нибудь делать?..

– Я же делаю…

Проходит минута.

– Сейчас, сейчас, родная моя, – тороплюсь я, – сейчас я тебя вылечу… Дай только привести себя в порядок.

Рия надувает недовольством свои пунцовые щечки.

– Ты в порядке? – слышу я через минуту.

– Да-да-да, я бегу…

Ах, какие щечки, какие плечики!.. Мне тебя мало, мало!.. Мне тебя всегда мало!..

Я стараюсь, как только могу.

– Как интересно!..

Она наделена даром очаровывать, и этот божественный дар всегда ошеломлял меня. Потом она все-таки признается:

– Ты у меня просто гений…

Она это уже говорила.

– Ах, какая у меня маленькая грудь, – сокрушается она, стоя у зеркала, – ты ведь обещал…

– Я выполню свое обещание, – обещаю я еще раз.

– О чем ты все время думаешь? – спрашивает Рия.

Попытаюсь-ка я еще раз.

– Я вот тут набросал, – робко произношу я, – как мир наш устроен… И как его обустроить… Ты посмотришь? Вот моя пирамида счастья и совершенства…

– А, знаешь, – говорит Рия, глядя куда-то в сторону, – Салаафииль увез-таки на какие-то острова свою Руфь. В свадебное путешествие. А мы с тобой все никак…

Рия огорчена.

– Вот, смотри, – произношу я, – пирамида счастья вмещает…

– Какая еще пирамида! – обреченно бросает Рия. – Ты просто излучаешь несчастье…

Рия разочарована. Скука сочится из ее глаз, как тепло из угасшего очага.

– Почему ты не злишься, это было бы честнее, чем твое равнодушие.

Как мне жить, чтобы сделать ее счастливой? Я ведь горю желанием затащить ее на вершину своей пирамиды, чтобы с ее высоты она разглядела этот мир, эту бренную жизнь… Наши ежедневные вечерние посиделки с ее умопомрачительными исповедями для меня в радость, и мои велеречивые речи ни в какое сравнение не идут с ее опустошительным напором страхов и грез, отчаяний и надежд. Я готов слушать ее и слушать… Я не участвую в обсуждении, только любуюсь ею и слушаю. Судя из ее слов, мир черен и зол, и края этому не видно… Я не пытаюсь ее переубедить, и в мой адрес, как зерно из мешка, сыплются обвинения и обиды, укоры и даже угрозы (Уйду!)… Что бы я ни сделал, что бы ни посоветовал сделать – это ее оскорбит, я знаю. Я и не советую…

– Никогда не жалей на меня времени…

Я не жалею. Но, Господи, Боже мой! Сколько наипрелестнейших дней моей жизни изо день я ей отдаю… И это самая что ни на есть сермяжная правда. И так – каждый вечер, каждый Божий вечер… В такие минуты мне всегда кажется, что чего-то я не успел…

Я закрываю глаза и вижу: Рия смеется. Я понимаю: у прошлого гораздо больше шансов рассмеяться над настоящим, которое, смеясь расстается с прошлым.

Глава 46
СТРАННАЯ ТЯГА

Рия никогда не теряла голову при блеске драгоценностей и вдруг началось такое…

– Расскажи, объясни мне наконец, чем ты в жизни занимаешься?!

– Это такое удивительно занятное предприятие, – говорю я, – это, знаешь, как среди сонной зимы вдруг набухли виноградные почки…

– Разве есть что-нибудь на свете такое, чего ты хочешь больше всего?

– Да, – отвечаю я, – есть. Чтобы ты была рядом.

– И что ты для этого делаешь?

– Все…

И не произношу больше ни слова. Рассказывать ей сейчас, когда ее уши глухи к моим речам, все равно, что высиживать камни. А я ведь, и правда, знаю, что делаю: все! Когда работаешь, трудишься, не покладая рук, до мушек в глазах, до кровавого пота, не ожидая поддержки, ни на кого не надеясь и без всякой надежды на признание, славу, даже на бессмертие, когда вот так трудишься изо дня в день, тебя тешит лишь твоя вера: ты на верном пути.

– Что у тебя за странная тяга – прозябать в нищете? Разве тебе доставляет удовольствие не иметь в доме…

– Знаешь, – говорю я, – для меня и так слишком много того, что есть. А то, что мне надо, у меня всегда под рукой.

Я, и правда, не готов надрываться ради какого-то там достатка. Торговать рыбой, чтобы купить себе еще одни сандалии? Еще чего! У меня ведь всего полно! Предостаточно! Я богат своей нищетой. И у меня просто нет выбора. Трагедия в том, что люди не знают своей роли, своего предназначения. А я-то знаю.

И пытаюсь перевести разговор на другое.

– А мне все-таки удалось вытянуть того парня с пороком.

Рия в бешенстве.

– Слушай, как ты ко мне относишься!?.

– Я не отношусь к тебе, я люблю тебя…

Не прощаясь, она уходит. Снова что-то не то сказал.

Этот дом на песке уже дал трещину. А вот поползла и еще одна…

– Слушай, – останавливает меня Рия, – разве эта каторга тебе по душе?

– Это не каторга, это – зуд, – отвечаю я полными силы и торжества словами, – да-да, это зуд.

И берусь за следующий камень. Остановись, говорю я себе и тут же отвечаю – некогда. Я знаю, как долог и неплодотворен путь наставлений, и как краток и красноречив путь личных примеров. Поэтому я так спешу.

– Послушай…

– Некогда…

Когда изо в день таскаешь эти гранитные глыбы, прешь и прешь их к вершине, напрягая все мышцы тела, отдавая капля за каплей всю свою жизнь, а они вдруг, срываясь, падают вниз, и ты снова и снова, как какой-то Сизиф, тащишь их вверх, все выше и выше, и так до тех пор, пока не выбиваешься из сил, хочется закрыть на все это глаза, упасть замертво и, смирившись с судьбой, умереть. Но ты не падаешь, а понимаешь, что нельзя отдаваться во власть слабодушию. И открываешь глаза…

– Знаешь, – говорит Рия, придя в себя, – знаешь, а ты ведь полный… Ты не обижайся, но…

Меня очень трудно обидеть. Нет – невозможно. Я ведь не люблю ее трескучей любовью перепела, мне не нужны аффекты, которых она так жаждет и ждет. Я люблю ее бережно, тихо, нежно… И у меня ведь совет и правда, я – разум, у меня сила! Как можно этого не видеть, не знать?

– Не разочаровывай меня…

Я стараюсь, как только могу. Я, и правда, забочусь о том, чтобы она всегда была очарована мной и моим делом. Я тружусь над этим каждый час и всегда, и с самого начала, когда еще не было слов и названий, когда еще не существовали бездны, измены и горе, когда не было даже первых пылинок вселенной…

Скоро ты станешь совсем знаменитой, твое имя будет сиять тысячью огней, и я буду делить твою радость в одиночестве с собственной грустью, которая теперь тихо гостит в моем доме. Или уже хозяйничает?

Я работаю много и очень много, и не смахиваю ладонью капельки пота со лба. Мужчине ведь пот не страшен. И плоды работы моей лучше отборного золота, а неизбежность предназначения делает мою работу веселой. Среди сумерек жизни я зажигаю светильник своего сердца и мир оживает. Чего я не успеваю, так это… Может быть, мне?.. А, ладно, и это подождет.

Выясняется, что для меня одиночество – единственная в мире страна, где мне хорошо, моя родина. Вот где я должен копать свой колодец. И здесь я не более одинок, чем луч юной звезды или капля дождя. Я не более одинок, чем первый паук в новом замке принцессы. Удивительно то, что я чувствую себя одиноким только среди людей и никогда в одиночестве. Пустыня или вершина горы, где не слышны голоса людей, где даже писка мышиного не слышно, для меня предпочтительнее сборища торгашей или сытых священослужителей. Даже среди друзей я мечтаю об одиночестве, поскольку за короткие промежутки времени мы не успеваем приобрести никаких новых ценностей, чтобы восхищать ими друг друга. Чудеса, творимые мною, конечно, приводят их в восторг, но они их боятся. Я надеюсь, что у меня среди такого обилия тепла и света, никогда не будет повода для унынья. Одиночество для меня – радость и единственно возможный способ существования. Стиль моей жизни и, похоже, судьба. И теперь даже Рия не в состоянии отнять его у меня.

– Ты это можешь понять? – спрашиваю я.

– Э-а…

Вот такие «э-а» меня убивают. Но не одиночество. Ведь и орлы парят в одиночестве. И только бараны пасутся стадами.

Глава 47
МОЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ

И вот я окунаюсь в праздник, как в пену. Не успел прогреметь первый петух, как густое тесто толпы вдруг разбухло, запучилось и, пыхтя и булькая, стало с шумом расползаться по узким канавам улиц, стекаясь к храму. Шум, гам, гвалт, смех, даже слезы на глазах, слезы радости. Сверкают не только глаза, но и жемчуга, и золотые серьги и браслеты, сверкает белизной одежда, льется вино, воздух пропитан благовониями. Вино с самого утра? Да! Мой дворец из ветвей кипарисов и пальм остается сиротой. Я покидаю его и иду в храм. И опять за свое: учить и учить. Это моя работа, мое предназначение. Но одно дело проповедовать где-то на вершине горы, на берегу озера или в колосистой пшенице, где солнце золотит твои слова, а ветерок им подпевает, где они льются сладким елеем в уши простодушных и доверчивых слушателей, а другое дело учить ученых, этих высоколобых книжников, пресыщенных собственной важностью, почитателей и ревнителей закона, только и знающих, что долдонить о моем невежестве. Они ведь слова не дают сказать, лезут со своими вопросами:

– Да как ты, сын плотника, можешь знать Писание, не учившись?

Мне нужно сдерживать себя, чтобы не влепить этому невере пощечину. Не рассказывать же ему, что нет человека на земле, знающего Писание лучше меня. Особенно трудно держать себя в руках, когда они окружают меня тесным кольцом, подступая, как можно более близко и дышат мне в лицо. Я задыхаюсь не только от дурацких вопросов, но и от недостатка свежего воздуха. Другой раз я отпускаю какую-нибудь шутку, чтобы не броситься на спрашивающего с кулаками. А затем повторяю уже сказанное:

– Мое учение – не мое, а пославшего меня…

– Это правда?

– Я всегда говорю правду.

Доколе же, невежды, будете любить невежество!

– Мы знаем, откуда ты пришел.

– Я пришел, чтобы вызволить вас из рабства.

Доходит до того, что я кричу, просто ору. Они отступают. Видимо, я могу быть страшным, и меня могут просто бояться. А во мне страха нет.

– Вы не знаете, откуда я, потому, что не знаете Пославшего меня. Я знаю Того, Кого вы не знаете, потому, что я от Него, и Он послал меня.

По выражению глаз я вижу, как они переваривают каждое мое слово, шевеля его губами и поправляя крючковатыми куцыми пальцами. Но есть и светлые головы:

– … неужели кто-то еще может сотворить больше знамений, нежели сколько он сотворил?

Такие вопросы меня радуют, они в мою пользу.

– Он точно пророк…

– Он…

Как трудно вымолвить мое имя!

– Разве из Галилеи придет Он?

И я вижу, как снова на моих глазах возникает раздор. Чего, собственно, добиваются эти озлобленные и негодующие фарисеи и первосвященники? Глупые, глупые… Мне жаль тратить слова, чтобы объяснять им причину их глупости. Ум, оказывается, достаточно редкая штука на этой планете. Слухи о том, что меня при первом удобном случае хотят схватить и отдать на судилище Синедриона, сдерживают меня от того, чтобы в открытую высказать свое мнение. Я не теряю терпения, держу себя в руках, и это единственное условие, которое избавляет меня от ужаса перед будущим. Будущим, которое они мне готовят. Я ведь его знаю до йоточки. Конечно, хочется выть от тоски, когда видишь их чванство, лицемерие и ханжество. Почему так много из сказанного мною остается совершенно бесплодным? Я никогда не уклоняюсь от правды и, видит Бог, с каким горячим желанием я хочу спасти эти заблудшие души. Но они уходят, повторяя мои слова, в которых, к сожалению, не находят смысла.

Глава 48
ИЗМЕНИТЬ ХОД ИСТОРИИ

– Зачем тебе все это? – спрашивает Рия.

– Может, мне удастся изменить ход истории…

Я ношу в себе эту мысль, как камень. А, бывает, спрашиваю себя, нужны ли истории перемены? А мои потуги? Как-то, помню, потрясли вдруг историю катаклизмы и вымерли динозавры. И что же – наступила эпоха крыс. И всяких там жаб, ужей и кротов, всякой моли и тли… Нужны ли истории такие эпохи?

– Ты всегда так влюблен в этих своих колченогих, слепых и горбатых?

– Это моя жизнь.

– Ты знаешь, что остается от человека после смерти? Не остается даже следа сандалии.

– Это моя жизнь.

– Ты разобьешь себе ноги в кровь, твое имя вываляют в грязи, тебя ждет жалкое одиночество, разве ты этого хочешь?

Я вижу, как ее красивые глаза застилает пелена злости. Я спрашиваю:

– Слушай, как ты ко мне относишься?

– Плохо!

Рия едва сдерживает себя, чтобы не окатить меня очередным ушатом помоев. Господи, как она честна!

– Я хочу жить сегодня, а не во веки твоих веков…

Я только молчу: говори, говори! Не жалей меня! Я и это перемолчу.

– Мы были бы прекрасно парой, – после небольшой паузы едва слышно произносит она.

Я в этом абсолютно уверен.

– Ты просто теряешь голову. Ты теряешь меня… Ты еще не знаешь, что ты теряешь.

Разве тебе не нравится совершенство?

Я понимаю: меня трудно любить, но и разлюбить – невозможно. Мир может измениться, но не я, ты же знаешь.

Глава 49
НЕ ОСТАНЕТСЯ КАМНЯ НА КАМНЕ

В этом городе я, как в осином гнезде.

Вдруг приходит мысль, которая меня потрясает: смерть не просто ходит за мной по пятам, она уже на пороге моего дома. Но и это признание вызывает у них насмешки. Почему? Я ведь обращаюсь не к звездам, а к людям. Я подаю им правду, подаю так, чтобы она не вышибла из-под их некрепких ног землю. Окружившие себя ореолом могущества, они не принимают ее. Здесь вот что важно: зреет распря, и нельзя допустить, чтобы она превратилась в потоки крови. Как этого избежать? Я думаю над этим. Я прекрасно понимаю: мое учение не должно быть трудным. Отсюда – притчи. А вот вам и золотое правило: как ты, так и тебе… Я сжигаю душу и сердце, чтобы золото этого правила не взялось ржавчиной. И когда, бывает, не в состоянии удержать внимание этих набычившихся упрямцев, я перехожу на ор:

– Горе вам, – ору я, потрясая кулаками и сверкая глазами, – горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете мое царство для людей…

Я даже взбираюсь на чей-то стол или табурет. Они еще не видели меня так орущего. Раз уж я сорвался на крик, что уж теперь-то…

Назавтра все повторяется. Как бы там ни было и что бы обо мне не говорили, воля моя не ослабевает, и я все же продвигаюсь вперед. Стадо мое растет, и я беру на себя роль пастыря. И теперь я хочу объявить во всеуслышание: я умру и умру добровольно! Вдруг кто-то из-за спины, пользуясь тем, что я даю себе передышку, восклицает:

– Зачем вы слушаете его? Он одержим бесом и безумствует.

Все взоры обращаются к этому слепцу. Теперь тишина. И вот в этой тишине раздается еле слышный вопрос, который как бы никому не адресован, но его слышат все:

– Может ли бес отверзать очи слепым?..

И слезы навертываются на мои зеленые глаза. Не зря, не зря я все-таки проливаю свой драгоценный пот. Я убегаю от них в ночь и вскоре уже шарю в котомке рукой в поисках хотя бы нескольких пшеничных зернышек. Я часто ошибаюсь, но никогда не проигрываю. Где меня настигнут дожди – я не знаю.

Ни крик мой, ни ор, ни плач мой, ни шепот, никакие уговоры, ни просьбы, никакие притчи не способны пошатнуть их неверия. Может быть, угрозы вразумят этих невежд и лицемеров.

Я покидаю этот город с чувством стыда и горького разочарования. Он не оправдал моих лучших надежд.

– Да не горюй ты, все образумится, не стоит так убиваться…

Меня утешают.

– Не вверяй сердце свое скорби. Оглянись, посмотри, как красив и величественен наш город, как сияют и светятся счастьем башенки храма, посмотри, оглянись…

Я не оглядываюсь, бреду с поникшей головой в окружении своих утешителей. Я ведь знаю, что ждет этот город, и едва сдерживаю себя, чтобы не огласить приговор. Потом все-таки произношу:

– Не останется здесь камня на камне; все будет разрушено.

Теперь этот город, как пчелиный рой без матки. И все же я оставляю его без всякого сожаления. Если быть честным, я никогда не любил городов, этого скопища народа, этой вони и ора, и гула, и блеска роскоши, и жути нищеты…

Что же касается храма…

Мне никогда не захочется сюда вернуться. Как можно жить в этом мире? Это не мир – это чад страстей… И поиск возможности думать в этом чаду – это хороший способ тратить время. Если я когда-нибудь напишу об этом, книга будет, по-моему, злой. Я напишу. Ведь я ни для кого не должен быть загадкой.

Что же касается храма… Я принес сюда лучшее, что имею, но этого им не требуется.

– Согласно неписанных здесь законов ты должен…

Я знаю свои долги. И законов не пишу, я их исполняю. Я знаю, что ничто в этом мире еще не было так наказуемо, как добро. И не перестаю творить добро. И выбросьте из головы мысль, что можно безнаказанно нарушать законы Неба. Однажды за все придется платить, и это все будет дорого стоить.