355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Осинский » Полет стажера » Текст книги (страница 6)
Полет стажера
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 13:34

Текст книги "Полет стажера"


Автор книги: Владимир Осинский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 6 страниц)

Все это мой подчеркнутый недоброжелатель – и дважды спаситель обстоятельно изложил мне в обоснование вынужденной просьбы, с привычным уже вежливым холодком присовокупив:

– К тому же вы Художник, Виктор Горт. У вас лучше получится. – И, не выдержав, отвел глаза. Тут же испытующе вновь на меня уставился. Мне стоило немалых усилий остаться невозмутимым. Дело в том, что мы оба понимали: совсем иные причины заставляют его уклониться от роли летописца в данном случае. Славный все-таки юноша. Он ошибся в оценке человека, так как хотел хорошо о нем думать, – и теперь стыдился этого! Но астролетчик Бег Третий не умел притворяться, и наградой за мою сдержанность стала непроизвольно осветившая его лицо улыбка – впервые с той минуты, как между нами встала Мтвариса, адресованная вашему покорному слуге.

...Первым из ракеты выскочил Тингли Челл. Тотчас последовал его полный отвращения и ярости крик. И ярость, отвращение были оправданны.

Лопоухие зеленоглазые кролики, бежавшие от громоздких существ, которые вызвали в нас такое омерзение своей жадной торопливостью, – эти загнанные зверюшки сгрудились в освещенном пространстве с видом несчастных безобидных тварей, обреченных на жесточайшее уничтожение. Они обратили круглые умоляющие глаза к иллюминаторам, будто видели в людях последнюю надежду на спасение... Кстати, позднее, когда я спокойно вспоминал происшедшее в ту ночь, возникло много вопросов, ранее в голову не приходивших. Главным для меня, пожалуй, было: неужели природа вложила в "пираний" столь изощренную хитрость и коварство, такую невероятную способность сориентироваться в неожиданно сложившихся обстоятельствах (мы были первыми людьми на этой планете) и в полной мере их использовать?.. Так я и не нашел ответа.

...Когда расстояние между "преследующими" и "преследуемыми" сократилось до полутора-двух десятков метров, "кролики" все разом обернулись к наступающим на них тварям. Те сначала замерли, потом опять двинулись вперед. Нам – всем, кроме Бега, – движения показались вкрадчиво-хищными; он же сравнил их с движениями собаки, которая покорно тащится на властный зов хозяина – зная, что ее ждет наказание, но не смея ослушаться. Да, мы, несомненно, встретились с разновидностью гипноза. Однако, повторяю, ни я, ни остальные не проникли в суть странного явления.

Тингли выбросила из корабля уверенность: сейчас коричневые звери бросятся на "кроликов", и станут давить их широкими мягкими лапами, и топтать, и мять, и брызнет гранатовый сок из пушистых маленьких тел, и померкнут доверчивые изумрудные глаза, и голубая шерстка утонет в рваных ранах каждая в половину нежного бока зверюшки... Здесь факты вынуждают меня оспорить утверждение Бега о якобы неминуемых в рассказе очевидца издержках. Челл, еще не остывший от схватки, в которой вел себя поистине храбро, сумел очень достоверно ее описать. Его повествование было лаконично, эмоционально, образно... Право же, не исключено, что из него мог получиться писатель.

Он закричал от гнева и изумления, убедившись внезапно, что все происходит противоположно тому, как мы ожидали. Это "кролики" нежданно кинулись на медлительных гигантов – словно крысы на выбросившихся на берег китов – и бешено заработали острыми зубами. Так натуральные кролики крошат морковь и капусту. А здесь было мясо, и в нем много алой горячей крови... Самое жуткое: впоследствии мы не обнаружили на костях, которые поспешили убрать подальше от глаз женщины, ни кусочка мяса, ни лоскутка кожи; хищники были так тошнотворно прожорливы и мерзко проворны, что самой малой малости не упустили, издыхая, жрать продолжали.

Практикант бил "пираний" туристическим топориком по головам, стараясь попасть между ушами – он быстро сообразил, что торчащая там острая шишка их ахиллесова пята. Отвратительные в жадной торопливости своей, твари падали, опрокидываясь навзничь, долго еще щелкали частыми зубами. Те, кого не настигла пока карающая десница мстителя, неутомимо рвали несчастных увальней, а они лишь негромко тяжело вздыхали – будто коров доят... Хватит об этих тварях. Они друг друга стоили.

Я люблю людей, но отнюдь не стремлюсь просвещать их на сей счет. (Несомненно, это глупое свойство характера во многом предопределило исход наших с Мтварисой отношений, однако не о том речь.) Вместе с тем я подлинно счастлив, когда вижу, что люди достойны любви.

Следом за Тингли снаружи очутилась тихая, робкая, кило беспомощная Кора Ирви. Она спешила заслонить собой Практиканта, на которого, по ее словам, "ринулись два ужасных чудовища, чтобы растерзать в клочья"... К счастью, Петр Вельд и Бег Третий успели раньше.

Изрядно поредевшие в результате неистового Челлова вмешательства ряды маленьких разбойников ретировались с поля битвы. Покинули его и оставшиеся в живых жертвы... Остается дорисовать картину.

Начисто обглоданные скелеты на красном – ненамного, пожалуй, краснее обычного – песке. Ставший привычным негромкий металлический хруст его под ногами, когда мы торопливо уничтожали следы резни Бесстрашный воин Тингли Челл, с гордостью, смягченной юмором, повествующий о перипетиях сражения, в то время как Кора перевязывает ему царапину на плече... И мечущийся в самой тяжкой из мужских скорбей – скорби непоправимо оскорбленной гордости, попранного самолюбия, безысходного стыда Сол Рустинг: парализованный первым ужасом, он так и не сумел заставить себя выйти из корабля.

Астропилот Бег Третий, у которого были твердые нравственные принципы, подошел к Тингли Челлу, протянул руку, четко произнес:

– Вы достойно вели себя. Я рад, что ошибся в вас. Сначала недоверчиво, затем с просветленным лицом Практикант ответил на рукопожатие. Кора Ирви едва не прослезилась от умиления. Совсем сник, стал похож на бесформенное пятно, удручающе жалкое на фоне Челлова возвышения, маленький чиновник Сол. Я, по правде говоря, несколько растерялся. А "космический мусорщик" поглядел– поглядел на трогательную мизансцену, неторопливо сказал:

– Не следовало, между прочим, вмешиваться в чужие дела... Планета неисследованная, мы в ее экологии, что называется, ни бум– бум, да и вообще Космический устав категорически предостерегает...

– Как бы чего не вышло?! – воскликнул уязвленный в самое сердце Тингли. Кора, конечно, вступилась:

– Ну зачем вы так, Петр Вельд! Посмотрите, какая ужасная рана...

– Я уже смотрел, дорогая Кора, – невозмутимо ответил тот. – Эти чертовы обрубки, что так хорошо горят, имеют весьма отдаленное сходство с настоящими кактусами, только колючки у них, пожалуй, одинаково длинные и острые...

– Все равно они могли его растерзать!

– Так или иначе – Тингли Челл не испугался опасности, – счел своим долгом вмешаться Бег; он хотел быть последовательным. – Никто заранее не знал меру риска.

– Не было никакого риска, – так же спокойно возразил Петр Вельд. – Я тебе уже говорил, что неоднократно и на разных мирах убеждался на собственном опыте: животное всегда старается сделать так, чтобы его путь не пересекся с путем человека, и нападает, только защищаясь, а защищается лишь в том случае, если не может убежать... Ну и еще спасая детеныша. Не думаю, чтобы все это могло нам польстить.

Я увидел лицо Тингли Челла и в который раз пожалел, что со мной нет моей камеры...

Кристалл шестой. УТОЛИТЬ ЖАЖДУ

Давным-давно (хотя Вельд, усмехнувшись, сказал, что восемь и даже десять лет назад – это не "давным-давно") я мучился, выбирая, кем стать – творцом или исполнителем... Надо заметить, что уйма воды утекла с тех времен, когда последнему понятию был присущ некий явно обидный оттенок. Я имею в виду недвусмысленный намек на само собой подразумевающуюся подчиненность Исполнителя Творцу: первый, мол, призван реализовать идею второго, и чем меньше он будет при этом думать, проявлять самостоятельности, тем лучше для дела. Чепуха, согласитесь, получалась! Выходило, к примеру, что если конструктор космокорабля – "творец", то астропилоту, который этот корабль поведет, остается лишь роль "исполнителя"... Но кем в таком случае может быть тот же конструктор в сопоставлении с ученым – специалистом в области межзвездных сообщений? А сам ученый, коль скоро все его теоретические построения держатся на незыблемых законах природы, – не является ли он исполнителем тоже идей, заложенных в мирозданья, или, как говорили древние, "божьей воли"?.. Словом, оба вида деятельности привлекали меня в равной мере, так как сущность была одна – Созидание, а разница, на мой взгляд, сводилась к степени преобладания теории над практикой или наоборот. Что именно я выбрал – известно. Однако была пора, когда чаша весов склонялась в пользу "творца", и, опережая будущее, я мечтал о великих изобретениях. Более других (а их, поверьте, было предостаточно) манила идея создать прибор "индикатор личных достоинств человека"... Каково, а? Подносишь этакий "дозиметр человечности" к любому – и сразу видно, с кем имеешь дело, чего стоит индивидуум... Скажу всю правду: начать я собирался с себя, потому что юность больше всего боится не опасности извне, не смерти (о ней она вообще не думает), а угрозы возможного несоответствия представлений о себе тому, чем ты можешь оказаться в действительности. Попросту говоря, нормальный молодой человек готов скорее умереть, чем опозориться – в самом широком понимании слова. Впрочем, теперь я думаю, что человек в любом возрасте должен сохранять верность этому кредо. Пусть вероятный слушатель этих кристаллов простит мне изложенные выше трюизмы. Дело в следующем. Дальнейший ход событий на планете двух солнц подтвердил, что люди останутся людьми, сколько бы тысячелетий ни вместилось в историю человечества. Они будут вечно стремиться к совершенству – и никогда его не достигать. И, как в незапамятные времена, в непредставимом грядущем Красота по-прежнему будет соседствовать с Уродством, Высокое с Низким, Великое с Жалким... Меняются в сторону повышения строгости оценок – критерии, но единообразия не будет никогда. И никогда никто не изобретет прибор, о котором я мечтал подростком. Одна жизнь определяет подлинную цену человеческой личности, выясняя, кто есть кто. Наверное, в первую очередь по этой причине автоматы никогда не смогут до конца заменить человека. Они будут в тысячи, миллионы раз быстрее считать, варьировать, мыслить, несравнимо эффективнее действовать. Но они всегда будут беспомощны там, где решение и, следовательно, исход дела предопределяются нравственным началом... А теперь я вернусь к нашему приключению. Финал его близок.

Мы шли долго, и вокруг была все та же ржавая пустыня. На горизонте бестолково толпились пологие холмы; мы достигли их, оставили за собой, и открылся новый горизонт, где тоже были холмы, и больше никаких следов "пираний" или коричневых увальней... "Мы" – Петр Вельд, Виктор Горт и я. Тингли остался в ракете. Во– первых, утром он казался совершенно разбитым после вчерашнего бурного вмешательства в "чужие дела", как выразился Вельд; кстати, полностью разделяя его позицию, согласующуюся с требованиями Космического устава, я оставался при своем мнении: как бы там ни было, Практикант показал себя смелым парнем. Из последнего вытекало "во-вторых" в случае чего он мог защитить Кору Ирви и несчастного слабака Рустинга. Мне было жаль этого великого мученика – по-своему именно великого, ибо я еще не встречал человека, столь порабощенного страхом. Кроме того, хотя он так и не посмел выйти из корабля, я почему-то не сомневался: ради Коры он способен на подвиг... Настало время – моя уверенность подтвердилась. И пусть то было трагическое подтверждение, я все же обрадовался ему.

Мы достигли места, где в первый раз наткнулись на "черные цветы", столь непостижимо затем исчезнувшие. Впрочем, голограф успел объяснить нам, что в действительности они не исчезали, просто сделались невидимы.

Теперь мы опять увидели их.

Они возникали словно бы из ничего. Вот один... второй... третий... "Цветы", казалось, смотрят на нас – молчаливо, жадно, с ожиданием. Они были такие же черные, с изумрудной сердцевиной, от которой шли радиальные агатовые лепестки – крылья чудовищной стрекозы или распластанные щупальца невиданной морской звезды.

Я недосчитался двух.

Мы спустились к воде, и вдруг я оказался далеко-далеко среди пустыни рядом с Мтварисой.

И вновь я не мог коснуться ее руки, и мы шли вместе, но в этот раз песок не скрипел под ногами – я хочу сказать, что песок не скрипел под моими ботинками, ведь она, как всегда, как прежде, полулетела, и на ней было то же белое, на мой взгляд, никчемное, глупое такое среди этой поганой ржавчины, легкое платье. Я спросил:

– Что, Мтвариса, так и должно быть?

– Наверное... А может, иначе я не умею. Тогда я еще спросил:

– Ты его любишь?

– Нет, – сказала она, – наверное, иначе я не могу. Это назойливое повторение одних и тех же слов было невыносимее заключенного в них смысла.

– Но почему? – почти злобно спросил я, – Если не любишь, то – зачем?! Он что – больше меня?

Мтвариса улыбнулась. В этой улыбке была жалкость. Я не оговорился жалкость, а не жалость. Ее глаза сделались такими... ну, такими, как бывали раньше, и она сказала (я знаю, она честно сказала):

– Я не знаю, что больше, что меньше... Понимаешь, я его просто люблю, да, конечно, я неправду только что сказала, а на самом деле – люблю. Честное слово, я в этом не виновата! Ну что мне делать? Он сложен, с ним трудно, порой плохо, я, конечно, никогда его не пойму – а женщина так не может, – и все-таки мне некуда деться... Прости, Бег. Я почему-то уверена: ты справишься с этим, и все будет хорошо. Ты – Бег Третий, а "три" счастливое число... Вам будет трудно здесь, но вы справитесь. Прощай, Бег!

Виктор Горт тронул меня за плечо, сочувственно тихо спросил:

– У вас... то же было?

Я оттолкнул его руку.

Потом началась буря, и "космический мусорщик" прокричал сквозь обрушившиеся на нас вой, визг, рев:

– Я же... говорил, что... это тихая, смирная, покладистая... планета!..

За трое суток мы не менее десятка раз предпринимали попытки отправиться в обратный путь, однако бешеный ветер, взявший в сообщники этот проклятый песок, загонял нас назад, в колодец, на дне которого лежал жалкий слой воды. Ураган оборвался внезапно – будто захлопнулась наконец гигантская дверь. Впервые за все время хлынул дождь, настоящий тропический ливень. С полным баком мы пошли к ракете, увязая в ненавистной дряни, которая была совершенно сухой: пустыня выпила дождь до капли.

Мы были готовы к самому худшему, но то, что нашли в лагере, оказалось еще хуже.

Запрокинув голову, бессильно лежала в кресле Кора Ирви: бесконечная усталость в прекрасном лице, серебряная прядь волос, отсутствующий взгляд и – самое страшное! – тихая, прощающая, мудрая улыбка. Рядом на полу сидел ощетинившийся и одновременно раздавленный Сол Рустинг; его лицо было разбито. А в дальнем углу – Тингли Челл, уставившийся, когда мы вошли, безумными глазами, вскочивший было навстречу и молча вновь опустившийся на свое место.

Я бил его не так, чтобы убить, однако было мгновение, когда руки сами схватили его за ноги, чтобы тело Практиканта описало дугу, чтобы эта многодумная голова ударилась о переборку – и хрустнул, лопаясь, череп, и брызнул мозг, который способен был смириться со случившимся... Думаю, Петр Вельд не сумел бы остановить меня. Но Ирви удалось чуть-чуть приподнять руку – и я замер, разжал пальцы, и Тингли мешком свалился, а затем выпрыгнул из кораблика, как тогда, отважно бросаясь наружу, торопясь совершить свой никчемный подвиг.

"Космический мусорщик" склонился над Корой, почтительно взял ее покорную руку, но коснулся губами седой пряди волос.

– Вам не следовало этого делать, Кора Ирви. Она прошептала с той же тихой улыбкой – словно прощения просила:

– Он так был похож...

Никому из нас, ходивших в этот последний поход за водой, не понадобилось объяснений, когда мы вернулись, – уходя, знали, что оставляем друзей в критическом положении, а вернуться смогли только на четвертые сутки... И Кора была без сил, Тингли Челл – бодр и свеж, Рустинг избит.

Она отдавала воду этому мерзавцу, и он ее пил, а когда Рустинг хотел помешать, разбил ему лицо.

Кора Ирви умерла под утро. Я убежден: она не от жажды умерла, не так уж непоправимо поздно мы принесли воду... Ей нечем стало жить.

Тингли Челл сошел с ума и убежал в красную пустыню, крича, что он "черный цветок" и хочет к своим. Прежде чем убежать, он для чего-то умело разобрал наш жалкий передатчик, безнадежно его погубив. Мы обнаружили это поздно. Петр Вельд бросился было вдогонку, выхватил пистолет... И, разрядив его в чужое враждебное небо, отшвырнул, как это делали на дуэли наши предки, из жалости или презрения не воспользовавшись правом на выстрел.

А получилось так, что последний разряд ультразвука рассказал о нас кораблю, который уже не первые сутки, нащупав радиобуй, вращался вокруг пашей ржавой планеты... Но это было потом. Ночь нам выдалась тяжелая.

Мы похоронили Кору поблизости от корабля. Сол Рустинг не участвовал в похоронах; он остался в своем углу. Покончив со скорбной работой, мы ушли далеко от корабля. Нас увел Виктор Горт, и я не сразу понял почему. Издали мы смотрели, как Рустинг тенью выскользнул на песок, добрался до могилы, замер над нею... Только к ночи, когда он вернулся в ракету, вернулись и мы. Прошел не один час, пока я вспомнил прощальные слова Мтварисы... того, что было Мтварисой: "Вам будет трудно..."

Сначала в иллюминаторе появилась кобра. Долго и жадно она долбила его твердой свирепой мордой. Мы не боялись, потому что идеально прозрачный материал легко выдерживал бессчетные нагрузки дикого открытого космоса. После змеи в иллюминатор врезался аэролет, запечатленный голографом великим Художником Виктором Гортом на одном из снимков. Затем громадный белый медведь беспомощно грыз тонкую преграду, которая не пускала его к нам, и слюна стекала с белых клыков... И вот появился... я. Он (или я) постучал в иллюминатор, призывно кивнул, я послушно поднялся... Горт сказал:

– Нет.

Эрг поднял руку – левую, как я обычно прощаюсь с друзьями, и я услышал или понял:

– Завтра за вами придет корабль.

Звери, змеи, люди подходили к нашей ракете; казалось, они пытаются отворить дверь.

Петр Вельд сосредоточенно молчал; Рустинг съежился в своем углу, закрыл лицо руками; голограф, казалось, избегает встречаться с нами взглядом.

Пришла Мтвариса, и мы оба – я и Виктор Горт – бросились было к выходу. Тогда мы впервые испытали на себе спокойную мощь рук "космического мусорщика". Он положил их ладонями на наши плечи и удержал в креслах.

Опять, как бы в тысячный раз испытывая свою прочность, врезался в иллюминатор аэролет. Я сказал голографу:

– Тот, что в кабине, был настоящим! Почему же у него не получилось, как у тех двоих? Почему он не освободился?

– Он сам был тогда машиной, Бег, – грустно отозвался Горт. – Но я лишь сейчас это понял.

– Да ведь и я тогда не вас спасал, действовал тоже как механизм... – Не удержавшись, добавил: – Какое мне, собственно, дело до вас?

– Именно потому. Вы ничего не знали, были ко мне совершенно безразличны и все-таки спасали, рискуя собственной жизнью, ни о чем другом не думая... Вы – славный, честный, добрый звереныш, Бег! Хотелось бы и мне так...

Я не обиделся. Во мне жило предчувствие перемен, и они меня уже коснулись.

...К нам ломились пантеры с желтыми беспощадными глазами, какие-то крылатые упыри с получеловеческими лицами, даже несколько фаланг с минуту скреблось в синтестекло. И с появлением каждого нового фантома голограф становился все более мрачным. Когда последняя ящерица ткнулась под утро в иллюминатор, оставив на нем зеленый хвост-закорючку – как вещественное доказательство реальности фантасмагорической, но все-таки не страшной, скорее захватывающей ночи, Виктор Горт сказал:

– За всю минувшую жизнь я сделал две работы, в которых была душа. Теперь мне понятно, что подразумевал Эрг. Остальные "цветы" материализовались в более совершенную форму существования, использовав плоть и кровь несчастного Тингли Челла... Но невозможно достичь одушевления за счет чужой жизни. Личность – любая! – неповторима. А почему – я не знаю...

Два солнца ударили в наш кораблик. Нам было плохо, потому что умерла Кора Ирви, а нас самих подстерегала неизвестность. Мне было плохо еще и оттого, что погиб Тингли Челл. Он открылся мне, и я знал, какая трудная и нелепая досталась ему судьба... Два солнца ударили в наш кораблик, и послышался характерный сухой рев. Это космолайнер шел на посадку.

Корабль, уносивший нас домой, назывался "Эфемерида-2"; Петр Вельд сказал, что это к счастью.

– Вы куда теперь... Виктор?

Я впервые назвал Художника по имени, и он ответил прямым взглядом:

– К ней.

Мы долетели хорошо.

ЭПИЛОГ

"...Как мне себя называть? Может быть, Эргом Последним, потому что остальные сгинули к рассвету?.. Кроме Мтварисы, конечно, с которой я никогда не встречусь, ибо не мое дело и не мое право стремиться к ней, и непреложность подобных самозапретов – одна из прекрасных нелепостей, делающих людей людьми... А я не человек. Я – Эрг, во мне живет энергия, не стесненная пределами, нескончаемая – насколько могут быть бесконечны во Времени звезды. Эта энергия всемогуща, она позволяет видеть будущее, и нет здесь тайны, ибо то, чему быть завтра, уже существует сегодня – в иных измерениях Времени-Пространства, и, в сущности, только энергии недостает тому, кто не в силах провидеть, воспринять грядущее... Я бы сумел все и могу быть вечен, но я по-прежнему не знаю, откуда я и зачем.

И все-таки я – Бег Третий тоже, потому и не смог взять жизнь кого-либо из людей ради собственного высшего воплощения. Увы, мне открылось: жизнь – это любовь, битва, горе, счастье; жизнь – это когда улыбке отвечает улыбка, и рука касается руки, и два сердца вместе убыстряют биение и вместе останавливаются... А я всего лишь могу быть вечен, потому что я – Эрг, "черный цветок".

Люди, корабли, искры Жизни, блуждающие во Вселенной! Я здесь, и я одинок. Все, что есть во мне, тянется к вам – люди, или искры Жизни, летящие в пространственно-временной беспредельности... Услышьте меня!.. Зачем довелось мне узнать, что такое душа?"

Астропилот Бег Пятый, в нарушение правил Космического устава до середины предстартовой ночи прослушивавший унаследованные от Бега Третьего кристаллы, выключил запись, которую давно знал наизусть. Зато он не подозревал, что в следующую минуту – когда откинулся назад, медленным круговым движением крепко провел ладонью по волосам, лбу, лицу, как бы снимая, отбрасывая прочь все ненужное, способное помешать отдыху души и тела перед утренним деянием, – был непостижимо похож на далекого славного предка. Уже забываясь, легко и радостно отдаваясь короткому глубокому сну, Бег Пятый не то сказал, не то подумал:

– Время – враг или друг? Оно раскрыло тайну Распада, погубившего "Эфемериду", и не только ее... Никто не предполагал тогда, что Распад, несущий смерть, – это результат стихийной деятельности других, однако родственных "черным цветам", семян Жизни; что они, тоже созданные, чтобы существовать, не могли не бороться за это... Жизненная энергия – вот она! Голос Эрга и поныне несется сквозь пространство, а значит, в принципе путь к бессмертию известен, открыт... Но кто променяет свою душу – даже если она подчас мала?.. Время унесло их всех. Сол Рустинг, всю жизнь панически боявшийся самой мысли о неизбежности конца, первым не пожелал Продления – не захотел без Коры Ирви. Петр Вельд, усмехнувшись, заявил: ему нравится знать, что он умрет "космическим мусорщиком". Еще несколько настоящих снимков успел сделать голограф Виктор Горт; Мтвариса ушла следом. Бег Третий отыскал неведомую галактику и не вернулся... Что ж, я поведу свой корабль на рассвете.

1973 – 1987


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю