Текст книги "Амнезия, или Фанера над Парижем (СИ)"

Автор книги: Владимир Купрашевич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

За одним из валунов нахожу идеальное ложе – наклонную каменную плиту . Камень уже успел немного нагреться на солнце. Только бы удалось задремать…

Просыпаюсь от ощущения чьего-то присутствия. Открываю глаза и, из-за солнечного света, не сразу понимаю, что к чему. Надо мной стройные женские ноги. Легкая пестрая ткань подола топорщится и мне видны цветные трусики. Скорее всего, это купальник.

Еще я успеваю разглядеть грудь, снизу кажущуюся высокой, белую лакированную

сумочку, локоны русых волос…

– Вы, наверное, ко мне?

Девушка, вздрагивает и переводит взгляд вниз. Выражение легкого испуга.

– Здесь на вас могут наступить.

– Такой невзрачный?

От оценки она воздерживается и отходит в сторону. Я снова закрываю глаза, но, на этот раз привязывается она.

– Вода теплая?

У нее четко очерченные губы и черные глаза. Волосы, наверное, крашенные.

– Еще не лето, – отвечаю я, и снова пытаюсь уснуть.

Слышу шорох одежды. Она раздевается. Мне уже любопытно, какая у нее будет ре-акция на ледяную воду, но девчонка бросается в озеро и без особых страданий плывет вдоль берега. Вероятно моржиха. У нее нет шапочки, и она старается держать голову повыше.

Солнце уже поднялось довольно высоко. На часах одиннадцать. Она выбирается на берег и ложится на соседний валун. Кожа у нее порозовела, и стала гусиной.

– Хочется заболеть?

– Я привыкла

– Вы не вожатая, случайно?

Я уже не смотрю в ее сторону, но вижу, что она поворачивает ко мне голову.

– А что, похожа? Я финансовый работник.

– Здесь, в лагере?

– Нет. В кинотеатре. В Ленинграде. Сюда устраивала племянника.

– Жаль, – мычу я.

– Чего жаль? – недопонимает моржиха.

– Что не вожатая.

– А вы знакомитесь только с вожатыми?

– Мне поручено взять интервью. Нужны впечатления о новом лагере.

– Но почему у вожатой? Беседы с родственниками разве не интереснее?

– Пожалуй. Тогда, какое впечатление произвел на вас лагерь?

– Самое благоприятное…, – издевается девчонка.

У нее действительно высокая и красивая грудь. Эта глаза, губы, грудь, бедра,

если за них уцепиться, если это удастся, то будет даже не соломинкой. Странно только, что сознание лишь констатирует факт, но не передает информацию дальше.

– У нас в кинотеатре тоже есть один журналист. Забавный парень. Рисует. Иногда такое изобразит …

– Рисует, рекламы?

– Ну не только…

Меня что-то подталкивает.

– Не Алексеем ли звать вашего живописца?

– А что, вы его знаете?

От неожиданности я теряю дар речи.

– А вы что, тоже рисуете?

Неопределенно пожимаю плечами.

– Скорее фотографирую… Алешка, другое дело.

– Да? А у нас им недовольны.

– Отчего же?

– Его плакаты не каждому нравятся слишком непонятные, что – ли…

– Это плохо?

– Что?

– То, что он рисует их по– своему. Разве возможно чтобы нравилось всем?

Она неуверенно подергивает плечами.

– Администрация… ведь она за это платит.

Аргумент убедительный. Становится немного душно. Не мешало бы самому окунуться в воду, но не с моим здоровьем…плита может оказаться сверху.

Времени, однако, уже нет. Пора возвращаться в лагерь. Я поднимаюсь.

– Сколько сейчас времени? – спохватывается и финансовый работник.

– Полдень.

– Мне пора. Скоро электричка.

Она поднимается на колени и сворачивает свое оранжевое полотенце. Талия ее в этот момент прогибается, и зад становится еще более выразительным…. Я стараюсь представить, как моя рука, скользнув по изгибу талии, обхватывает тугую ягодицу … Нет, не получается…

– У нас в машине есть свободное место, – предлагаю я.

Она недолго думает и соглашается осчастливить нас. Только сейчас вспоминаю, что не спросил ее имени. Оказывается, ее зовут Людмилой. Мне приходится назвать свое.

Женьку мы не без труда разыскиваем в кладовых лагеря. Он сует блокнот в карман, и мы выбираемся наружу. Представляю его Людмиле и сообщаю новость об Алешке. Девушка его заинтересовала лишь на мгновение, а информацию о нашем общем знакомом он вообще пропустил мимо ушей. Меня это даже немного задевает. Как-то он изменился… Впрочем, что в этом странного? У человека теперь своя жизнь, своя семья, свои заботы и интересы. Не вечно же ему шефствовать над нами, недееспособными…

Вместо вопроса он коротко командует:

– Идемте обедать. Нас пригласили.

Людмила от обеда отказывается и отправляется в местный универмаг смотреть ка-кие-то тряпки.

– Можно не торопиться. Раньше чем через час мы не выедем, – ориентирует ее во времени Женька.

– Кажется, я сегодня сделал удачный снимок, – бормочет он глядя вслед Людмиле. – Где ты с ней познакомился?

– На берегу… Фотографию еще надо сделать. Часто ошибаешься в самом надежном кадре.

– Верно, – уныло соглашается Женька и на секунду задерживает на мне свой взгляд.

Вопросов о случайной знакомой он мне больше не задает.

В столовой мы садимся к окну.

– Он и раньше подрабатывал в этом кинотеатре. Не столько из-за денег, сколько из-за мастерской.

Я отрываюсь от кулинарного реестра.

– И продолжает свои художества?

Женька отвечает не сразу.

– Я не знаток, но те, которые он пишет, кому-то нравятся.

– В отчаянных условиях талант взрастает могучей ветвью, – хмыкаю я.

– Напрасно иронизируешь. Хоть это и прописная истина, но это так. В любом творческом процессе нужно запредельное состояние, а условий, чтобы оно возникло, у нас хватает. Потому и талантов не счесть. Только им не дают воли.

К нам кто-то подходит. Вероятно работник кухни. Женька перечисляет блюда. Пока длится эта процедура, я прикрываю глаза. В них, вероятно от недосыпания ощущение сухости.

– Напрасно не остался, – слышу его голос.

Открываю глаза.

Все-таки он сильно изменился. Раньше это был образец бескомпромиссности. Сегодня то ли хитрит, то ли сомневается… Или путает желаемое с действительным? В любом случае я не могу поверить в его тезисы.

– Ты часто бываешь, в Зеленогорске?

Женька смотрит на меня так, словно я перешел на китайский язык.

– Раза два приезжал.

Нам ставят на стол еду. Похоже второе. Здесь все почему-то подают в обратном порядке. Если дело так пойдет и дальше, то к концу обеда нам принесут и ложки.

– В «Костер» я напросился сам, – неожиданно прокладывает иной курс Женька.

– Я уже догадался.

– Может это вовсе и не любовь к детям, а просто какая-то форма эгоизма…

– Время покажет, – мудрствую я.

Женька согласно кивает.

– Милена женщина здоровая, разумная… – намереваюсь я поддержать Женьку, но он меняется в лице, и я торможу. Откинувшись к спинке стула, он открывает свой портфель, достает сигареты и спички.

– Ты стал курить?!

– Редко, – бормочет он.– Тебе не советую.

Усилившийся галдеж у дальних столиков отвлекает меня. Там, толпа медиков окружившая пузатенького мужичка, тоже облаченного в белый халат, обсуждает какую-то информацию.

Мы выходим наружу. Наши женщины уже сидят в машине.

– Мне на вокзал, – сообщаю я.

Женька оглядывается.

– К тете не заедешь?

– Ее сейчас нет дома, в отъезде.

Женька молчит, а я продолжаю врать, что звонил ей по телефону, но никто….

– Я тебя провожу, – останавливает меня он.

Людмила уже в автомобиле, улыбается мне и жестом предлагает сесть рядом. Я не против. Следовало бы что-нибудь сказать ей, но меня жутко клонит ко сну…

Открываю глаза я только у Московского вокзала. Людмилы и тетеньки из отдела народного образования уже нет. Женька протягивает мне какую-то записку.

– Люда оставила тебе свой номер.

Я не понимаю зачем, но листок беру.

– Сможешь через нее связаться с Алешкой, если будет желание У него телефона конечно же нет. Есть ли у тебя деньги на проезд?

Я отвечаю утвердительно.

Время, оставшееся до отхода поезда, мы проводим за столиком привокзального ресторана. Желание «пропустить» по стаканчику выразил Женька, опередив меня. После возлияния я пытаюсь выяснить, насколько серьезно погряз Алешка в своих творческих поисках.

– Серьезнее, чем мы думали. Соответственно и проблемы у него не простые. Кстати, сам то ты не забросил? Тот портрет девочки…, – совсем неожиданно съезжает на меня старшой.

– Да нет, я же не всерьез.

Женька с полуулыбкой смотрит на меня. Это рентген, а не человек. Ему можно врать сколько угодно, он все равно поймет, как есть.

– Я приезжал не к ней, – само собой выскакивает у меня.

Женька молчит.

Мы подходим к моему вагону.

– Возьми сигарет в дорогу и бутерброд остался, – он пытается открыть свой портфель.

– Я же не курю и есть не хочу, – отказываюсь я.

С минуту мы молчим. Первым отзывается Женька.

– Она еще не моя, – говорит он куда-то в сторону, и я понимаю, что имеется в виду все та же женщина.

– А я…я пытаюсь сбежать …и, не получается. Чем больше трепыхаюсь, тем больше запутываюсь… Но я сорвусь, – чувствую, что опьянение развязывает мне язык, и начинаю впадать в какие-то банальности и ненужности.

К счастью объявляют отправление.

Поезд почтово-багажный. По стоимости проезда в пользу железнодорожников. Это означает, что путь и далек и долог.… Устраиваюсь в своем купе и сразу же пытаюсь уснуть. Чувствую, что поезд трогается, и одновременно слышу какой-то скандал. Из прохода появляется то ли молоденькая женщина, то ли вообще девчонка – свет в вагоне при-глушенный…Она швыряет свой рюкзак на боковую полку и сразу же уходит в тамбур. Не знаю зачем, но я выхожу туда же, хотя курить не собираюсь. Девчонка, прислонившись к двери, пытается вынуть сигарету из помятой пачки и смотрит на меня. Как понимаю, ей нужно прикурить. Дерганием плеча разочаровываю ее. Она сует пачку обратно в сумку и с минуту смотрит в окно двери, за которым все равно ничего не видно. Поворачивается ко мне. Я понимаю, что я здесь лишнее лицо и пытаюсь уйти.

– Вы знаете этот город? – останавливает она меня вопросом.

– Какой? – не сразу въезжаю я.

– А вы куда?

Я называю свой городишко.

– Ну вот, и я туда же. У меня направление в сельскую школу, не помню деревню… Я учительница. Я сбежала от мужа.

Я не знаю, что еще сказать, но вопросы задает она.

– Там есть, где переночевать, подешевле? Города не знаю.

Я не сразу ориентируюсь, потом вспоминаю гостевой дом на перроне.

В купе мы возвращаемся вместе. По пути она выясняет, чем занимаюсь я, женат ли. Поскольку к журналистам у народа отношение крайне отрицательное сообщаю ей, что я художник и не женат. Выиграл немного. Оживившись, она просит нарисовать ее. Хоть как– ни будь, хоть карандашом. Забравшись на полку с сияющим лицом, поворачивается ко мне. Мордашка у нее вполне симпатичная, поза удачная и фигура как у моей жены. В несколько минут я завершаю рисунок. Девчонка в восторге.

На перрон мы выходим вместе, и мне приходится провожать ее до гостиницы, благо у перрона. У администратора выясняется, что свободна только четырехместная комната, но она еще не заселена. Я соглашаюсь оплатить ее. За противоядие. В комнате дверь без замка и нам приходится задвинуть ее тумбочкой...

Я стал больше рисовать. Отношение у Натальи к моим занятиям никакое, как если бы я увлекался рыбалкой или игрой в домино. Не трогают ее и результаты моих трудов, хотя я ей редко что и показываю. Может быть она права, все это баловство. Но оно отвлекает.

Самое ценное для меня – это, конечно, рисунок женщины на разбросанной постели, который я пытаюсь переложить на холст маслом – дело для меня новое. Рождается изображение с потугами.

Вот и сегодня, поздним вечером я снова откладываю свой незаконченный шедевр в сторону, опасаясь что-нибудь испортить. Моей жены все еще нет с очередного рейса, хотя в автопарке мне ответили, что автобус вернулся по расписанию.… Броситься на поиски, разбить окна в квартире тещи, отыскать свою шлюху и задавить ее? Или застрелиться самому? В таких состояниях становятся алкоголиками или наркоманами (по сути, тот же конец, но с отсрочкой).

Я выбираю с отсрочкой и принимаю стакан какой-то дряни. Как обезболивающее. Кажется рябина на коньяке. Никакого привкуса рябины, а коньяк стоял еще дальше, хотя не все ли равно. Важен конечный результат. Алкогольное опьянение взамен творческому. Анестезин действует слабо, мне явно не настроится, и я роюсь в пачке набросков, рассчитывая на то, что хоть что-то зацепит. Долго верчу в руках рисунок какой-то смазливой особы, безобидный портрет. В одной из командировок я увидел ее в кафе за дальним столиком. В ее фигуре, точнее позе, чувствовалось какое-то напряжение, и я все ждал, когда она повернется. Она повернулась. Попытался сделать рисунком. Получалось все, кроме глаз. Больших отчаянно красивых глаз, на красивом лице…

Мужчина, которого она любила, с которым собиралась устроиться жить в Питере, уехал с ее родной сестрой. Все это она рассказала мне в заброшенном сарае, где мы провели ночь на охапке старого пахучего сена. Набросать с нее эскиз утром не получилось, глаза к тому времени у нее уже потеплели, а на губах зародилось подобие улыбки… Ничего от вчерашнего выражения отчаяния.

Нахожу свою не прозревшую женщину. Опьянения еще не испытываю. Когда находишься в напряжении, допинг не берет. В таком состоянии главное не сорваться, терпеливо, со скрежетом отбирать из немыслимого количества вариантов единственно верное: нужный штрих, нужный мазок и, самое главное – отрешиться от действительности …

Получается только под утро, когда я едва держусь на ногах. Не верю в результат, – с полотна тяжко светятся глаза моей отчаявшейся красавицы. Я роняю кисть, и щелчок в замке двери не застревает в сознании. Наталья приостанавливается на секунду у моей картины.

– Нравится? – спрашиваю я, все еще не ориентируясь ни в пространстве, ни во времени.

Она пожимает плечами и обзывает мою несчастную женщину алкоголичкой. Наверное, моя собу– тыльница.

Меня прошибает пот, и я на время перестаю видеть. Вероятно, потому банка с краской пролетает мимо цели и попадает в стекло кухонной двери. Не сразу понимаю, что это сделал я. Словно сработал детонатор, и скопившаяся взрывчатая смесь снесла все постройки, которые я сооружал почти два года.

Она резко поворачивается ко мне. Ее лицо горит ненавистью. Впервые замечаю, что у нее широкие скулы, почти нет губ, глаза маленькие, как у крысы, кожа на лице то ли в прыщах, то ли в веснушках. Она отвратительна.

– Не твое дело, – швыряет она мне, словно я ее о чем-то спрашивал.

Хотя возможно и спрашивал …

Я понимал, что после ночного скандала Наталья уйдет, и думал, что, пожалуй, это к лучшему, мы отжили свое, но, когда это случилось, чувствую, что не готов к такому повороту. Предполагалось испытать радость освобождения, а вместо этого испытываю страх. Я нахожу свой ночной шедевр, долго изучаю его и ничего не могу понять. Пустые, ничего не выражающие глаза. В отчаянии комкаю рисунок и сую в мусорное ведро.

В городе стоит одна из тихих, темных ночей. Я иду по направлению к дому, где живет ее мать. Иду, то медленно, намеренно удлиняя путь, то тороплюсь неосвещенными дворами, чтобы покороче.… И все-таки я дошел до нее, до этой обтертой мною арки, выходящий прямо на их дом, Свет невидимых из-за угла фонарей косо падает с площади в полумрак переулка, в эти часы совершенно безлюдного. Я прислоняюсь спиной к шершавой стене и отыскиваю взглядом окно ее комнаты. Света в квартире нет. Возможно, она задержалась на работе. Возможно, она не одна и тогда свет не нужен.

Тишина переулка нарушается шумом шагов. Мимо арки проскальзывают две фигуры. Зачем– то крадусь следом. Они выходят на площадь, и я узнаю коротенький плащ Натальи и ее до одури знакомую фигуру. Прислоняюсь ладонями к прохладному камню осветительной опоры. Они идут, обнявшись и лишь попав на участок, освещенный фонарным светом, она снимает его руку со своих плеч. Единственный фонарь в этом темном канале улицы покачивается из стороны в сторону, хотя стоит совершенно безветренная погода. Отталкиваюсь от столба и тащусь за ними следом. Остановить ее? Я не знаю, что сказать и смогу ли сказать вообще что-либо.… Где-то неподалеку гремит трамвай. Они переходят дорогу и «Скорая помощь», взвизгнув тормозами, закрывает от меня ночную пару. Когда автомобиль исчезает, ни на дороге, ни на площади уже никого нет….

Дома, не раздеваясь, суюсь головой в подушку, но в спасительном провале нахожусь недолго. Вскакиваю и разыскиваю номер телефона Елены. Уже далеко за полночь, но я не могу ждать. В ответ на мое бестолковое бормотание Лена, вопреки ожиданиям, предлагает прийти ко мне. Я рад даже черту. Лишь бы хоть что-то понять. Появляется она довольно быстро. Ее сияющий, размалеванный вид озадачивает.

– Ты на дискотеку? – хватает меня на дешевый юмор.

– К тебе на свидание, – заявляет подруга.

Я не воспринимаю это всерьез, но она усаживается на разложенный диван и, смакуя, погружает меня в словесные кружева, из которых я понимаю главное – супруга моя укатила на многодневный семинар, на юг. В бюро просто праздник – хорошо, когда и руководитель в отъезде. С того же дня. Обкатывает новую машину. По тому же маршруту…

С ненавистью смотрю на ее округлые колени, бедра, торчащие из под короткой юбки. – Наверное, этот старый черт в вашей богадельне, оприходовал всех баб? – предполагаю я.

Девица поясняет мне, что ни такой уж он и старый, и что это в молодом возрасте мужик может хоть козу, а с годами становится гурманом – нужно чтобы, хотя бы попка, была аппетитной. Значит не всех.… На ее счастье я спотыкаюсь о кресло, и она успевает скрыться за дверью.

После того как наша общая подруга убедила меня в том, что жизнь можно начинать сначала я повадился в рюмочную, хотя алкоголь почему-то перестал действовать на меня как лекарство. Я не избавляюсь ни от дурных мыслей, ни от дурного настроения.

Новая встреча лучшее средство от одиночества,– убеждает меня голос Антонова из дешевого магнитофона на прилавке... Пожалуй, я давно бы прибегнул к поколениями испытанному средству, но все женщины словно куда– то исчезли. Вместо соблазнительных мордашек повсюду бродят какие-то невзрачности, под бесконечный вой сирен – то ли карет скорой помощи, то ли катафалков…

За соседним столиком знакомое лицо. Кажется это дальний родственник Натальи, он был на нашей свадьбе, и зовут его Сергеем. Кивает мне в знак приветствия. Для меня сегодня он находка. Перехожу к его столику и плету что-то о погоде, ценах на бензин, о том, что коммунальщики обленились и не чистят дороги. Похоже эта проблема его не до-стает –машины у него нет. А вот Петрович, под занавес зимы, залетел на своей новенькой Ладе, в сугроб. Хотел сэкономить, не поменял колеса на шипованные, зато на станции за ремонт ободрали, как липку… Я с замиранием уточняю, действительно ли он родственник Наталье? В смысле, она его племянница? Сергей ухмыляется. Дядька то он дядька, но дядька еще тот …

Можно подводить окончательный итог. Все случилось так, как ожидалось изначально. Необъяснимые прежде высказывания и странности складываются в логическую цепочку и убеждают что я просто идиот. Ее фраза, на одной из вечеринок о том, что мужчину надо выбирать взрослого, а не засранца, себе подобного и шутливое, якобы, высказывание того самого дяди о, том, что если замужество узаконено, теперь и погулять не грех, разве не декларация о намерениях? И порозовевшее при этом от его остроумия лицо Натальи и заблестевшие глазки… От шампанского?

Она и раньше ездила с ним на машине в какие-то загадочные командировки и, если я пытался убедить ее, что поездом безопаснее она выбивала меня демонстративным смехом – как могу я подумать что она, молодая женщина, может соблазниться мужиком предпенсионного возраста, тем более что он ее родной дядя.

А намек Елены о том, что они «обсуждали дела» на квартире тещи, а та, чтобы создать им условия, уходила ночевать к своей подруге, на другой конец города. Почему это раньше не укладывалось в моей голове? Черепок не того размера? Или результат самовоспитания, когда я сознательно вычеркивал из памяти все, что человеку разумному открывает глаза?

Мое состояние прострации, на время, прервала новость, что дядя Степа пришел с повинной в прокуратуру. По его заявлению – она явилась под утро, неизвестно откуда, пьяная, голая, накрашенная, с какой-то порнографией в руках. В материалах дела никакой порнографии не обнаружилось, а судебно-медицинский эксперт поставил под сомнение наступление летального исхода от удушения. Для начала бедолагу определили в наркологическое отделение психиатрической лечебницы.

Я нахожу его во дворе, на прогулке. Он сначала испуганно таращится, как будто не узнает меня, потом, вдруг оттащив в сторону, просит принести бутылку водки. Сунуть поллитровку следует в траву, у столба, что между задней стенкой барака и деревянным забором. Там же есть местечко, где можно посидеть. Там оторвана доска. Со стороны пустыря не засекут…. Скоро будет сороковины, как отошла Верушка. Грехи надо замаливать. Самое время. Оно не терпит.

В ближайшем магазине, беру бутылку водки и мы, устраиваемся на большом овальном камне за забором. На помин души Веры разливаем по пластиковым стаканчикам, После сидим молча. Дядя Степа смотрит куда-то в сторону пустыря и, мне кажется, все время порывается что-то сказать. Лица ко мне не поворачивает.

– Я ведь тоже один, – бормочу я.

Он не отвечает.

– Так что мы с тобой как бы собратья, – мычу я.– По несчастью.

Дядя Степа не реагирует на мои слова и начинает как-то странно раскачиваться. Взад-вперед. Взгляд по-прежнему в пустыре.

Мне уже кажется, что я зря затеял это свидание …

– Ты ни в чем не виноват,…ничего не выдумывай, – бормочу я поднимаясь.

Шагнув к воротам, чувствую, что он держит меня за рукав. Снова видеть его осунувшееся лицо, у меня нет сил, и я пытаюсь освободиться, не поворачиваясь. Хватка у него, на удивление, цепкая. Оборачиваюсь. Колкие его глаза впиваются мне в лицо.

– Это же ты порешил, ее, я знаю, – шипит он.

– Ты с ума сошел, – бормочу я пытаясь выдернуть рукав из его пальцев и одновременно взглядом ищу в пустынном дворе помощи.

Словно по вызову из-за сарая появляется санитарка крепкого сложения.

– Больной, почему до сих пор не в палате! – рычит она.

Он моментально отпускает меня и не поднимая глаз, петляет к женщине, недвусмысленно раскачивающей в руке огромную связку ключей…

Я смотрю им вслед, пока они не скрылись, потом, вспомнив странный металлический звук перевожу взгляд вниз и вижу у своих ног широкий сапожный нож с ручкой обмотанной черной изолентой.

Возвращаюсь домой, и меня едва не сбивает скорая, когда я переходил улицу. Почему-то, я не заметил ее заранее, хотя она неслась со звуковой и световой сигнализацией… Я вдруг вспоминаю, что в этом городе нет трамваев, а из транспорта одни машины скорой помощи. Наверное, по мне самому плачет психушка.

По пути к дому захожу в гастроном, покупаю продукты в дорогу. Пробираюсь к подъезду вдоль низкого решетчатого забора, к которому прислонена покосившаяся скамейка.. Еще издали вижу на ней какую-то женщину в белом. Может быть медсестра.

Сидит она боком ко мне, неподвижно, словно привидение, Из-за капюшона лица ее не разглядеть, но фигура кажется знакомой или просто где-то виденной. Психоз начинает разыгрывать всякими дикими предположениями, я даже замедляю шаги. Не понимаю, чем он вызван, но ноги передвигаю с трудом. Женщина внезапно поворачивает ко мне лицо, и я останавливаюсь. Милена.

Наверное, на моем лице предельно глупое выражение, потому что женщина в белом начинает улыбаться.

– У тебя, какая-то, связь с всевышним, – заикаясь, бормочу я..

– Конечно. Телефонная.… Остановилась на обратном пути из Вологды. Была у

своей бабушки. Болеет старушка.

Боюсь спросить, надолго ли она и почему отыскала меня.

– Пойдем ко мне. Отдохнешь с дороги. Я один.

– Я знаю, – отвечает Милена.

Я больше ничего не спрашиваю. До сих пор не верю в реальность. Может быть, и в самом деле обыкновенный психоз на нервной почве…

– Я как раз купил … в магазине.… Есть дома водка, но ты, наверное, не пьешь, – бормочу я, пытаясь отыскать ключи.

– Посмотрим, – загадочно отвечает она.

Она идет впереди, и я могу лишь представить усмешку на ее губах. Милена безошибочно находит подъезд и останавливается на нужной площадке. Наверное, у меня и правда, белая горячка. Мы входим в квартиру, я закрываю замок на два оборота, затем вынимаю ключ из скважины и сую в карман куртки. Хорошо бы незаметно спустить его в унитаз. Милена наблюдает за моими манипуляциями и улыбается.

Я шагаю к ней, сжимаю ее плечи.

– Это, в самом деле, ты?! – мямлю я и суюсь своей небритой рожей в ее щеку.

Чувствую гладкость ее капюшона.

– Прости, я не брит…

– Ничего. Успеешь. Я не тороплюсь, – отвечает она на мой незаданный вопрос.

Меня радуют гарантии из ее слов, но настораживает жестковатый тон – словно женщина явилась, чтобы привести в исполнение какой-то приговор, но казнить меня еще раз, разве справедливо? Разве меня не надо пожалеть? Прижимаюсь к ней плотнее и чувствую, как тепло ее тела передается моим окоченевшим суставам. Чудо продолжается не-долго. Милена вдруг отстраняется, снимает свой белый плащ и проходит в комнату. Она зрелая женщина и держится уверенно. Не то, что некоторые…

Милена бросает сумочку на диван и в этом жесте тоже есть что-то обнадеживающее. Наверное, сейчас у меня уже можно прощупать пульс. Странно, но уже поверив в реальность происходящего я все еще не могу расслабиться, боюсь сделать резкое движение, брякнуть что-нибудь не к месту и не ко времени,…Как будто это не та девчонка с которой мы познавали радости жизни в потайных углах общежития, а какой-то инспектор, или судья…

Она усаживается в кресло и осматривает жилище.

– У тебя квартира побольше, – все же ляпает мой поганый язык.

Милена взглядывает на меня насмешливо и ничего не отвечает. Что можно ответить идиоту? Затем она поднимается, подходит к окну и, только тогда я слышу ее негромкий ответ.

– У меня, ее еще нет. Ты хочешь, чтобы ее и не было?

Молча мотаю головой в знак отрицания, но это вовсе не значит, что я так и думаю.

Не понимаю ничего, кроме того, что если она уйдет пульс у меня пропадет снова. На этот раз окончательно.

Шторы задернуты, и в комнате, над диваном, горит только ночничок – крошечная розочка. Мы с Миленой уже посидели за столом. Поговорили не понять о чем, вплоть до обсуждения мирового чемпионата по конному спорту. Дрейфовали удачно, не задевая подводных камней.… Я постелил ей на диване, единственном лежбище в этой квартире, а на вопросительный взгляд Милены пообещал сходить за раскладушкой к соседям, правда, они домой приходят поздно. Предложил приготовить ей ванну. Она ответила, что сделает это сама, и ушла…

Я раздеваюсь и забираюсь под одеяло. Прислушиваюсь к шуму воды и пытаюсь вспомнить Милену обнаженной. Не получается. Не помню ее фигуры. Пробую поместить ее в более знакомый интерьер, в постель с отброшенным одеялом. Женщина лежит на самом краю, немного по диагонали и что-то чертит пальцем на ворсе ковра. Длинные светлые волосы скользят по наклонному плечу и падают почти до пола, утопив еще по детски пухлую руку с аккуратным маникюром. Когда она приподнимается на локте, чтобы удобнее было отбросить волосы, наползающие на лицо, линия, падающая со спины вниз, и, затем, изгибающаяся стремительным виражом, достигает предела выразительности. Заметив, что я слежу за ней, она улыбается. От сознания, что доставляет мне удовольствие своей внешностью, оттого, что уже знает себе цену. Я, словно гад, ползу взглядом по гладкой, светло-бежевой от света ночника, коже ног, ягодиц, приподнятых плеч, по ласково растянувшимся губам…

Осторожные шаги прерывают мои галлюцинации. Я вижу, как другая женщина снимает с себя махровое полотенце, в которое завернулась, отбрасывает его и идет ко мне. В полумраке ее обнаженное, тело, словно явление, бесспорно красивое, но это другое тело, не то, что виделось мне только что и настроение, которое только что владело мной, мешает проникнуться этими реальными прелестями. Но я должен это сделать. Это мой плотик, может быть единственный. Милена отгибает одеяло и скользит на спине под него, коснувшись меня еще влажным бедром. В полумраке я вижу, что глаза ее раскрыты. Прижимаюсь к ней, обнимаю и … ничего. Плотик уходит под воду. Осторожно стягиваю тонкое одеяло. Милена не препятствует мне. Разглядываю ее лицо, грудь, живот, ноги – все мне как будто давно знакомо… Руки мои, словно пальцы слепца пытаются прочесть текст, но вдруг оказывается, что азбука забыта. Милена не реагирует на мои поиски никак…

– Хочешь спать? – скриплю я.

Она отрицательно качает головой.

– Пойдем на кухню, попьем чайку, – бормочу я.

Она, так же молча соглашается. В квартире тепло, но я прошу ее надеть что-нибудь, хотя бы халатик, который я обнаружил за креслом. Милена выполняет мою просьбу, не проявляя ни удивления, ни протеста и принимается поправлять свесившееся одеяло. Я оборачиваюсь, вижу женщину со спины в халатике, плотно облегающем ее фигуру, и голова моя вдруг идет кругом. Я валю ее поперек кровати, лицом вниз, рукой заворачиваю подол на крутых ягодицах. Милена пытается перевернуться, я удерживаю ее, тянусь к ночнику и рву его из розетки. Хрупкий пластик рассыпается в моих пальцах …

Я проснулся давно, только делаю вид, что еще сплю. Одеяло снова сползло на пол, но в комнате тепло. Милена лежит на животе. У нее более крепкие и длинные ноги, чем у Натальи. Волнистые черные волосы доходит до талии, а некоторые пряди касаются крупных, плотных ягодиц. Кожа смугловатая, но, в контрасте с цветом волос, кажется, почти белой, может быть оттенка слоновой кости. Рядом со мной изумительная женщина, породистая лошадка. Но я лишь осознаю, что это так. А сейчас этого мало. Смотрю на нее как на произведение искусства, как будто не было ночной безумной скачки – короткой, бешенной, с пеной на удилах. Надо бы продлить этот аллюр, не останавливаться пока не появится второе дыхание и уже на финише вдохнуть полной грудью и забыть обо всем, что осталось позади. Пытаюсь проникнуться плотским желанием к красивой женщине, что лежит рядом и,… не могу. Как будто не с ней проводил я бессонные ночи в Питере, не мной обцеловано все, к чему можно было прикоснуться …

Стараюсь не шевелиться и оглядываю комнату. Халат Натальи аккуратно сложен и повешен на спинку стула. Одежда Милены на кресле. Тоже сложена аккуратно. Видимо ночью она вставала.

– Ты не спишь? – спрашиваю я, и, приподняв голову, целую ее в шею.

Скользнув рукой по ее ноге, до изгиба талии придвигаюсь вплотную. Непонятно зачем. Она поворачивает ко мне лицо и смотрит вопросительно. В самом деле, кого могут обмануть мои маневры? С Натальей, в таком раскладе все срабатывало моментально. Я прикрываю глаза, но Милена вдруг снимает мою руку, заползшую на талию, и поднимается. Я суюсь лицом в подушку и слышу, как с коротким шелестом скользят трусики, щелкают застежки чулок. Не открыв глаз, даже не узнаешь, кто одевается. Может быть, вернулась Наталья? От ее голубого плаща веет свежей прохладой улицы, ароматом косметики и чем-то еще щемяще-болезненным. Незнакомым и возбуждающим. Вероятно блудом. Плащ с шелестом сползает на пол.… Не открывая глаз, протягиваю руку в пустоту. Рядом никого нет.