Текст книги "Корни огня (Полигон миров - 2)"

Автор книги: Владимир Свержин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

   – Сергей, не вижу тут ни малейшего повода для издевок, – строго отрезала Евгения. – Я уже давно успокоилась. А то, что вспылила, – было минутной слабостью. Вовсе не обязательно заострять на этом внимание.

   – Ага, то есть, для нападения на невинных стражей повод есть, а для издевок – нет? Утри слезу! Заострять не будем, но и тупить не надо. Толкни речь на заданную тему. Ты разговор слышала?

   – Конечно. Между прочим, идиотский вопрос. Связь включена.

   – Так, мои вопросы будем обсуждать по возвращении в Институт. А сейчас нишкни и говори о том, о чем спрашивают.

   – Пожалуйста, – надулась Женя. – Судя по латинизированному имени и акценту, не свойственному парижанам, этот человек не местный. Однако, перебравшись в Париж, он построил или приобрел обширный дом с садом, мастерскую и лавку на главной улице города. Должно быть, это обошлось ему недешево. И хотя такой образ действий можно объяснить желанием привлечь состоятельных клиентов, все же ювелир мог бы найти место потише и поскромнее. У этого же – почти замок, собственная гвардия, он совсем не чужд бахвальства, взгляните хотя бы на вывеску. Причем, обратите внимание, адресованную грамотной части публики.

   – Верно подмечено, – уже вполне миролюбиво согласился инструктор. – И какие выводы мы делаем из такого вопиющего снобизма?

   – Конечно, не стоит исключать, что все это – показуха. Но в любом случае есть резон предполагать, – вновь заговорила Женечка, – что этот ювелир – личность весьма амбициозная. Как золотых дел мастер, он уже достиг определенного потолка. Трон и венец кесаря – его непревзойденные творения. По сути, выше двигаться некуда. А именно этого, скорее всего, требует неуемная душа достопочтенного мастера Элигия.

   – Похоже на правду. Вполне допускаю такую трактовку.

   – Рискну предложить версию: как челов ек, привыкший иметь дело с золотом, Элигий метит на пост казначея. Новый кесарь – новые возможности. Пипин не в фаворе. И, если его аккуратно подвинуть – естественно, чужими руками, – есть шанс занять хлебное место.

   – Ага… То есть, мы у этого народного умельца что-то вроде золотой рыбки, исполняющей желания?

   – О да! – усмехнулась Женя. – Золотая рыбка – как раз то, что нужно ювелиру. Полагаю, можно верить его словам. Однако не упускать из вида, что такой человек вполне способен вести двойную, а то и тройную игру. Не исключаю, что этот ловкач работает и на Пипина, и на кардинала.

   – Ясно, – откликнулся Сергей. – Бастиан, у тебя мысли есть?

   – Видите ли, господин инструктор, – тоном опытного лектора начал Ла Валетт, – в истории Франции действительно известен человек с таким именем. Ювелир, ставший не только казначеем, но и фактическим правителем страны. Однако к тому времени он был епископом, а после, – выпускник Сорбонны замялся. – Прошу вас, поймите меня правильно… но после он был причислен к лику святых.

   – Во как! – восхитился Лис. – Как-то в этом сезоне вокруг так и веет святостью! Еще немного, я и сам шлемак не смогу надеть – нимб мешать будет. Но это пока – эмоции, – перебил сам себя Лис. – Получается как в сказке: «А еще хочу, чтобы золотая рыбка была у меня на посылках».

   – А я думаю, – вмешался Карел, – надо прижать его где-нибудь и выпытать, что он затевает!

   – Подопытный, умерь пыл, – оборвал его Сергей. – Шо он тебе ответит? Планирую святым заделаться? Хотя, – Сергей задумался, – шо-то мне подсказывает, если посулить этому мастеру над мастерами достойное вознаграждение, он вполне дожмет фра Гвидо до нужной кондиции…

   Для начала ему неплохо бы прогуляться в легатские апартаменты с эскизом венца. Мол, знать ничего не знаю, получил заказ, пришел показать работу. Там, глядишь, и камешки у его преосвященства окажутся. Опять же, очень бы хотелось узнать, кому предназначался тот головной убор. Ночной грабитель был мелкой сошкой и знать этого не мог. Кстати, Бастиан, после возвращения наш политэмигрант встречался с кардиналом?

   – Нет, – не замедлил с ответом менестрель. – Однако в доме могут быть потайные коридоры. А может, есть какой-то посредник.

   – Может, – с печальным вздохом согласился Лис. – М-да, время идет, а загадки множатся…

   Итак, на первых порах камень оказывает благотворное влияние на организм. Но похититель не рисковал брать амулет гарпии без перчаток. И умер вскоре после того, как с ним расстался. Почему так? Кто-нибудь может сказать, с чего бы вдруг в Париже оказалась целая россыпь диковинных камней, которые ни в каких местах, кроме Рифейских гор, не водятся? Почему Дагоберт так упорно молчит о свойствах этого камня?

   Действительно ли это драконья кровь и какое влияние она оказы вает на человека? Что это: облучение, отравление? Будь оно хоть сто раз магия, у воздействия все равно должно быть простое естественнонаучное объяснение. И я очень хочу его знать. Ну что, мозговые штурмовики, я жажду версий.

   – Господин инструктор, можно вопрос? – голос Бастиана звучал непривычно задумчиво.

   – Тяга к знаниям похвальна, мой мальчик. Хотя я просил версий, а не вопросов. Ладно, спрашивай.

   – Как поймать мышь?

   Глава 12

   Холодный ум – самое острое оружие.

 Шарль Д’Артаньян

   Дагоберт уходил в себя все глубже. Со стороны его отстраненность казалась мрачностью. Придворные и бароны, стоявшие лагерем в стенах дворца, шептались, что кесарь не в духе, что встреча с кардиналом огорчила его. Однако юный венценосец и не вспоминал о событии, всколыхнувшем весь Париж. Он был словно не здесь и не сейчас. Впрочем, по большей мере это с оответствовало истине.

   Образы предков чередой видений проносились в его мозгу, давая простор размышлениям. Он искал ответа на не дающий покоя вопрос: что за странная связь между драконами Рифейских гор и народом, безостановочно убивающим в их честь всех, до кого способен дотянуться острием меча?

   Клан, из которого сам он происходил, имел чрезвычайно дальнее родство с драконами Рифейских гор. Те жили замкнуто, упрямо держась за неоднократно оспоренное первородство. Всякому из драконьего племени было хорошо известно, что этот клан мрачный, вздорный, и на всякого чужака здесь смотрят, как на коварного недруга, пришедшего отнять извечное, как им казалось, право верховенства над сородичами Востока и Запада.

   Но должна же быть хоть зацепка! Неужели за сотни, тысячи лет их кровь ни разу не смешалась, давая пусть самый малюсенький ручеек, следуя руслом которого можно проникнуть в память властителей чужой земли, расположенной у гра ницы почти неведомой Гипербореи?

   Жизни прародителей сменяли одна другую, он видел все, что прежде видели его дальние, и не очень, предки.

   Вот каменистое плато, заполненное великим множеством всадников. У большинства в руках – тугие выгнутые луки из воловьих рогов. Во главе каждого отряда – знамя. Нет, не знамя – некие значки. Ветер, сорвавшийся с горных отрогов, надувает их, и в тот же миг над всадниками точно взвиваются длинные хвосты и распластанные крылья множества драконов, совсем маленьких, не крупнее лошади. Можно представить ужас тех, кого атакует такое войско. На деле каждый подобный знак – всего лишь длинная кожаная труба, но все соседи этого народа знают, кого почитают тысячи конных лучников. Толпа шумит, выкрикивая имя вождя: «Кир!»

   Дагоберт ясно ощутил яростную энергию, наполняющую этих людей. Эти, похоже, не враги. Драконий род им друг и советчик, быть может, учитель и защитник, но уж точно не враг. Юный кес арь продолжал искать. Сознание его металось из стороны в сторону. Отсюда от Парсских гор до Рифейских уже совсем недалеко.

   «Вот! Есть!» Он видит себя мальчишкой почти тех же лет, что сейчас он сам. Они бегут с матерью, их преследуют… Но нет, это не люди – хаммари! «Куда он бежит?» – беззвучный вопрос отзывается в голове волной ужаса. Он хочет скрыться в пещере. Один из хаммари настигает его мать, бьет когтистой трехпалой лапой по спине. Та падает, оттолкнув сына подальше, хоть на шаг ближе к пещере. Он делает еще рывок вперед и видит каменных уродцев, бредущих на свет из темного провала, скрытого меж навалившихся друг на друга скал. Когти передних лап этих чудищ необычайно длинны и остры, голубая кровь стекает по ним, постепенно краснея и превращаясь на свету в крохотные золотистые светящиеся лужицы…

   Он прыгает в сторону, вцепляется пальцами в мох, взбирается на камень, и тот невесомо уходит из-под ног, с грохотом обрушиваясь вниз. Он бежит, карабкается по склону, пробирается сквозь усеянный колючками раскидистый кустарник, в подступивших сумерках забивается в расщелину, точно сливается с камнем, старается заставить сердце стучать как можно тише, чтобы не выдать убежища. Всю ночь поблизости раздаются тяжелые шаги, от которых, кажется, содрогаются и сами горы. В такт грохоту этих шагов стучит в мозгу ужасное сознание: «Отец мертв. И мать тоже мертва. И вся семья…»

   Дагоберт сжал ладонями виски, чувствуя, что вот-вот голова взорвется от боли. Чужой, давней, затаившейся в закоулках памяти боли, так долго ждавшей своего часа.

   Кесарь, пошатываясь, встал и направился к сокровищнице. Неведомая сила влекла его, как магнитная гора притягивает железные опилки. Пройдя мимо замершей стражи, он спустился по ступеням, как ему показалось, отчего-то вздрогнувшим под его ногами, отпер замок и вошел под темные своды. Один из стражей хотел зажечь факел, но Дагоберт молча отмахнулся. Ему не нужно был о освещение.

   Длинный темный зал для него был точно залит сиянием. Оно исходило от запертого ларца, четырьмя цепями прикованного к неподъемному камню. Даже не отпирая крышки, Дагоберт чувствовал, как пульсирует жизнь в золотистом камне – наследстве гарпии. «Кровь призывает кровь, – прошептал юный кесарь, уверенно кладя руку на ларец и ощущая необычайный прилив сил. – Сейчас зов особенно властный. Видно, потревоженная память давнего предка взывает об отмщении». Дагоберт широко развел плечи. Кажется, еще мгновение – и он выдохнет из груди длинный язык пламени, совсем как настоящий взрослый дракон!

   Вдали, должно быть из дворца, послышался женский вскрик. Здесь он звучал совсем тихо, но почему-то вывел Дагоберта из оцепенения. Кесарь отпрянул, повел плечами, будто стряхивая тяжелый плащ, и крикнул часовым:

   – Эй! Что там случилось?

   Какое-то время ответа не было, должно быть, один из стражников бросился вы яснять, что стряслось. Через минуту он вернулся.

   – Госпожа Брунгильда в обморок упала, мой государь! Там все сбежались, а она лежит без сознания, бедная раба божья, почти не дышит.

   Монетка упала, звякнув о камень, и перевернутый глиняный кувшин хлопнулся на пол, оставив снаружи кончик мышиного хвоста.

   – Господин инструктор, я ее поймал! – с ликованием сообщил Бастиан.

   – Ты молодец! Лучший мышелов нашего экипажа! Почетный кот в сапогах!

   Бастиан покосился на кувшин.

   – Шо-то не вижу энтузиазма во взоре, – прокомментировал Лис.

   Ла Валетт обошел импровизированную мышеловку, опасливо тронул указательным пальцем кончик мышиного хвоста и отдернул руку, точно от удара током.

   – Господин инструктор, а что теперь делать?

   – Шо-то я не понял! Это ж был твой план.

   Думаешь, я само вольно внес туда ценные коррективы? Попробуй использовать по прямому назначению.

   – Но, видите ли, господин инструктор, – жалобно произнес выпускник Сорбонны, – если я возьму мышку за хвост, ей будет неприятно, она станет дергаться.

   – Ее можно понять. Будь у тебя хвост, за который бесцеремонно хватали бы, ты б тоже не сонеты декламировал. Давай, певец моей печали, действуй!

   – Но, – Бастиан вздохнул и страдальчески выдавил, – я не могу.

   – Что еще за новости? Это говорит мне храбрый воитель, который дрался тет-а-тет с гарпией? Который добрым словом, безо всякого пистолета, укротил толпу воинственных баронов? Основной претендент на титул невидимого дракона?

   – Да, все это так. Но вот…

   – Валет, я с тебя дурею! Где тут можно достать настойку валерианы на медицинском спирте?! Я напьюсь и скажу, шо с вами не знаком. А вот интересно, шо я буду заливать институтской комиссии: извините, господа ученые, операция сорвалась, поскольку мышь оказалась недостаточно гламурной для пальпации. Шо ты стоишь, думай!

   – Я умею думать стоя, – обиделся менестрель.

   – Так, имеем очередное достижение высшего примата.

   – О, я знаю! – воскликнул Бастиан и выскочил из комнаты.

   – Шо за голова? – пробурчал себе под нос Лис. – Так и притягивает падающие яблоки.

   Бастиана не было всего пару минут. Вернулся он с мальчишкой-поваренком. Тот, ни слова не говоря, схватил мышь за хвост и деловито крутанул ее над головой пару раз. Та пискнула и потеряла сознание от столь неучтивого обращения. Затем паренек без лишних слов сунул за кушак лежавший на полу медяк и посмотрел на менестреля, ожидая дальнейших распоряжений. Услышав, о чем идет речь, поваренок удивленно выпучил глаза, но лишь затем, чтобы лучше рассмотреть лежавшую на ладони Бастиана серебряную монету. А поняв, заки вал, расплываясь в улыбке.

   Дагоберт поспешил в сад, с трудом переводя дыхание. Вокруг сестры майордома хлопотала встревоженная челядь. Кто-то, как водится, наиболее осведомленный, шептал, что это чары благородной дамы Ойген, решившей отомстить сопернице. Растерянный Фрейднур, бережно державший на руках Брунгильду, кивал с видом знатока. Ему ли не знать, сколь могущественна нурсийская красавица, – вот уж кому не стоит перебегать дорогу.

   Дагоберту вся эта суета была противна. Он молча послушал перешептывания слуг, а затем все так же, не говоря ни слова, развернулся и ушел. Он чувствовал, как, лишая девушку жизненных сил, пульсирует у нее на груди сгусток драконьей крови.

   «Еще немного, и она бы умерла, – подумал кесарь, ступая по тропинке сада. Он вспомнил горячий властный зов хранимого в сокровищнице амулета. – Теперь зов стих, а значит, скоро она придет в себя. Ее оберег перестанет забирать и начнет отдавать. Надо бы изъять у нее эту опасную вещицу. Но кто знает, сможет ли она жить без предательской подпитки? Не зачахнет ли совсем?»

   Дагоберт шел, не замечая сгустившейся тьмы. Он видел в эту пору столь же ясно, как и днем. Юноша решил объяснить сестре майордома, как ей защитить себя, и вдруг услышал в своем сознании отцовский зов. Мощный дракон, еще недавно звавшийся Дагобертом II, парил над чужими незнакомыми горами, наслаждаясь полетом. Под ним в разные стороны с дикими гортанными криками мчали всадники. А вдали, точно вырастая из скалы, высился ступенчатый храм с полукруглой колоннадой, вытесанной из монолитного камня.

   – Я знаю, что это за место! – вдруг прошептал юный кесарь, от неожиданности закрывая себе рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. – Я видел его совсем недавно.

   Четверо рослых берберов, вчерашних невольников, ныне охраняющих драгоценную персону и владения золотых дел мастера Элигия, бесцеремонно расталкивали слонявшийся по центральной улице люд, очищая путь господину. Будучи человеком довольно хлипкого сложения, испытав в детстве щелчки и насмешки более крепких сверстников, тот высоко ценил физическую силу. Но куда больше его увлекала сила иного рода, с малолетства завладевшая его умом.

   Упорство, с которым мальчишка овладевал ремеслом, доставшимся от отца, вначале забавляло уличных лоботрясов, но потом, когда он стал подмастерьем, а затем мастером, когда в семнадцать лет открыл собственную лавку, насмешники поутихли. Очень скоро самого бойкого из них он нанял к себе кучером. А спустя несколько лет, уезжая в Париж, выкинул на улицу, как стоптанный башмак. Сегодня всякому было ясно, что такого мастера, как он, не найдется во франкских землях, сколько ни ищи.

   Но было и другое, о чем не ведал даже его исповедник: пуще всех благ и наслаждений мастер Элигий любил властвовать, распоряжаться судьбами людей. По своему желанию выкупал приглянувшихся ему пленников из рабства, а когда хотел, обрекал на нищету чересчур несговорчивых соплеменников.

   Днем, когда он впервые близко увидел мастера Рейнара, тот показался ему не великого ума птицей – из тех, что услужливо подставят спину, превратятся в удобную ступеньку наверх, помогут стать поближе к его собственному великолепному творению – золотому трону кесаря.

   Однако уже к вечеру Элигий понял, что первое впечатление обманчиво и он чуть было не просчитался. Этот насмешливый вздорный чужестранец на деле оказался хитрым и расчетливым, точь-в-точь библейский змей-искуситель. Как тогда, в отрочестве, с местными силачами, с ним лучше было водить дружбу. Да и его самого нурсиец, кажется, раскусил. Оба пройдохи, не нуждаясь в особых разъяснениях, поняли, что используют друг друга – до тех пор, пока этот союз сулит выгоду обоим.

   И потому, шагая под охраной четверки своих телохранителей к резиденции кардинала Бассотури, Элигий убеждал себя, что вовсе не выполняет поручение чужестранца, а тихо, исподволь расчищает место, на которое претендует, место, волею безглазой судьбы ныне занятое коварным душегубом

   Пипином Геристальским.

   Фра Гвидо, большую часть жизни проведший в Риме, выводящий свой род от императора Тиберия, был несколько удивлен довольно поздним визитом прославленного ювелира, но все же охотно принял его. Он любил все красивое, а мастер над мастерами готов был угодить самому взыскательному вкусу во всем, что касалось золота и драгоценных камней.

   – Ваше высокопреосвященство, – ювелир склонил голову перед легатом, но не так, как обычно делали простолюдины, сгибаясь в пояс, а с благородной простотой и учтивостью, как было принято у людей высшего света. Мастер Элигий хорошо платил вельможе, обучавшему его благородным манерам. Даже в этом хотел выглядеть лучшим из лучших. – Я доставил то, о чем просил ваш человек.

   Фра Гвидо задумчиво свел густые, едва начавшие седеть брови, пытаясь вспомнить, о чем речь. Выглядеть дураком в глазах посетителя не хотелось, но вспомнить не удалось.

   – О чем речь, почтенный мастер? Золотую цепь с каменьями ваш слуга доставил еще днем. Я благодарен вам, она прекрасно сочетается с моим наперсным крестом.

   – Я говорю не о цепи, – как ни в чем не бывало ответил Элигий, – а о том венце. Я сделал эскиз и макет, конечно не золотой, это лишь бронза, однако понять, каков будет вид готового изделия, уже вполне можно. Но, увы, ваш человек, должно быть, запамятовал и не сказал мне, на чью голову будет возлагаться сей знак власти: много ли на ней волос, обрамлено ли лицо бородой, или же, напротив, это прелестная женская головка? Для того чтобы венец наилучшим образом украсил голову, необходимо знать, какова она. Круглое лицо или вытянутое, может, немного треугольное? Может, квадратное, точно вырубленное топором? Опять же, камни. Они безмерно хороши, но каков цвет волос и глаз человека, которому предназначен сей дар?..

   Фра Гвидо вышел из-за стола и, не спуская заинтересованного взора с посетителя, приблизился к нему.

   – Должно быть, это огорчит вас, сын мой, но я совершенно ничего не понял из того, что было вами сказано. Какой венец? Что за лицо? Какие, позвольте узнать, камни?

   Физиономия мастера Элигия удивленно вытянулась.

   – Но как же?! Ваш человек, тот самый, что нынче утром скончался в храме, заказал мне его от вашего имени и даже оставил задаток!

   – Это не был мой человек, – раздраженно поморщился кардинал и повернулся спиной к посетителю. – Я видел его несколько раз, но с тем же основанием и вы можете считаться моим человеком.

   – О, я бы почел за честь служить вам, – словно не поняв, о чем речь, закивал мастер. – Я всегда рад оказаться вам полезным. Но если не вы, тогда кто же? Может, кто-то по вашему поручению? Я ведь получил задаток, хороший задаток, и видел камни своими глазами! Прекрасные, доложу вам, камни! Такие, будто солнечный свет обернулся вдруг восхитительными ювелами [10 – Ювела – драгоценный камень.].

   – Говорю же, я ничего такого не заказывал.

   Мастер Элигий со вздохом почесал затылок.

   – Как странно. Я ведь и сам подумал, для кого бы вдруг во франкских землях понадобилось делать новый венец? Венец кесаря я изготовил совсем недавно. А кому же еще такой носить? – Он демонстративно нахмурился, собрав морщины на лбу глубокими складками. – Но мне вот что подумалось: а что, если венец сей вовсе не для живого человека?

   – Как это? А для кого же?

   – Для покойного государя. Может, если не вы слугу прислали, так о том майордом Пипин распорядился, якобы от вашего имени?

   – От моего имени? Но зачем?! – удивился кардинал.

   – И я так себя спросил – зачем бы вдруг? А нынче днем, как слушок пополз, так ясно стало. Все сходится.<

>    – Говорите толком, сын мой! Что сходится?

   – Мне так рассказывали, – Элигий понизил голос до полушепота, – что нынче кесарь наш об отце своем с вами говорил. Что, мол, не простой он был человек, а самый настоящий святой. Вот я и подумал: а что, как мессир Пипин о том еще вчера знал и позаботился, чтобы вы загодя венец сей обрели, дабы он стал знаком почитания нашего доброго святого короля Дагоберта.

   – Погоди-погоди! – оборвал его кардинал. – Как можно величать его святым, ведь это еще далеко не решено?

   – Господи, прости меня, грешного! – перекрестился золотых дел мастер. – То, конечно, не мне о том судить. Человеком он был незлобным и к народу добрым. И Господа нашего чтил. А что до чудес, кои святые во славу веры совершают, то при земной-то жизни не до того ему было.

   Я вот как думаю: уж так покойный Дагоберт и страну, и сына любил, что теперь, небось, глядит с небес и сокрушается , видя, какая беда грозит его отечеству. И лучшей защиты этому краю не сыскать. Ни от абаров, ни от злых изменников. И то сказать, разве не чудо – появление в наших землях храбрых нурсийцев, жизни своей не жалевших ради спасения юного кесаря? Если так, то глядишь, и новые чудеса не заставят себя ждать.

   Лицо кардинала Бассотури просияло.

   «А ведь верно! Если Дагоберт II неким чудом спасет от нашествия свои земли, да что там – весь христианский мир, кто же осмелится возвысить голос против его святости? Конечно, Пипин будет недоволен таким поворотом дела, но с другой стороны, если в истории с венцом он и впрямь действовал от моего имени, иметь с ним дело становится опасно. Сегодня он заботится о пользе нашего общего замысла, а завтра? Что он решит сделать завтра, не стесняя себя в выборе средств?!

   А вот мастер не глуп. Пожалуй, его стоит приблизить к себе. Через него и с мальчишкой Дагобертом можно будет договариваться без л ишних свидетелей. Надо думать, Элигий вхож к нему».

   – Ты подал мне хорошую мысль, – наконец любезно кивнул он. – Благодарю тебя. Я готов посмотреть, каким венцом матерь наша Церковь при необходимости может увенчать нового чудотворца.

   – А как же камни?

   – Ты сможешь выбрать любые, какие сочтешь нужным.

   Всякому известно: зверь ест один раз в день, человек – два, и только ангел небесный питается трижды. У прислуги в богатом доме жизнь почти ангельская – после общей трапезы за господским столом остается еще столько всего, что наесться можно на два дня вперед. Стол, предназначенный для слуг в доме легата, был старый, многократно скобленный, темный от времени. Пожалуй, ему было не меньше ста лет. Сделан в ту еще пору, когда тарелки даже за господским столом не подавались, вместо них просто делались углубления в столешнице.

   Было шумно. При зыбком свете восковых свечей здесь весело пировали те, кто не забивал себе голову проблемами Церкви и государства, чья задача была накормить и почистить коней, подать на стол господину, постелить ему постель и сопровождать в походе. У дальнего конца стола сидели гости: четверо слуг – могучих охранников золотых дел мастера Элигия.

   А уж совсем у двери робко жался несчастный овцепас, похоже растерянный от обилия галдящего, отпускающего шуточки народа. Он то и дело кивал и вымученно улыбался, раз за разом бросая в рот кусочки лепешки с сыром и запивая их водой. Никто и не заметил, как за плечом у него появилась хитрая физиономия поваренка. Мальчишка быстро оттянул назад ворот рубахи несчастного и бросил туда мышь.

   Под общий хохот бедолага вскочил, стараясь вытряхнуть обезумевшее от страха существо, и в тот же миг, развернувшись, успел влепить мощную затрещину шустрому озорнику. Один из сидевших рядом силачей попытался было схватить его за руку, чтобы остановить расправу. Но не тут-то был о. Сноровисто выдергивая из-под кушака рубаху, нищий беженец вдруг резко вывернулся и стукнул пяткой грозного заступника аккурат промеж ног. Тот с ревом осел под стол. Его товарищи без промедления бросились на выручку. Драка была стремительной, результат неожиданным. Выходцу из предгорий Монтенегро наконец удалось сдернуть одежину, выпуская на свободу визжащую от страха мышь, одновременно умудрившись стегнуть воротом одежды по глазам одного из нападавших. Еще мгновение – рубаха захлестнула горло третьего. Чабан крутанулся, открывая телом стража входную дверь, и бросился наутек.

   – Ядрен батон! – прокомментировал Лис. – Сдается мне, шо наш пасторальный овцевод с самого детства баранам рога отшибал. И не только четвероногим.

   – Вы видели, господин инструктор?! – возбужденно кричал Бастиан. – У него на груди медальон!

   – Видел, мой мальчик, видел.

   Глава 13

   Если вокруг пахнет жареным – запаситесь вилкой.

 Ватель

   Весть о странном происшествии в особняке кардинала Бассотури сначала медленно, затем все быстрее расползалась по городу. Могучие стражи мастера Элигия в Париже были известны всякому, и потому человек, который играючи отбился от них и вдобавок умудрился бесследно испариться из резиденции папского легата, вызвал множество толков и пересудов. Наиболее проницательные твердили, что этот ничтожный овчар на деле – абарский лазутчик, и, стало быть, все его россказни – не более чем уловка, дабы запугать храбрых франков. Множество нелестных слов звучало и в адрес самого кардинала, пригревшего на груди эту ехидну в человеческом облике.

   Так продолжалось до самого полудня, пока в столицу не прибыл гонец с посланием, вернее – криком ужаса Папы Стефана II: в горном проходе Мармеано войска дукса [11 – Дукс – военный вождь, искаженное латинское «дука», позднее во Франции «дюк» – герцог.] Астурийского вс тупили в бой с передовым отрядом абаров. С тех пор от храброго, закаленного в неисчислимых боях с маврами иберийского воинства и его храброго предводителя нет ни весточки. Лишь окрестные пастухи, гонимые страхом из тех мест, твердят о тучах воронья, кружащих над скалами. Очень может быть, что теперь счет шел не на месяцы, и даже не на недели.

   Позабыв о недавнем герое жарких пересудов, говорливые парижане уже вовсю шептались, что абары едят человеческую плоть, запивая ее кровью, что сама бездна исторгла их на погибель христианскому миру в воздаяние за многие прегрешения, что бессмысленно сражаться, и лишь молитва и покаяние спасут от ужасного врага. Бойких наследников древних паризиев охватила паника, и народ потянулся в церкви, торопясь отмолить накопившиеся грехи. Так поступали многие, но отнюдь не все.

   – Бастиан, не елозь мне по мозгам. Да, мы упустили ценного свидетеля, но зато теперь мы точно знаем, что он – ценный свидетель. А если вдума ться, то вовсе даже не свидетель, а полноценный обвиняемый. И это уже немало! Радуемся, что результат не на лице, и работаем: пока кардинал Бассотури ожидает, когда алхимики изобретут валидол, необходимо тщательно порыться в чабанских пожитках. Он не успел бы заскочить в свою конуру перед тем, как сигануть в Сену.

   – А что искать?

   – Как минимум, тот самый мешочек с камушками, которые не так давно наш ловкий подозреваемый демонстрировал местному Фаберже. Под рубахой, как ты сам видел, их не было. Что подследственный их привешивал в портках – крайне сомнительно: бегать неудобно. Да и хрен его знает, как оно там подействует. Того и гляди, в папскую капеллу угодишь.

   В целом же, мой юный друг, нас интересует практически все, что хоть как-то может пролить свет на повадки этого шустрого малого. Ибо, мой козырный Валет, если мы своевременно не убедим его сыграть по нашим правилам, чует мое сердце, он еще устроит нам похохотать.

   Всю жизнь Пипин Геристальский считал себя человеком решительным, смелым, быть может, не таким отчаянным храбрецом, как, скажем, Фрейднур, сын Зигмунда, но ему, полководцу, и не нужно было слыть рубакой, его дело – проявлять проницательность, предвидеть ход событий. Теперь, когда сестра-подменыш больше не подавляла его силы своей нечеловеческой волей, он надеялся развернуться во всю ширь.

   Ан не тут-то было – невесть откуда взявшиеся чужестранцы походя оттеснили его от трона. И все же Пипин ежедневно убеждал себя: бой только начат! Сотни раз имея возможность бежать, запереться в одном из замков, он продолжал оставаться при дворе, надеясь взять реванш.

   Поручение, данное легатом, на первый взгляд показалось ему невыполнимым. Но лишь на первый взгляд. Уже спустя час он рассылал гонцов к своим баронам, требуя незамедлительно стянуть отряды к Парижу. Расчет был прост: когда в городе соберется достаточное количество его людей , испросить у юного кесаря дозволения идти самому биться с абарами, не дожидаясь разрешения дела о канонизации.

   В случае, если Дагоберт не пожелает его отпустить (а скорее всего, так и произойдет, ибо согласиться – значит оторвать примерно треть от собственного войска), тогда можно будет с ходу объявить драконьего выродка союзником абаров и захватить прямо во дворце. И никаких комиссий, никаких святых – просто и быстро.

   Рим не станет противиться. Пипин – защитник веры и народа, а значит, ему и его роду править франками отныне и до Страшного суда. Возможно, кардинал Бассотури видит ход событий иначе, но, по сути, кому есть дело до того, о чем думает папский легат? Когда настанет момент истины, он ничего не сможет предпринять! Лишь бы только эти нурсийцы не вмешались. Их действия, на что бы ни были они направлены, всегда оказываются пагубными для его планов.

   Пипин истово молился в храме Страстей Господних, прося даровать е му успех в столь богоугодном деле, когда к нему бочком, опасаясь потревожить господина, приблизился гигант Фрейднур, сконфуженный настолько, что, казалось, готов был закрыть лицо собственной длинной бородой.

   – Тут… Ну, это… – борясь с застревающими в горле словами, промямлил барон, – сестра ваша…

   – Тут? – Пипин удивленно оглянулся.

   – Да нет же, там, – досадуя на собственное косноязычие, пояснил франк. – Но это здесь… вот тут. Ну, словом… с принцем.