Текст книги "Леди-мафия"

Автор книги: Владимир Колычев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

3

Сема ненавидел то, чем ему приходилось заниматься: валить лес на трескучем сорокаградусном морозе. Март наступил, но весной еще и не пахнет. Не скоро она в эти богом забытые края придет. Жрать хочется, сил больше нет терпеть усталость и холод. А ты давай, вали эти гребучие кедры и сосны. План давай! Скорее бы до барака добраться. Там холодно, но куда теплее, чем тут, на морозе. Хоть на время забыться, погрузиться в сон...

На зоне в авторитетах он не ходил. Не тот уровень. Слишком молод, и ходка за «колючку» у него первая. Колония строгого режима, это вам не крен собачий. Здесь случайно оступившегося редко встретишь. Рецидив сплошной... Но и обижать его никто не обижал. Все знали, как он с обидчиком своим в следственном изоляторе обошелся. И это заставляло относиться к нему не с уважением, нет, но с настороженностью. «Один раз – не педераст» – это про него. Зачастую как бывает: продырявили человека и все, только в «петушиное» племя ему и дорога. А он нет, к отверженным не присоединился...

И вот наконец работа на сегодня закончена. Сдали инструмент, выстроились в колонны и повалили домой – если так можно назвать их лагерь. Пришли, в столовой скудно поужинали. В барак загнали. Теперь сидеть тихо надо, не высовываться. А то шнырить заставят.

Отбой! Отбой!.. Самые светлые минуты в его жизни. Быстро ложится на шконку, трепыхается, чтобы согреться под одеялом. Закрывает глаза и ждет, когда ему приснится Ириха.

Ириха, святая женщина. Не бросила его в беде, ужом вывернулась, но срок ему сбили до минимума. И сейчас не забывает. Письма пишет, от себя и от братвы приветы шлет. И посылки отправляет, как положено, срок в срок.

Вот только закроет он глаза, и она уже тут как тут перед ним. Всегда полностью обнажена, в постели на спине лежит и так блудливо смотрит на него, пальчиком манит к себе. И он, конечно же, не теряется, набрасывается на нее, подминает под себя. И всю ночь напролет они занимаются любовью...

– Ты, Меченый, на работу сегодня не идешь, – с плохо скрытой завистью буркнул «бугор» после завтрака. – Три пачки «Примы» с тебя за новость...

– За какую новость? – не понял Сема.

– Приехали к тебе...

– Ко мне? Кто? Мать?

Вот уж было чему удивляться.

В Среднетахийск попасть ой как трудно. Дня три от железной дороги добираться. А еще от самого городка до их зоны топать и топать.

На других зонах, говорят, длительные свидания с родными только через определенное время. Здесь же хоть каждый месяц встречайся. Только вот беда, встречаться-то не с кем. Никто с Большой земли в эту глухомань таежную не едет. Если раз в месяц кто к одному заявится, и то хорошо.

А тут на тебе, к нему приехали. Интересно, кто же это пожаловал?

Мать? Вряд ли. Любит она его. Но не попрется же в такую даль. И времени, и нервов, и денег на это сколько уйдет... Отец? Этому вообще все по крену. Сестра? Смешно. Ириха?.. Ну, этого просто не может быть... А вдруг?.. Внутри его как будто что-то оборвалось.

– Тебе лучше знать, – пожал плечами «бугор». – Ну все, иди... Да, про сигареты не забудь...

Как будто ему обязательно должны были привезти «Приму».

А вдруг к нему и впрямь наведалась Ириха? Но нет, в чудеса он не верил.

И все же пришлось поверить. В блоке длительных свиданий его ждала Ириха. Но поверил он не сразу. Он сомневался в реальности происходящего, даже когда увидел ее, красивую, румяную с мороза, желанную. Вот, вот, казалось, она сейчас исчезнет, растает как дым...

– Ну, чего вылупился? Чего застопорился? – прикрикнул на него вертухай и втолкнул в комнату. – Отдыхай. Недельку с невестой поживешь...

И оставил их наедине друг с другом.

– Недельку? С невестой? – механически повторил он, глядя на Ириху как баран на новые ворота.

– Сема! Привет! – Улыбаясь, она подошла к нему и несколько раз провела ладонью перед его застывшим взглядом. – Что с тобой? Замерз?

Ее голос привел его в чувство. Взгляд парня ожил.

– Вот, вот, с недельку, – снимая с себя тяжелую шубу, пояснила она. – Говорили, больше трех дней не положено. Но ваш самый большой начальник мужик покладистый. Увидел меня, ручки полез целовать. Вы что, одичали здесь все?

– Ага, одичали...

– Бабок я вашему начальнику отвалила. Надулся как индюк, но взял. Неделю разрешил с тобой пожить... Я ему невестой твоей представилась, ничего?

– Спрашиваешь... Неделю? Жить с тобой? Я не сплю?

– Не спишь, – она взяла его за руку и ущипнула.

Да, он и в самом деле не спит.

Он обвел взглядом комнату. Аккуратная такая, мелом выбеленная, стол, табуретки, две железные койки у стен. Вешалка для одежды, тумбочки. Электрическая плитка есть, посуда кой-какая, вода холодная в кране, кувшин железный, таз. Сготовить что-нибудь можно, помыться. И тепло здесь. Намного теплее, чем в бараке.

И в этом раю, вдали от зэковской суеты и перекличек он будет жить целую неделю. С Ирихой!

– Какими судьбами?

– Ты же просил, Сема, приехать. Или не помнишь?

– Помню...

– Вот я и приехала...

– Ириха, если бы ты только знала, как я рад тебе!

Он с трудом совладал с желанием сгрести ее в охапку, прижать к себе, расцеловать.

– Я тоже очень рада видеть тебя. Иначе бы не рискнула забраться в такие дебри... Хорошо хоть «капуста» есть. А то бы не добралась... Мне пацаны наши из «общака» двадцать «кусков» на дорогу к тебе выделили...

– Откуда такие бабки? – удивился он.

– Потом узнаешь...

– Иринка, любимая...

– Только давай договоримся сразу, – она сделала шаг назад и с сожалением посмотрела на него. – Я приехала к тебе просто как к другу. Как ты просил...

– И все равно ты для меня любимая...

– Как знаешь, – пожала она плечами. – Только спать мы будем на разных кроватях...

Что ж, так тому и быть... Хотя неплохо было бы оказаться под одним с ней одеялом...

– О чем базар... Ты похамать чего-нибудь притянула?

Резкий скачок с интима на бытовуху обнулил возникшую меж ними напряженность. Так будет легче и ему, и ей.

– Голодным не останешься, – весело подмигнула ему она. И пнула ногой по двум гигантским рюкзакам в углу комнаты. – Колбаса, икра, консервы, печенье, сигареты... Это тебе от братвы нашей привет...

– Как же ты это все дотащила?

– А ты не бойся, не надорвалась. У меня под боком машина. Такси на две недели зафрахтовала. В три «куска» мне это удовольствие обошлось...

– А таксист ничего? Доверять ему можно? У тебя же бабки с собой. Обобрать может...

– Может, мужик еще тот. Ни на грамм ему не доверяю... Но ты не волнуйся, со мной Амбал...

– Кто такой? Почему не знаю?

– А он из новеньких. Но лоб здоровый, любому рога поотшибает...

– Ладно... Спасибо мое братве передашь... Хм, тут не говорят «спасибо». Но мне плевать... Как хорошо, что ты здесь...

– Похудел ты, лица на тебе нет... Но ничего, я приведу тебя в порядок, – пообещала Ириха.

Из приблатненной красотки в одно мгновение превратившись в хлопотливую хозяйку, она отвесила ему подзатыльник и заставила вымыться, сменить белье. Затем приготовила обед, накормила его, плеснула в кружку сто граммов, сама из своей пригубила. Хорошо водочка пошла. Интересно, как ее оставили? Не положено ведь...

Сема лежал на койке поверх одеяла. Сытый, немно-го пьяный, выбритый, чистый, в домашней одежде, с «мальбориной» во рту. А рядом, дотянуться можно, на такой же койке сидит Ириха. И пахнет от нее голово-кружительно французскими духами.

О том, как управляется с командой, она рассказывала неохотно. Больше туману напускала. Все, мол, хорошо, даже лучше, чем раньше было... Попробуй тут что-нибудь пойми. Да он и не хотел ничего понимать. Голос у нее такой приятный, убаюкивающий, век бы его слушать. И он наслаждался звучанием ее голоса, не особо вдумываясь в смысл слов. Сознание затягивалось пеленой сладкой дремы, глаза слипались, и, против своего желания, он уснул.

Проснулся, когда за окнами было уже темно. Полдня, гад, проспал.

Ириха сидела на своей койке все в том же положении. При свете лампочки спокойно читала книгу.

– Извини, я тут прикорнул немного, – виновато глянул он на нее.

– Ничего себе немного! – Она удивленно посмотрела на него и рассмеялась. – Да ты сутки продрых!

Вот так-так. Вот, стало быть, почему ему так хочется есть, до спазмов в желудке. И мочевой пузырь сейчас лопнет.

– Тогда мне пора! – закатывая глаза, возвестил он и пулей слетел с кровати...

Они сидели на ее койке, поглощали консервы, заедали их хлебом, пили водочку. Он как бы невзначай прижался к ней, ощутил волнующее тепло ее плоти.

Ириха не отодвинулась. Он чуть не задохнулся от нахлынувшего на него желания. И ее кровь взволновалась. Оба делали вид, будто ничего не происходит. Но с каждой минутой это получалось все хуже и хуже.

Не в силах больше сдерживать себя, Сема развернулся к Ирихе. Ничего не говоря, приблизил голову к ее лицу. Хотел ее поцеловать в губы. Она отвернулась, но совсем от него не отстранилась – подставила ему для поцелуя щеку. Глаза ее были закрыты, тело пробирала дрожь желания. Грудь учащенно вздымалась.

Сема обхватил губами мочку ее уха. Одну руку положил на талию, другой стал нежно поглаживать ее груди. Ириха молчала, дыхание утяжелилось. Глаз она не открывала.

Он с трудом осознавал реальность происходящего. Уж слишком все это походило на сон. Один из тех, которые он видел каждую ночь.

Она лежала под ним совершенно голая, и ничто не мешало ему.

И он овладел ею.

Ириха стонала, царапала его спину ногтями, даже кусала в порыве острого наслаждения. Глаза ее уже не были закрыты. Она смотрела на него. Смотрела тем блудливым, манящим взглядом, который он привык видеть в своих эротических снах. Только, казалось, это были не ее глаза. Это были глаза чужой женщины, страстной, ненасытной, жадной до секса. Как будто он занимался любовью не с Ирихой, с другой.

* * *

Ириха позволяла делать с собой все. Ей было хорошо с ним.

Но когда все закончилось, он почувствовал на своей шее что-то острое. Да это же нож!.. Как она его сюда протащила?..

– Слушай, ты, – зло процедила она сквозь зубы. – Я понимаю, оголодал ты тут без баб. Но я тебе не баба... Еще только высунь из штанов свой крен, кастратом станешь...

Она сбросила его со своей койки, залезла под одеяло, повернулась к стене и молча заснула. Так же молча проснулась. Молча весь день читала книгу. И ни разу не удостоила его своим взглядом, хотя бы недовольным, сердитым. Завтрак, обед и ужин он готовил сам...

За все время, что они пробыли вместе, Ирина не произнесла ни звука. Он пытался заговорить с ней, да все бесполезно... Сильная женщина, нет спору...

Она заговорила с ним лишь перед самым прощанием.

– Тебя, Сема, убить мало, – сказала она. – Никогда так больше не делай... Ладно, что было, то было. Проехали.

Его простили. И он был этому рад.

– Я уезжаю, мне пора, – она усмехнулась. – И больше в гости меня не жди.

– Я понимаю... Я сам прикачу к тебе...

– Через три года, чуть меньше...

– Нет, я свалю отсюда. В побег уйду, но к тебе приеду...

– А ты мне нужен? – глядя на него в упор, спросила она.

Ириха уехала. Продолжались мрачные зэковские будни.

* * *

Неделя на домашних харчах не прошла для него бесследно. Он снова поправился, вернул себе былую мощь после месяцев голодного существования. И с собой «тормозок» солидный прихватил. За неделю, если самому хавать, только и осилишь. И, главное, четыре блока настоящего «Мальборо». Невероятное богатство!

Первым делом Сема поделился с «бугром». Вместо трех пачек вонючей «Примы» он кинул ему на лапу столько же «Мальборо». Пусть кайфует.

Но «бугор», удивительное дело, отказался.

– Рябина тебя спрашивал, – покачал головой он и странно посмотрел на него. – Сказал, к нему в каптерку все свое добро неси...

Рябина – это правая рука Кузнеца, «смотрящего» их зоны. Серьезная личность, в большом авторитете. Сема еще ни разу не слыхал, чтобы кто-нибудь ему в чем-то перечил. Правда, был тут один, но писец ему пришел. Несчастный случай, конечно...

Похавать уркагану захотелось, вкусненьким побаловаться. И дорогих сигарет посмолить охота. Ведь знает уже он, что Меченому клевый «грев» подогнали. Что ж, с авторитетами здесь принято делиться, таков закон. Да только где это слыхано, чтобы весь свой «грев» целиком ворам отдавать. Даже «бугру», и тому ничего не достанется. На все Рябина лапу свою поганую наложил... Ладно, против силы не попрешь. Придется нести...

Вход в каптерку сторожили две «торпеды», бритоголовые урки слоновьей комплекции.

– Какого крена? – перегородил ему путь один.

– Ну, борзота... – рыкнул другой и дернулся, чтобы толкнуть.

– Я Меченый, – делая шаг назад, сказал Сема. – Меня Рябина звал.

– А-а, так бы сразу и говорил... Проходи...

В каптерке за грубо сколоченным дощатым столом сидели трое. Рябина, Бирюк и Лопата. Черная воровская масть. Морды кирпичом, глаза волчьи, смотрят на него исподлобья, как на грязь из-под ногтей.

– Бикса к тебе приезжала? – первым заговорил Рябина.

Голос у него пропитой, прокуренный.

– Было дело, – кивнул Сема, стараясь держаться независимо.

Хоть и не в почете он здесь, на зоне. Но не чмо же какое-то. Негоже ему ворам задницу лизать.

– Хабар, я смотрю, у тебя не хилый, – загребущим взглядом глядя на его «тормозок», заметил Бирюк.

– Берите, сколько возьмете. – Сема выложил все свое добро на стол.

Три палки сервелата, балычок осетровый, окорок, сало, печенье, конфеты, фрукты. И четыре блока «Мальборо».

– Не хило, – прогрохотал Лопата. – Все заберем... Но ты не менжуйся, Меченый. – Он не просто смотрел на него. Он изучал пронизывающим взглядом, пытаясь пробраться в его нутро. – И тебе обломится. Когти мы рвем, в побег уходим. И тебя с собой запрягаем...

– В побег? Меня? – растерялся Сема.

Слишком уж неожиданный и крутой поворот.

– Мужик ты крепкий, здоровый, – подтверждая сказанное, кивнул Рябина. – Баба твоя тебя, вижу, откормила. Хоть на убой веди... Шучу, шучу... Короче, уходить через тайгу будем, по диким местам пойдем. Тяжело будет, ой как тяжело. Сдыхать будем, но дойдем... Ты нашим буксиром будешь. Силы в тебе много, хабар наш нести будешь, нас толкать... Ну ты, короче, вкурил...

– А если я не хочу? – попробовал возразить Сема.

Если честно, он только и мечтал сейчас о том, чтобы сбежать из зоны. Срок у него небольшой, но не было сил дождаться «звонка». Но уйти в побег с самим Рябиной? Что-то тут не то, подвох какой-то.

– Я знаю, срок у тебя плевый. Но не пойдешь с нами, отсюда никогда не выйдешь. Заточку в бок, и все дела... Короче, выбора у тебя нет...

– И «куму» не вздумай стукнуть, – предупредил Лопата.

– Умирать тогда будешь долго, мучительно, – добавил Бирюк.

– Да ты не боись, мы тебя не обидим. На воле будем, ксиву тебе сообразим, на работу устроим. Никто и знать не будет, что ты беглый, – обрисовал ему радужную перспективу Рябина. – А будет желание, к себе тебя возьму, к делу пристрою... Ну все, давай, отваливай. Завтра на лесоповале к тебе подойдут...

* * *

На лыжах Семе ходить еще не приходилось. Но он легко и быстро приноровился к ним. Широкие, самодельные, типа охотничьих, они легко скользили по снежному насту. Все глубже и глубже уходил он в мерзлую тайгу...

К побегу все было готово еще до того, как в это дело впрягли его. Ворам нужен был его хабар и он сам, крепкий, выносливый, откормленный. Они не могли уходить в побег без шнырей, без них тяжело.

Уйти из их зоны не так тяжело, как казалось бы. Сема убедился в этом на следующий же день после разговора с Рябиной. Вокруг бескрайняя тайга, путь только один – к Среднетахийску, но этот путь, если что, перекрывается ментами в пять секунд. Пойдешь другим путем, а иного выбора нет, сгинешь бесследно, даже косточек не отыщут. Знали это и Хозяин со своими операми, и зэки. Поэтому среднетахийская колония охранялась не так чтобы очень.

Шесть зэков легко ушли незамеченными с лесоповала. Конвоиры остались с носом. Сейчас они наверняка поняли это. Но уже поздно бить тревогу.

Рябина, Бирюк и Лопата шли позади. Сема шел вместе с Галимым и Кривым, с такими же шнырями, как и он. Забитые, умом обиженные людишки, таких хлебом не корми, дай только ворам «пошестерить». И не хиляки, рослые, мясистые. Только он все же крепче их: они изголодавшиеся, а он нет, только что с домашних харчей.

Куда и как идти, знал Бирюк. Карта у него самодельная была, а ориентироваться он умел. И к тайге ему не привыкать. Но вперед он не высовывался, командовал Семой, Галимым и Кривым из-за их спин. Создавалось впечатление, будто он держит их на прицеле, не давая сбежать. Впрочем, так оно и было.

Шли долго. Ночевали прямо на снегу. Холод изматывал, забирал силы. И жрать хотелось жуть. Воры-то кормились неплохо: хабар нехилый в дорогу собрали, сами им и распоряжались. А им, шнырям, по куску хлеба давали на привалах, чтобы не сдохли с голоду.

Но пришло время, и запас харчей иссяк. А путь еще длинный, ни конца ему ни края.

Сема все удивлялся, зачем они им, ворам. Ведь пользы от них почти никакой. Зато какой убыток. Мало их кормят, но все же расход. А харчи здесь, в дикой тайге, дороже всех драгоценностей мира. Но потом понял.

Сначала замочили Галимого. Как овце перерезали горло, спустили кровь и освежевали. Да, да, освежевали. Как корову.

– А вы и есть «коровы», – хищно усмехнулся Бирюк, направляя на Сему и Кривого «волыну», чтоб не дергались. Откуда он ее, интересно, взял? – Сейчас Галимого захаваем. А потом вас... А может, кому-то из вас повезет. Если не заплутаем, на людей вовремя выйдем... А чтобы вы со страху деру не дали, вот вам... Он бросил Кривому веревку и велел накрепко связать руки и ноги Семе. Сам потом связал и его.

А Рябина и Лопата тем временем разделали тушу Галимого, развели костер и стали жарить на нем куски человечьего мяса.

Один такой кусок бросили Семе. Его чуть не стошнило.

Но голод не тетка, он съел.

Наевшись, сделав кое-какие запасы, воры продолжили путь. Сема и Кривой, уже развязанные, шли впереди. Сзади на них смотрел ствол «пээма» в руках у Бирюка. Только дернешься бежать, пулю схлопочешь. Разделают тебя на части, как Галимого, запакуют в мешок, на спину твоему товарищу погрузят и дальше пойдут. В тайге мороз – мясо долго сохраняется...

А когда запасы кончились, забили Кривого. Совсем отощал бедолага, еще немного – и копыта от голода откинул бы. Сема покрепче оказался, не исхудал так сильно. Его решили напоследок оставить.

Наелись, отдохнули и снова в путь.

А на следующий день воры поняли, что карта их самодельная фуфло, грош ей цена. Заблудились они.

– Ты, падла! – набросился на Бирюка Рябина. – Сусанин кренов! Куда нас завел, мать твою?

– А ты не рычи! Сам эту карту туфтовую мне подсуетил, – окрысился тот.

– Да карта эта верняк, отвечаю! Это шнифты твои дерьмом замазало. Ведешь нас, сам не зная куда... Козел!

– Кто козел? Я?

Рябина явно хватил через край. Он это понял, когда побагровевший от злости Бирюк ткнул ему в брюхо ствол пистолета.

– Эй, ты че, в натуре?

Он уже готов был покаяться перед ним. Но было поздно. Раздался выстрел, и пуля разворотила ему печенку. Дико зарычав, он схватился руками за живот и рухнул на снег.

– Да я за Рябину!.. – заорал Лопата и, от злости лишившись рассудка, вогнал Бирюку под ребро финку.

Тот повернулся к нему, удивленно посмотрел мутнеющим взглядом, захрипел и повалился наземь.

Сема видел это своими глазами. Все произошло так быстро, что он не успел ничего сообразить. Ему бы ноги в руки – и бегом от Лопаты, пока тот приходит в себя. Авось бы и убежал... Но нет, стоял и смотрел, пока Лопата не вырвал из рук покойного пистолет и не направил на него.

– Ну чего смотришь, падла? – в приступе бешенства заорал он.

Он выстрелил, но промазал. Выстрелил еще, снова промазал. Третьего раза не последовало. Грохот выстрелов снял с него напряжение, он начал мыслить трезво.

– А живи, – рявкнул он. – Подойди ближе!

Сема повиновался.

– Нож бери, мясо с него срезай, – кивнул Лопата на труп Бирюка. – Да живо. Жрать хочу!

Дрожащими руками Сема вынул нож из тела покойного. Но вогнать его снова не смог. Не хватило решимости.

– Я тебе сейчас башку расшибу, – зловеще прошипел у него над ухом Лопата, ткнув ему в затылок ствол «пушки».

Это заставило его повиноваться.

Он разделал тушу Бирюка. Развел костер, начал жарить мясо. Лопата стоял в стороне от него, постоянно держал его под прицелом.

Как два неандертальца, сидели они по разные стороны костра и, вонзая друг в друга злые взгляды, вгрызались в человечье мясо.

Сема ел и, странно, больше не чувствовал брезгливости.

Как-то так получилось, что нож Лопаты остался у него в кармане. А тот, идиот, напрочь забыл о нем.

Лопата мог бы пристрелить его, но ему нужно было мясо. А на себе его тащить он не мог, слишком устал. Гораздо легче было гнать это мясо вживую.

И Сема шел, чувствуя на спине сверлящий взгляд «пастуха».

– Эй, – на четвертый день после случившегося окрикнул его Лопата. – А где пика?

Здрасьте, приехали... Нашел когда вспомнить... Сема усмехнулся. Но тут же его охватил страх. Не зря спрашивает урка. Нож ему понадобился, значит, собирается убить его прямо сейчас и освежевать. Все верно, запасы закончились, а жрать охота... Что ж, пора отдать ему финку...

Сема остановился и повернулся к нему. Лопата остановился тоже. Лица на нем нет, шатается от усталости. Даже руку с пистолетом держать не может.

– Пика-то? Пика у меня, – вытаскивая финку из кармана, ответил Сема.

Он тоже устал. На ногах еле держится. Но у него еще есть силы, и он знает, как ими воспользоваться.

– Давай сюда, – потребовал Лопата.

Расстояние между ними шагов двадцать, не более.

– На, держи! – размахиваясь, крикнул Сема.

От усталости Лопата плохо соображал. Он даже улыбнулся. Ну как же, сейчас этот фраер подкинет ему нож. Он пристрелит этого недоумка и сожрет его целиком... Да только финку Сема кидал не ему, а в него.

Когда-то он отлично метал ножи в цель. С любого положения. Ради забавы. Но сейчас это умение пригодилось ему, чтобы выжить.

Финка пролетела расстояние, отделявшее его от Лопаты, и острием ткнулась ему в глаз.

Падая, вор успел сделать два выстрела. Но в Сему попасть он уже не мог.

Только сейчас ощутил Сема груз усталости, накопленный за недели блужданий по дикой тайге. Ему захотелось спать. Спать, ничего больше не надо.

Проснулся он от холода. Вокруг было темно: ночь успела наступить, пока он спал. Голод мучил невыносимо.

Труп Лопаты лежал рядом. Целая гора мяса... Остатки сна как рукой сняло. Сема вскочил на ноги, нащупал в кармане убитого спички, наломал валежника, развел костер. Раздел мертвеца, спокойно, как в деревянную колоду, вогнал в него нож и начал резать его на куски. Голод подхлестывал...

Он наелся, сделал запас. Когда собирался уходить, в голову пришла одна мысль. Он и сам толком не знал, удачна она или нет. Но она заставила его снять с себя всю одежду и накрыть ею останки убитого. Сам же он оделся в чужую. Уходя, он бросил голову Лопаты в костер. Пистолет и нож он прихватил с собой.

Если вдруг кто обнаружит останки покойного и сообщит об этом ментам, те примут их за его, Семы Усика, останки. Его будут считать мертвым – он не будет числиться во всесоюзном розыске... Но скорее всего мысль эта глупая. Больше двух недель скитается он по тайге. И ни одной живой души не встретил. Так что останки Лопаты достанутся голодному таежному зверью, а одежда сгниет, исчезнет без остатка.

Да и не страшен ему всесоюзный розыск. Какое ему до этого дело, если совсем скоро он умрет...

Но умирать Сема не хотел. Пока ноги несут, пока легкие втягивают в себя воздух, он будет идти вперед. Будет бороться за свою жизнь...

И он отправился дальше неведомой дорогой. Не знал он, что до человеческого жилья, до небольшого таежного поселка оставалось совсем немного, километра три. И он бы вышел к нему. Но, увы, он шел в другую сторону.

На следующий же день после того, как он отправился в путь в одиночестве, на кострище вышли охотники и обнаружили останки Лопаты. Но Сема этого не знал...

Он шел не разбирая дороги, лишь бы идти. И все дальше углублялся в тайгу. Он избежал встречи с волками, с медведем, с другими таежными хищниками. Но избежать встречи с новым приступом голода он не смог. Последние запасы кончились, остался пустой окровавленный мешок...

Он лежал под высоким раскидистым кедром, не в силах пошевелиться. Идти дальше уже не мог. Он умирал от голода и холода. Ничто, казалось, помочь ему уже не могло...