355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Ткаченко » Тайна парагвайского золота (Парагвайский маугли) » Текст книги (страница 1)
Тайна парагвайского золота (Парагвайский маугли)
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 12:20

Текст книги "Тайна парагвайского золота (Парагвайский маугли)"


Автор книги: Владимир Ткаченко


Соавторы: Константин Ткаченко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Енко К , Т
Тайна парагвайского золота (Парагвайский маугли)

К. и Т. ЕНКО

ТАЙНА ПАРАГВАЙСКОГО ЗОЛОТА

(ПАРАГВАЙСКИЙ МАУГЛИ)

Оригинальная художественная повесть. Ансельмо, живущий с родителями в сельской местности южноамериканской республики Парагвай, по воле случая, попадает в девственный парагвайский лес – сельву к индейцам племени аче-гуайяки, обитающим ещё в каменном веке. Индейцы ходят без одежды, используют каменные топоры, лук и стрелы. Ансельмо и индейцы участвуют в удивительных приключениях, охотятся на тапира и самую крупную змею в парагвайских джунглях – анаконду, находят клад золота, спрятанный три века назад в чаще леса испанскими завоевателями.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПИСЬМО

НЕМНОГО О СТРАШНОМ

Сан-Франциско,

Калифорния,

США, ранчо "Фокс"

Эсбери Фоксу

Дорогой Эсбери!

После долгого молчания я наконец-то выбрал время написать тебе. Было много хлопот. Отец поручил мне управление несколькими плантациями йерба-мате. Как я тебе рассказывал, когда мы учились с тобой в лучшем колледже Сан-Франциско, у нас в Парагвае одно из доходных занятий – это выращивание зеленого парагвайского чая – мате или йерба-мате. Конечно, это занятие выгодно тому, у кого много земли, а мой отец один из крупнейших в Парагвае плантаторов.

Управление плантациями хлопотное и в то же время занятное дело. Помнишь, в колледже ты меня ещё учил разным способам добывать деньги и в какое дело их лучше вкладывать. Так вот что я хочу тебе сказать: у нас в Парагвае доходнее всего эксплуатировать человека. Здесь на плантациях работают пеоны – батраки. Каждый из них, завербовываясь на работу, подписывает контракт, получает аванс. А потом этот аванс он будет отрабатывать столько лет, сколько нужно хозяину. Долг его растет, денег он и в глаза не видит: берет продукты в лавке хозяина. Пеона можно убить за "попытку к бегству" и просто застрелить, если он чем-то тебе не угодит: повод для этого найти можно всегда.

Представляешь себе: я езжу по плантациям на прекрасном коне, у меня пистолет на ремне, легкий карабин в руках. В кожаных ножнах на поясе мачете – длинный широкий нож. Без него никто не ходит в сельву (так у нас называют джунгли), им прорубают дорогу в густых зарослях, а пеоны очищают им плантации от кустарника.

Меня всегда сопровождает "свора цепных собак" – человек 5 – отчаянных и отпетых бандитов, нанятых надсмотрщиками на плантации. Они хорошо вооружены. Их обязанность – пресекать любые попытки неповиновения пеонов, держать их в страхе, наказывать непокорных.

Так, на днях один из пеонов попытался бежать с плантации обратно в свою деревню. Мои "гвардаэспалдас", телохранители, его поймали, к утру привели назад и на глазах у других пеонов расстреляли, чтобы остальным было неповадно бегать. Мне даже не пришлось приказывать – эти ребята свое дело знают крепко.

Конечно, в сельве, а плантации окружены её стеной, много всякой опасной и ядовитой твари, особенно змей. Зато какая здесь охота! И знаешь, самая интересная охота – это охота на людей! Я вижу, ты улыбаешься, но погоди, наберись терпения. У нас в Парагвае все ещё проживают в сельве полудикие и совсем дикие индейские племена. Одно из них называют "лесными людьми", или "людьми каменного века". Живут они в самых непроходимых лесах, чащобах, ходят нагишом. Все их оружие – лук и стрелы. Хотя их убивать официально и запрещено, но наши соседи – помещики не упускают случая поохотиться на них, в то время как они, гонимые голодом, выходят на кукурузные поля за спелыми початками. Когда группу "людей каменного века", на языке гуарани (это второй язык в Парагвае после испанского) их зовут "аче-гуайяки", или просто "гуайяки", окружают, то взрослых убивают, а детей и молодых девушек продают в рабство. Говорят, что из них получается неплохая прислуга.

Так представляешь себе, что и мне в ближайшее время может представиться случай поохотиться на этих "людей каменного века". Дело в том, что к нам на кухню, где готовят еду для пеонов, прибился мальчишка лет 12. Как его зовут, не знаю, на языке гуарани мальчишка – "митай", его так и стали звать все на плантации. Прислуживал на кухне он исправно, только часто в свободное время уходил в сельву: он её не боялся, умел избегать ядовитых змей и пауков. Была у него одна примета – ступня правой ноги после перелома срослась неправильно и была как бы повернута назад. Он хромал, но это не мешало ему бегать и лазать по деревьям.

На митая никто не обращал внимания. До тех пор, пока с пеонами не начали происходить несчастья, обычные в этих местах. Один наколол ногу ядовитым шипом, она опухла и долго болела, другого укусила змея, правда, не смертельно, третий потерял мачете.

Среди пеонов начался ропот и поползли слухи, что это коварные проделки Курупи – нашего местного лесного лешего. Пеоны свято верят в Курупи и страшно его боятся.

Курупи внешне, согласно легендам, похож на человека, только ступни обеих ног у него повернуты назад.

Теперь ты догадываешься, как могли разворачиваться события дальше?

Дальше дело обернулось так, что пеоны приняли мальчишку за... Курупи! Ведь у него ступня одной ноги немного повернута назад и он любит уходить гулять в сельву. "Курупи принял вид митая, – говорили они, – но совсем не смог себя преобразить: одна нога его выдает! Теперь он нас всех сожрет, ведь Курупи питается и человеческим мясом!"

Дальше – больше. Митай, почувствовав всеобщую враждебность, убежал в сельву. Несколько дней было спокойно. Но однажды с полдня пеоны все прибежали с плантации орущие и испуганные: "Не пойдем туда работать, пока Курупи там!"

Как оказалось, митай проголодался в сельве и в обеденное время вышел к плантации, чтобы попросить у пеонов кусок хлеба. Те, когда увидели его, с криками побросали работу и бросились в лагерь к "хозяину", то есть ко мне.

Заметь, страх перед Курупи так велик, что никто из них не воспользовался мачете для защиты – ведь по легендам Курупи нельзя убить, даже если ты всадишь в него пулю или резанешь его мачете.

Чтобы тебе было ясно, кто такой "Курупи", приведу небольшую справку из одного официального издания о парагвайском фольклоре:

"Сельва (джунгли) богата чудовищами и чудесами, и не только реально существующими, но и порожденными Страхом и Надеждой: отцом и матерью человеческой фантазии. Курупи – это одно из таких мифических чудовищ. Вместе с Каа-Пора, Куарахи-Йара или Пы-Рагуэ, Йаси-Йатере, Мбон-Тата и многими другими детьми Анья – высшего божества сельвы – он составляет фантастическое племя обитателей таинственной сельвы, о котором в индейском фольклоре хранится много преданий, полных подвигов и приключений.

Курупи имеет облик человека. Он маленького роста, крепкого телосложения, смуглолицый. Отличает его от человека то, что ступни ног у него повернуты назад, а все тело составляет единое целое и не имеет суставов. Хищный и прожорливый, он особенно любит питаться человеческим мясом, а из человеческого мяса предпочитает мясо молодых девушек и детей. Курупи ведет ночной образ жизни, но, как и его сородичи – Йаси-Йатере и Помберо, он часто бродит во время послеобеденного отдыха и крадет детей. В мифологии гуарани этот маленький человечек выступает как дух покровитель деревьев. Курупи – это сокращенное "курупире" и означает "таинственный шум", "незнакомый шорох"...

Всякий шум, что слышится в сельве, индеец приписывает Курупи, который осматривает деревья, защищая их от ненасытных гусениц. Курупи упорно преследует тех, кто портит его подзащитных. Он заводит их на глухие лесные дороги, запутывает среди деревьев, затем нападает на обессилевшего и засыпающего человека и пожирает его. Делает он так потому, что, подобно некоторым зверям, опасается человека и предпочитает не бороться с ним в открытую, а старается застигнуть врасплох.

Характер у Курупи сложный, и бывает даже, что он не всегда ведет себя как злой дух. Вся его жестокость проявляется лишь в прожорливости. Есть много рассказов, в которых он предстает существом, испытывающим сострадание к несчастью, верным другом и благодетелем бедных. Несмотря на это, он пользуется дурной славой, и одно лишь его имя наводит ужас".

Как видишь, есть от чего пеонам бояться Курупи.

Вчера пеоны передали, что митай встретил в сельве "людей каменного века", откуда-то он немного знает их язык. Их группа находится где-то здесь неподалеку. Представляешь, какая это будет охота!

На этих днях отец пришлет мне смену, и я со своими головорезами вволю поохочусь на миная-Курупи и "людей каменного века"!

С дружеским приветом, твой однокашник по колледжу

Эрнесто Мюнцель.

В РОДНОЙ ДЕРЕВНЕ

Митая, о котором писал своему приятелю в США молодой парагвайский помещик, звали Ансельмо Ньяндуа.

Первые десять лет он прожил в своей родной деревне Аравера, что на языке местных индейцев означает "молния". Когда-то очень давно, как вспоминают старики, когда деревня ещё только начинала строиться, в сильную грозу в новые постройки ударила молния.

Вспыхнувшее пламя не только сожгло построенные дома, но и выжгло часть леса вокруг. Кочевавшее неподалеку племя индейцев мокоби назвало это место "аравера" – "молния". С тех пор название и закрепилось за деревней, жители которой снова отстроили свои дома.

Несмотря на пожар, они не захотели покидать эти места: совсем недалеко от деревни, расположенной в зеленой долине, проходила железная дорога из столицы – города Асунсьона к западной границе страны и на ней находилась железнодорожная станция, где жители могли продавать пассажирам поездов, останавливающихся на станции, различные товары: бананы, вареные тыквы, шкуры различных животных, змеиную кожу и свежую родниковую воду. В этих местах жарко и влажно, и пассажиры, выходившие на остановке, в первую очередь выпивали по кувшину холодной воды.

* * *

Ансельмо разбудили звуки, раздававшиеся на кухне. Подняв голову от подушки, он прислушался и понял, что завтрак скоро будет готов и пора вставать.

Вставать – это значит соскочить с топчана и натянуть штаны. Ходил он босым, рубахи у него не было.

В голове быстро промелькнули первые мысли: скорее поесть, потом собраться и бежать вместе с другими ребятами на станцию, чтобы успеть к приходу первого пассажирского поезда.

Покончив с немудреной одеждой, Ансельмо выглянул в окно. Оно представляло собой прямоугольное отверстие в стене глинобитного дома, завешенное темной тряпкой. Ни рамы, ни стекол не было. Пол в хижине был земляной, крыша из жестких, плотно уложенных друг к другу пальмовых листьев, связанных тонкой бечевкой.

Ансельмо увидел, что яркий свет зари уже кое-где стер темные пятна, которые ночь ещё оставила между ветвей деревьев, и что под навесом сарая, где находилась кухня, его взрослый брат Рамирес пил чай-мате. Рамирес поковырял заостренной палкой в очаге, и угольки, затрещав, вспыхнули множеством огненных точек.

Отца Ансельмо не было дома. Два месяца назад он ушел работать на плантацию йерба-мате и с тех пор не подавал вестей. Брат работал на вывозке бревен, но сегодня, в воскресенье, его отпустили на местный праздник.

В жестяном чайнике кипятилась вода для "мате косидо" – "горячий чай". Под горячей золой жарилась маниока – любимое блюдо Ансельмо. А его мать нья1 Франсиска готовила мвейу и думала о муже, который уехал в поисках счастья на сборы йерба-мате в район Альто Парана. Он был трудолюбив и ушел, устав от нищеты и жизни без надежд.

– Идите сюда! – позвала нья(1) Франсиска всех на завтрак.

(1) – сокращенное от донья, госпожа.

В кухне находился стол, на котором стояли высокие жестяные кружки с мате косидо; на середине стола возвышалась гора горячих мвейу – лепешек в видавшей виды фарфоровой тарелке.

Когда Ансельмо окончил еду, солнце ещё не показалось из-за пальм, окружавших деревню. Он прошел в широкий и темный коридор и на ощупь начал собирать нужные ему вещи. Он знал, где они лежат, и поэтому сборы были недолги.

Выйдя из дома, Ансельмо встретил ватагу таких же ребят, как и он. Кто-то из них нес на станцию на продажу связки бананов, кто-то холодную воду в жестяной банке, когда-то служившей канистрой для бензина, или в банке, на которой ещё сохранилась надпись "Компания Боканегра. Оливковое масло".

К станции шла дорога, избитая колесами телег, на которых перевозили бревна, заготовляемые в лесу. Кругом лежала красного цвета пыль. Красная земля – краснозем, разбитая колесами телег, высушенная палящим солнцем, при малейшем ветерке поднималась в воздух и тонким слоем покрывала траву и листья кустов, росших на обочине дороги.

Ребячьи ноги, шлепавшие по мягкой красной пыли, взбивали её почти до колен. Идти по такой дороге было мягко и приятно, и ребята, сбившись в тесную группу, все ускоряли и ускоряли шаг, стремясь не опоздать к поезду. А услышав ещё далекий свисток паровоза, перешли на бег, но бежать было трудно: мешали тяжелые банки с водой и крупные связки бананов. Они царапали кожу, набивали бока.

И все же Антонио, друг Ансельмо, преодолевая тяжелое дыхание на бегу, крикнул, обращаясь сразу ко всем:

– После поезда сыграем в болиту!

Говоря это, мальчик споткнулся, на него налетели бежавшие сзади, но в это время ребята увидели поезд, выползавший из-за поворота.

Антонио получил хорошего пинка за задержку и хотел было ответить, но все помчались вперед ещё быстрее, чем раньше, увлекая его за собой.

У самого станционного здания, одноэтажного, у которого обрывалась проселочная дорога и начинался железнодорожный перрон – широкий дощатый настил, росло огромное дерево ябанобо с густой раскидистой кроной, тени которой хватало на все здание и часть дощатых столов, сбитых кое-как для торговли. На них располагались женщины, предлагавшие еду пассажирам. В глиняных мисках была вареная тыква, вареная фасоль с перцем, разрезанные дыни, помидоры.

Ребята прибежали в самый раз. Поезд только что подошел, пассажиры высыпали из вагона и разбрелись по перрону.

Первое, что хочет пассажир, – это выпить воды. Палящая жара, духота в вагонах, солнце, нещадно посылающее свои испепеляющие лучи на землю, многих пассажиров доводили до полного изнеможения, и они хотели только одного: "воды... воды".

И первым на весь перрон закричал Ансельмо:

– Вода! Вода!.. Свежая вода!

Буквально через десять шагов отозвался Антонио:

– Вода! Че карай! Господин! Один гуарани кувшин!

К Ансельмо подошел пассажир, который выпил сразу два кувшина воды.

Ансельмо быстро распродал свою воду. Двигаться сразу стало легче, но оставались ещё бананы.

– Бананы! Десять гуарани дюжина! Возьмите бананы, они совсем спелые!

Ансельмо, как и другие ребята, не ждал, пока пассажиры подойдут к нему. Он приближался к пассажиру и, не стесняясь, втискивал ему в руки свои бананы, приговаривая:

– Спелые, берите... Очень вкусные!

Послышались удары станционного колокола. Пассажиры заторопились к вагонам, и Ансельмо, распихивая по рукам отъезжающих оставшийся товар, уже не торговался, а брал ту цену, какую давали: не нести же бананы назад!

Все-таки он распродал весь свой товар. И когда поезд отошел от перрона, с дальнего его конца послышался крик Антонио:

– Теперь сыграем в болиту!

Ребята спрыгнули с перрона и отыскали площадку с ровной и мягкой землей.

Быстро вырыли несколько неглубоких ямочек, расположенных одна за другой. Смысл игры заключался в том, чтобы мячик – тугой комочек натурального каучука – прокатился по большему числу ямочек, не застревая в них.

Игра называется болито, от слова боло – мяч, а сам мячик – кокито. У каждого мальчика свой мячик. Все мячики должны быть примерно одного веса и размера.

Играли азартно, на деньги, полученные от продажи своих товаров.

Антонио, страстному игроку в болито, на этот раз не везло – его все время обыгрывал Хулиан, мальчик из соседней деревни, расположенной по другую сторону железнодорожного полотна. Мальчишка был ниже ростом, но шире его в плечах.

Антонио злился по поводу проигрыша и искал случая, чтобы затеять драку.

Когда Хулиан, опустившись на колени, покатил в очередной раз свой болито, Антонио, не дав ему подняться, ударил его кулаком в подбородок.

– Обман! Обман! – закричали ребята.

Желая оправдать себя, Антонио отрывисто бросил, весь ощетинившись и приготовившись к драке:

– В свое кокито он положил груз и потому выигрывает!

Хулиан оказался не из робкого десятка. Вскочив на ноги, он молча набросился на Антонио, выставив вперед кулаки.

– Соки! Соки! – Драка! Драка! – закричали остальные ребята.

И драка началась.

Взмахнув несколько раз руками попусту у носа Антонио, Хулиан изловчился и, сколько было сил, ударил Антонио по глазу. Тот на мгновение присел от боли, взвыл, но ребята продолжали кричать:

– Соки! Соки!

Отступать было невозможно, и Антонио снова подступил к Хулиану.

Сцепившись руками, противники били друг друга ногами, пытаясь свалить на землю – тогда выявился бы победитель и драку можно было бы прекратить.

Одна из женщин, торговавшая чем-то съестным за столом на перроне, встревожилась дракой ребят. Может быть, она вспомнила своих детей и по опыту знала, что драки, даже у малых детей, могут кончиться поножовщиной.

Женщина взяла со стола большую деревянную ложку с длинной ручкой, с которой на землю капало что-то скользкое и тягучее. Она была худа, с бесцветным выражением глаз, высохшей грудью. Босые её ноги со шрамами и рубцами на коже, полученными во время тяжелой работы в поле, не знали обуви. Лицо с крупными морщинами, прокаленными солнцем, имело цвет обожженной глины.

Шла женщина не спеша, в такт шагам помахивая ложкой. А подойдя к ребятам, молча начала раздавать удары направо и налево, стремясь попасть своей ложкой обязательно по голове. От удара шел звук: шпок! шпок!

Тот, кто получал такой удар, на какое-то мгновенье обалдевал, зато потом пускался наутек со всех ног, потому что удары продолжали сыпаться с неимоверной быстротой.

Антонио отскочил в одну сторону – у него под одним глазом красовался синяк; Хулиан – в другую, у него из разбитой губы текла кровь.

Домой ребята шли налегке, но тоже торопились – всем хотелось успеть к началу праздника, который приходился как раз на сегодня.

И все же они чуть не опоздали.

Шагах в десяти от поворота дороги Ансельмо заметил в кустах большого мохнатого паука. Размером он был в его две ладони.

Паук, подняв передние черные мохнатые лапы, чего-то ждал.

– Аранья! Аранья! – закричал Ансельмо, показывая пальцем на паука.

От звонкого голоса мальчика паук шевельнулся, опустил лапы и, наклонившись вниз с ветки, вдруг мгновенно исчез.

Ребята бросились к кусту, окружили его, но паук как в землю провалился.

– А жаль! – сказал Ансельмо. – Его можно было продать какому-нибудь пассажиру на станции!

Аранья – самый крупный паук в парагвайской сельве – паук-птицеед. На опушке леса он растягивает свою паутину из прочных клейких нитей. Чаще всего в эту паучью сеть попадают небольшие птички – колибри.

Паук убивает их своим ядом, затем обволакивает паутиной и подвешивает за прочную нить к низу паутины. Это не только запас пищи, но в то же время убитые колибри служат грузом, который не дает раскачиваться и рваться паутине при сильном ветре.

* * *

В деревню ребята прибежали к самому началу праздника.

В каждой деревне в Парагвае есть свой святой (или святая) покровитель деревни. Раз в году по случаю этого святого устраивается большой церковный праздник.

Ребята прибежали на деревенскую площадь, когда вот-вот должны были открыться двери маленькой каменной церкви. ...Наконец фейерверк взорвал прозрачное небо над церковью.

Программа праздника была весьма обширной: пение мессы и карусель, скачки на лошадях, намыленный шест для лазания, ярмарка с разными аттракционами – от набрасывания колец на бутылки до азартной игры в кости и долгожданная процессия в честь девы Росарио, покровительницы деревни.

К празднику начали готовиться ещё накануне. На небольшой площади у церкви установили импровизированные палатки и киоски, в которых женщины готовили местные традиционные блюда, такие, как штуфат и лапша.

Дети носили дрова и воду для котлов, где кипел сос-иосопи – суп из мясного фарша. На жаровнях готовили тушеное мясо с овощами, пирожки из маниоки. Посетителям предлагали сок из кукурузы, сыр, чипа-сос – кукурузную лепешку с мясной начинкой.

Было только девять часов утра, а казалось, будто уже жаркий полдень. Женщины вытирали пот, стоя у огня и кастрюль в своих крошечных киосках.

– Ансельмо! Куда ты запропастился? – позвала нья Франсиска своего сына, осторожно переворачивая лопаточкой большую лепешку.

– Он, должно быть, на карусели, – ответила ей из другого киоска с прохладительными напитками нья Канталисиа.

– Этот мальчишка просто без ума от карусели, – согласилась мать Ансельмо. – Я ведь ему сказал, что, если он сходит утром на станцию, то я ему разрешу кататься весь вечер, а так я его накажу, останется он у меня без карусели!

– Да нет, нья Франсиска, вместе с моим Антонио они уже были на станции.

– Пошлите тогда Марию, пусть позовет его.

– Иди, дочка, позови Ансельмо.

Вскоре Ансельмо был около матери. "Как он вырос", – подумала она. Ансельмо был высоким смуглым мальчиком с черной растрепанной шевелюрой, блестящими карими глазами и толстыми губами, нос его был немного широковат.

Мать покормила Ансельмо и отпустила снова на площадь.

Ровно в двенадцать часов, когда площадь перед церковью заполнилась народом, а солнце жгло немилосердно и тело, казалось, купалось в поту, раздались удары церковного колокола. Распахнулась церковная дверь, и из неё вынесли статую девы Росарио – покровительницы деревни.

Ансельмо вместе с толпой попятился от двери, чтобы освободить проход. Из церкви шла процессия: четверо мужчин несли на носилках деревянную, ярко разукрашенную фигуру святой Росарии. За носилками шли священник, молодые служки, одетые в белое, молящиеся верующие.

Ансельмо подождал, пока процессия не удалилась с площади и направилась в обход всей деревни. Каждый год он видел одно и то же, и ему показалось скучным идти вместе со всеми, поэтому он остался на площади. Здесь играл небольшой оркестр местных музыкантов, крутилась карусель, между столами с едой и дощатыми киосками с напитками бродили взрослые и ребята. Одни ели и пили, другие пытались танцевать, но было ещё жарко.

Настоящее веселье началось во второй половине дня, когда процессия вернулась к церкви, а покровительницу Росарио вместе с её носилками водворили на прежнее место – в темный угол и закрыли занавеской до следующего года.

После процессии селяне разбрелись по домам, помылись от пыли, отдохнули и снова вышли на улицы.

Большинство направились к таверне. Вместе со взрослыми мужчинами туда пошли и ребята и с ними Ансельмо.

Большой утрамбованный двор таверны, окруженный скамейками без спинок, заполнялся людьми. Густой высокий кустарник в глубине двора и бамбуковая рощица слева отбрасывали тени на площадку, освещенную лучами заходящего солнца. Индейская арфа и три гитары громко звучали в ночи. Легкий ветер ритмично качал стройные стволы бамбука.

Разноцветные прямоугольные флажки, приклеенные на веревочках, тянулись во все стороны, украшая в какой-то мере праздник.

Арфа и гитары приглашали к танцам. Стоявшие группами мужчины беседовали и громко смеялись. Многие носили повязанные на шее большие красные платки, другие – белые или синие.

– Пийййпууу!.. пи... пи... цуууу! – вырвался крик изо рта низкого и худого мужчины. По его смуглому лицу обильно катился пот. Изрядно пьяный, он пошатывался при ходьбе.

– Я храбрее всех! – кричал он и, вытащив нож, начал чертить в воздухе сверкающие круги и линии.

Ему никто не ответил.

– Посмотрим, кому это мешает... – добавил он, рассекая воздух ножом, как будто сражался с невидимым врагом.

С ножом в одной руке, в другой – с небольшим пончо1, он бегал, прыгал, нагибался и разгибался; удар вверх – удар вниз; воображаемая драка продолжалась: прыжки влево и вправо; глаза вращались и наливались кровью. Потея, он наступал, пыхтел от усталости и уклонялся от ударов, в свою очередь нанося их. Он дрался, словно затравленный бык, и стальным острием ножа царапал пол.

– Кто здесь мужчина... пусть выйдет... Я – настоящий мужчина!

Битва в одиночестве продолжалась. Нож угрожающе танцевал в руке пьяного, который начал сдавать. Никто не обращал на него внимания, его все знали. Он был добряком и работягой, неспособным на зло, но, хватив лишку, начинал буянить. Никто не принимал все это всерьез.

– Кажется, здесь нет мужчин! – просипел он осевшим голосом, уже не в силах говорить. Сняв свой платок, поднял его в воздух на кончике ножа, потом спрятал нож, повязал платок вокруг шеи и не спеша направился к выходу с площадки.

Веселый танец щекотал сердца; превращаясь в электричество, опускался к ногам. Пары танцевали, кружась вправо и влево, – круги, ещё круги; наступали – отступали; ещё круги; при поворотах головы поднимались и опускались. Словно лихорадка, музыка вошла в каждого из танцующих, и каждый отдавался ей. Цветастые платья женщин, красные, черные, белые, синие платки мужчин слились в удивительную комбинацию и были похожи на цветущий сад.

Ансельмо и Антонио тоже танцевали.

Танцы продолжались. Таверна дала первый урожай пьяных мужчин.

– А-а-а!.. я мужчина, черт побери!

Около музыкантов стоял высокий мужчина в большом сомбреро2 из волокон пальмы каранданы, в похожем на пижаму пиджаке. В вытянутой руке он держал небольшое пончо, конец которого волочился по земле. Держа в левой руке пончо, он правой сжимал рукоятку ножа и искал противника; налитые кровью глаза придавали ему зловещий вид. Весь его облик кричал: "Кто наступит на мое пончо?!"

– Я – мужчина! – закричал другой пьяный, стоявший недалеко от музыкантов. водка придала ему смелость и отняла рассудок.

– Сыграй мне польку! Сейчас же!..

Арфист и гитаристы отказались. Озлобленный мужчина выхватил нож и одним его ударом порвал все струны арфы, которые лопнули, словно срезанные мачете стебли сахарного тростника. Рядом прогремели выстрелы. Матери отчаянно стали звать дочерей. Люди скопились у выхода. Женщины бежали в глубь двора под прикрытие кустов и бамбука. В одном углу площадки дрались двое мужчин. Откуда-то снова раздались выстрелы.

Ансельмо и Антонио, перепрыгнув проволочное заграждение, побежали в сторону площади. Там вот-вот должна была начать работать карусель.

По дороге к площади Ансельмо вспомнил такой же день, такой же праздник, когда подрядчик с плантаций уговаривал у таверны сильно захмелевших мужчин, в том числе и его отца, наняться на работу. Ансельмо был тогда рядом с отцом: все видел и слышал.

– Хоакин! – говорил подрядчик его отцу. – слушай, у меня есть распоряжение выделить по две тысячи гуарани пеонам, которые согласятся работать на плантации. Ты должен решиться, сейчас, немедленно! Мы сейчас пополняем списки. Это много денег, не будь дураком, приятель...

– Но... смогу ли я быстро вернуть эти деньги? – спросил отец Ансельмо. Он был заинтересован в работе, которую ему предлагали, и в большом задатке.

– Два-три месяца, приятель! Потом ты будешь работать, пока не накопишь много денег, и, когда вернешься, купишь все, что захочешь.

Предложение было весьма соблазнительным.

С этим предложением подрядчика для его семьи открывался новый мир возможностей, надежд, связанных с лучшей жизнью.

Решившись, Хоакин спросил:

– Когда я должен ехать?

– Завтра вечером.

У подрядчиков была привычка отвозить пеонов на плантации как можно быстрее, раньше, чем кто-либо из них одумается, потратив задаток.

– Хорошо, распишись здесь, – заторопил Хоакина подрядчик и протянул ему какую-то растрепанную, засаленную книжку.

Тот не ответил, молчал в смущении и как-то странно смотрел туда, где ему велел подписаться подрядчик.

– Не умеешь писать – тем лучше! Нам больше нравятся те, кто не умеет ни читать, ни писать. Те, кто может читать, начинают спорить о счетах и о другом. Можешь вместо подписи оставить отпечаток большого пальца и все!

Хоакин машинально обмакнул свой большой палец в чернила и прижал его к книжке. Он не знал, что было написано на этой грязной странице. Ни на одну минуту он не заподозрил, что обязуется своей работой погасить долг в четыре тысячи гуарани. В два раза больше, чем задаток в две тысячи.

Подрядчик отсчитал деньги и вручил их Хоакину.

Хоакин взял деньги и прижал их к себе так, что помял. Никогда в жизни у него не было столько денег сразу. Теперь эти цветные бумажки были его! Он хотел потратить их, как это делали все батраки, когда им давали задаток.

Когда прошло первое волнение, он пересчитал банкноты.

– Дон1... Здесь не хватает половины гуарани.

– Да не будь ты дураком: конечно же, не хватает! Эти деньги – мои комиссионные, плата за то, что я тебя нанял.

– Не сердитесь, дон... Я ведь только спросил.

Вечером того же дня подрядчик организовал праздник для Хоакина и других нанятых им пеонов, чтобы напоить их и пьяных отвезти на плантацию.

Хоакин оставил часть денег жене, чтобы она купила продуктов впрок, и с той ночи Ансельмо больше отца не видел.

Подходя к карусели, Ансельмо тряхнул головой, отгоняя от себя грустные воспоминания.

Работать карусель начинала ещё до захода солнца, но тогда, когда становилось не так жарко, как днем.

Карусель крутил старик Сепи. Силы ещё у него были, и хозяин карусели нанимал его за небольшую плату.

Когда ребята подбежали к карусели, старик Сепи сидел в её тени на старой ивовой табуретке, свесив руки почти до земли и прикрыв глаза.

– Сепи, давай заводи карусель! – воскликнул Ансельмо, первым подбежавший к старику и тронувший его за колено, так как понял, что старик задремал.

Сепи вздрогнул и приоткрыл один глаз.

– Не могу, хозяина нет, – тихо произнес он, не желая пробуждаться окончательно от дремы.

– Дедушка... Ну, может быть, можно, а хозяин ничего не узнает?

– Что ты, Ансельмо! Хозяин рассердится и ничего не заплатит мне, а я с утра ничего не ел...

Ансельмо посмотрел на пересохшие губы старика, на медленные движения его руки, молча повернулся и побежал к своему дому.

– Куда ты, Ансельмо? – крикнул ему вдогонку Антонио.

Но Ансельмо, на бегу махнув рукой, ничего не ответил.

Не прошло и двух минут, как запыхавшийся от быстрого бега Ансельмо вернулся.

В одной руке он держал миску с кусочками мяса, густой подливой и вареным рисом, в другой – большую кукурузную лепешку.

– На, дедушка, – Ансельмо протянул старику еду. – Только мама велела не забыть вернуть миску.

– Добрый ты, Ансельмо, – тихо сказал Сепи, с благодарностью в глазах принимая миску. Он хотел ещё добавить, что Ансельмо весь в отца, которого он хорошо помнил, но промолчал, не желая волновать душу мальчика напоминанием о пропавшем отце.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю