Текст книги "Ночь после выпуска (сборник)"
Автор книги: Владимир Тендряков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Шестьдесят свечей
Кто из нас знает, сколько человек он обидел…
К. Чапек
1
В зале потушили свет, и ресторанные музыканты – ударник, скрипач, пианист, известные в городе под общим названием Три Жорки, – заиграли туш. Из распахнутой, сияющей потусторонним светом двери в торжественную темноту горячим букетом вплыл зажженный торт. Нервные золотые зерна свечных огоньков, натужно красный пещерный свет, беспокойный блеск стеклянных подвесок в воздухе и сократовский лоб пожилого официанта…
Шестьдесят свечей на юбилейном торте. Как внушительно это выглядит!
Официант со лбом Сократа поставил трепещущий торт передо мной. И я снова удивился его горячему изобилию: шестьдесят свечей, собранных в одно место!
Еще вчера по проспекту Молодости проходил обычный человек в серой фетровой шляпе, в темно-синем длиннополом пальто, старый, почтенный, но не настолько, чтоб в минуту наступления обеденного перерыва продавщица бакалейного киоска не осмеливалась захлопнуть перед его носом окошечко: «Вас много, а я одна!» Вчера я был простым учителем, каких тысячи в нашем городе.
Сегодня на первой полосе нашей городской газеты помещен мой портрет – солидно носатый, с недоуменными кустиками бровей, с мятыми щеками-мешочками. Шестьдесят лет никто не выделял меня из числа других, а неделю назад вдруг оказалось, что я не простой учитель, а старейший, горожанин не такой, как все, а единственный в своем роде.
Наш город Карасино молод, очень молод. Он много лет переживал свое бурное рождение и бурный рост, жил в строительных лесах, в густой непролазной грязи, в строительном хаосе цементных плит, разбросанных труб, завале битого кирпича. Наконец-то строительство вместе с непролазной грязью отодвинулось на окраины, а город обрел себя. Быть может, он и не был в числе красавцев, но, право же, имел все, что присуще любому городу: многоэтажные дома с балконами и даже лоджиями, витрины магазинов, выпирающие на мостовые, широкие прямые улицы со светофорами, переходами типа «зебра», милиционерами-регулировщиками в белых ремнях. У нас два Дворца культуры, около десятка кинотеатров, лодочная станция, респектабельный ресторан «Кристалл» с ультрасовременной джазовой музыкой братьев Шубниковых, в просторечии просто Жорок.
Город Карасино возник, и это стало очевидным фактом для других городов страны и для него самого, ему теперь не хватало только своих традиций и своих героев. Не героев-строителей – крановщиков, экскаваторщиков, монтажников, каменщиков, а героев-жителей, героев-граждан.
И вот я, рядовой учитель, один из многих, Николай Степанович Ечевин, оказался в героях.
Мне исполнилось шестьдесят лет. Гороно послал соответствующие бумаги в соответствующие учреждения: почтить, наградить, присвоить звание. И там, наверху, проглядывая посланные на меня бумаги, кто-то из дотошных удивился:
– Позвольте, тут написано, что он родился в Карасино…
– Да, он здешний.
– И он все шестьдесят лет тут так и жил?
– Если не считать нескольких лет учебы в педучилище.
– Но здесь написано, что он сорок лет непрерывно работает в школе. В какой школе он работал? Разве в деревне Карасино школа была?
– Была, и, представьте, известная всей России. Да в какой-то степени она и до сих пор существует.
Оказывается, юный город Карасино – не без роду, не без племени, нашелся живой свидетель и участник его истории. Я некий прародитель города, первый его гражданин.
Мой портрет в городской газете, видные руководители, отцы города, съехались на мой юбилей в ресторан «Кристалл». Три Жорки играют в честь меня туш.
И шестьдесят свечей собраны в одно место. По году на свечу, годы растянуты по всей жизни.
2
Кончились чествования, забылась газета с моим портретом – брови кустиками, грачиный нос. После этого, наверное, я бы должен с грустью сообщить: «Жизнь моя потекла по старому руслу».
Так-то оно так, по старому. Я, как обычно, вставал в семь, не спеша умывался, обстоятельно брился, вдумчиво завтракал под покорным, кроличьим взглядом моей больной, располневшей жены. Потом я скидывал пижаму и опять не спеша, обстоятельно одевался – галстук под хрустящий воротничок, жилет, пиджак с побелевшими от многократной чистки швами, серая, много ношенная, но сохранившая форму шляпа, темно-синее пальто, старое, добротное, монументально-тяжеловесное.
Я живу далековато от школы, но транспортом пользуюсь редко. Утром я люблю не спеша пройтись, вот уже несколько лет встречаю на пути одних и тех же людей… Тучного, с толстой палкой и закрученными усами а ля Ги де Мопассан мужчину в какой-то форменной тужурке, долговязого молодого человека с рыжей бородкой и не вызывающими доверия ласковыми, бархатными глазами, утконосую девицу, прогуливающую слюнявого поджарого боксера, встречаю многих, о которых затруднительно что-либо сказать, но я их помню и по выражению лиц вижу – они помнят меня.
Когда я переступаю порог своей школы, прохожу по вестибюлю мимо гипсового пионера со вскинутой рукой, часы у раздевалки показывают без семи минут девять.
Шестьдесят свечей отгорело на юбилейном торте. По году на свечу.
Не то чтобы я прежде совсем не ценил себя – нет! Я необходим, но моя полезность похожа на полезность опорного болта, таких болтов много.
Но вот меня заметили – оказывается, не такой уж я стандартный. Я разрешил убедить себя в этом. Каждый человек индивидуальность, не похожая на других. Хорошо бы каждому изредка напомнить со стороны: «Ты уникален! Ты никем и ничем не заменим!»
Как у любого из нас, у меня были свои недоброжелатели (не хочу называть их врагами – слишком!). Наивно думать, что они все вдруг стали моими преданными друзьями. Но раньше я постоянно на них натыкался – ранил себя, ранил их. Сейчас же я легко и как-то всепрощающе их не замечаю…
Кончились чествования, забылась газета, возвеличивающая меня, но осталась праздничность. И я думал, подмывающее ощущение этой праздничности будет согревать меня до конца моих дней.
3
Прошел месяц с небольшим. Всего месяц! Мне еще продолжали приходить поздравительные письма и телеграммы. В каких-то уголках страны мои бывшие ученики узнали, что их школьному учителю стукнуло шестьдесят.
Был вечер, над моим столом горела лампа. Несколько писем лежало в стороне, я не спешил их распечатать. Сперва надлежало съесть рабочую похлебку, потом уже, смакуя, проглотить сладкое.
Передо мной была стопка сочинений десятиклассников.
Я преподаю историю в седьмых – десятых.
Люблю историю… Когда-то к событиям давно минувших веков я относился с молодой страстностью. Я лютой ненавистью ненавидел Святополка Окаянного и восторженно почитал Святослава Игоревича. Все столетия были переполнены моими личными друзьями и недругами. Детское неравнодушие, им частенько болеют даже прославленные историки.
Давно уже нет у меня личного отношения к Святополку Окаянному. Плох он или хорош – наивный вопрос. Он просто часть того времени, той далекой жизни, той почвы, из которой выросли мы с вами. Если бы Иван Калита оказался человеком благородным, то вряд ли ему удалось бы под татарским игом сколотить сильное Московское княжество. Беспринципная лесть и неразборчивое ловкачество – оружие Калиты, не будь его, как знать, сколь долго существовала бы еще татарщина и как бы выглядела теперь наша Россия?
Люблю историю такой, какая есть! Что бы ни случилось со мной, со страной, со всем миром, я уже знаю – бывало и не такое, ничему не удивляюсь. Люблю историю и заставляю серьезно, не по-детски любить ее своих учеников.
Раз в неделю они должны мне написать сочинение. Тема может быть самой неожиданной. По программе ты проходишь революцию 1905 года, а я прошу написать тебя об Иване Грозном. Ты должен знать все, что в веках предшествовало этой революции, даже то, что, казалось бы, никоим образом не было с нею связано.
Меня считают беспощадным учителем, зато скажу, не хвастаясь: мои ученики всегда поражают на экзаменах широтой знаний.
Стопка сочинений десятого «А» класса на моем столе. Каждое в общем-то бесхитростно утверждает: «Борьба Ивана Грозного против родовитых бояр носила прогрессивный характер…»
Сочинение Левы Бочарова. Я его всегда жду, не скрою, настороженно.
Если другие ученики страдают обычно от недостатка способностей, то несчастье Левы – излишне способен, феноменально способен. Пока учитель добивается, чтоб поняли все, Лева уже изнывает от безделья. Он разучился слушать на уроках, он перестал выполнять домашние задания. Он, не смущаясь, даже с удовольствием получает двойку за двойкой, чтоб за короткий срок, одним усилием победно исправить их. Это он называет «играть в поддавки». Он нашел для себя подленькое развлечение – читал дома специальную литературу, чтоб на уроке невинными на первый взгляд вопросами поставить учителя в глупейшее положение. Кое-кто из учителей просто ненавидел Бочарова, случались даже – право, неблагородные – попытки завалить его на экзаменах. Но не тут-то было: в отличие от большинства учеников Лева Бочаров любил экзамены любовью спортсмена, верящего в свою непобедимость.
В прошлом году разудалым пренебрежением к учебе Бочаров заразил весь класс – упала дисциплина, упала успеваемость, надо было принимать самые решительные меры. Явились родители Левы, мать – секретарь-машинистка, отец – бухгалтер, оба полные, оба робеюще тихие, с одинаковым выражением скрытой тревоги на помятых лицах. Они из тех, кто никогда не изумлял дерзостью ума, никогда не буйствовал от избытка сил, никогда даже в мыслях не ставил себя выше других. Мне они говорили обычные слова: всего, мол, год до окончания, в институт не попадет… А я понимал и то, что недоговаривали: «Стоит ли жить, если сын окажется неудачником…»
Сочинение Бочарова… На этот раз оно ничем не отличалось от других: «Борьба Ивана Грозного против родовитых бояр носила прогрессивный характер…» Скучное, гладенькое, без блеска правильное.
Следующая тетрадь Зои Зыбковец. Что такое?.. Всего полстранички девичьим почерком.
«Ходил в его (Ивана Грозного) время рассказ, что у одного дьяка он (Иван Грозный)… отнял жену, потом, вероятно узнавши, что муж изъявил свое неудовольствие, приказал повесить изнасилованную жену над порогом его дома и оставить труп в таком положении две недели; у другого дьяка была повешена жена над его обедом» (Н. И. Костомаров. «Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей». Т. 1. С. 418).
Такой человек не мог желать людям лучшего. Если он и давил бояр, то просто от злобы. Если и был в его время какой-то прогресс, то это не Ивана заслуга».
И все.
Зоя Зыбковец, очкастая некрасивая девица, не в пример Бочарову собранная, старательная, замкнуто-тихая и… средних способностей.
От Бочарова получить куда ни шло, но от нее!.. Вот уж воистину в тихом омуте черти водятся! «Если и был в его время какой-то прогресс, то это не Ивана заслуга». И щит из цитаты Костомарова…
Костомаров – один из тех историков, которые готовы попрекать Ивана Калиту за то, что он не высоколобый и не благородный, забывая, что история двигалась вперед отнюдь не усилиями высоколобых.
Как часто педагогу приходится вступать в борьбу с самим собой. Вот и сейчас, кажется, наступила минута такой борьбы.
Я оторвался от тетради Зои…
Итак, Зоя думает по Костомарову, старомодно.
Если б думала «не по-моему» – пожалуйста, твое право. Но старомодно, не в духе времени, не по-нашему…
Может показаться – ущерб невелик. Прости и даже поощри самостоятельность. Но в следующий раз Зоя снова выкопает чьи-то заплесневелые суждения, манера присваивать «не наши» взгляды станет нормой, Зоя начнет не так глядеть, как глядят другие, не так думать, не так поступать. Значит, противопоставленный обществу человек. Значит, жизнь против течения.
Привычно умиление: такой-то учитель добр, хотя ни для кого, в общем-то, не секрет – доброта и покладистость учителя преступны.
Нужно ставить Зое двойку, нужно отчитать ее завтра на уроке, пусть вынесет весьма заурядное ощущение – впредь неповадно, – пусть обидится. Не будь покладистым!
Но… И не одно, а несколько.
Но не убьешь ли ты этим у Зои любовь к истории?.. По карликовому сочинению видно, что она читает не только учебник, значит, интересуется, значит, любит.
Не восстановишь ли Зою против себя так, что уже только из чувства противоречия будет думать иначе, тянуться к Костомаровым?
Но, наконец, виноват Костомаров, вина же Зои лишь в том, что он подвернулся ей под руку.
Минута борьбы с самим собой. Эта минутная борьба не столь мелочна и незначительна, как может показаться на первый взгляд, тоже, мол, гамлетовский вопрос: «Быть или не быть двойке?» Судьба человека за ней!
Я решил не ставить двойку. Завтра обсудим, выясним.
4
Вечерняя порция рабочей похлебки съедена – с сочинениями покончено. Передо мной письма.
Одно я уже успел прочитать. Оно пришло вместе с посылкой, где лежал… морской кортик. Поздравление от человека, которого, увы, давно не было в живых.
Неизвестный мне капитан второго ранга, некий Пешнев, писал:
«Дорогой Николай Степанович!
Этот кортик когда-то носил лейтенант Бухалов, мой друг и Ваш ученик. Двадцать три года я хранил его у себя. Признаюсь, и сейчас с трудом расстаюсь с этой дорогой для меня реликвией. Но Вы воспитали Григория Бухалова, а ему я обязан всем – и тем, что остался жив, и тем, что стал боевым офицером. В конечном счете я обязан Вам, Николай Степанович. И ничем другим не могу выразить свою благодарность – только оторвав от себя единственную память о лучшем друге, о том человеке, который всегда был мне ближе брата. Примите от меня и от Гриши…»
Многих своих учеников я успел забыть – свыше трех тысяч прошло мимо меня за эти сорок лет, где всех запомнить. Гриша Бухалов… Гришу-то помню…
В ту пору, когда село Карасино еще и не собиралось стать рабочим поселком, появилось на улицах существо – лохматая шапка, сопливый нос, рваная, волочившаяся полами по земле поддевка, большие разбитые лапти. Существо презренное – сынишка гулящей Мотьки, отца не знает. Сама Мотька ушла стряпухой к сплавщикам и не вернулась. У сироты в селе судьба обычна – иди в подпаски, гоняй коров и коз.
Нельзя было взять за рукав, привести в школу, усадить за парту, в списке охваченных всеобучем поставить единицу. Надо вымыть и выпарить эту единицу, надо во что-то одеть и обуть, надо где-то поселить, надо кормить и поить, чтоб снова не одичал, чтоб прилежно сидел за книгой.
Я тогда с год как был женат, и жена ходила беременной, жили в чужой избе. Но у жены раньше, чем у меня, появилась к сироте жалость – мы взяли Гришу Бухалова к себе в дом.
– Зря вы со мной возитесь, проклят я человек, все одно коз пасти.
«Прокляту человеку» в ту пору было только девять неполных лет.
Зимой я отвез жену рожать, вернулся – нет Гриши, сбежал. Его нашли в дальней деревне – ходил по дворам, просил милостыню.
– Ты что же это?
– Да у вас теперь свои дети. Зачем я вам?
Через два года в соседнем районе, в селе Объедково, в бывшей помещичьей усадьбе, организовали межрайонный детский дом. Гриша сам настоял, чтобы мы отдали его туда, а у нас должна была родиться вторая дочь…
Он вырос в красивого паренька – румяный, черномазый, порывистый: «Проклят я человек». Господи! Как давно это было…
Еще до войны его призвали во флот. В войну уже командовал катером. В своем последнем бою он потопил какие-то транспортные суда, осколком оторвало руку, командовал до тех пор, пока не вывел катер из-под огня, спас команду, самого же доставили на берег мертвым. Посмертно присвоили звание Героя Советского Союза.
Сейчас в нашей школе пионерский отряд носит его имя, в пионерской комнате висит его портрет – морская фуражка с «крабом», юное правильное застывшее лицо, из которого усердные ретушеры вытравили какие-либо следы схожести с живым Григорием Бухаловым.
Я вынул из ящика стола морской кортик.
Узкие ножны стянуты начищенными латунными кольцами, крупная рукоять с заполированными глазками – заклепками, потянул за нее, и поползло на свет никелированное жало. Все-таки оружие, а не нарядная игрушка, тешащая мужское тщеславие. Кортик выглядит новеньким, словно только что из оружейной мастерской. Да носил ли его Гриша, погибший четверть века назад? Впрочем, это оружие парадное, его носят нечасто.
Война прошла мимо меня – не слышал свиста пуль, не сидел в окопах. Еще в юности обнаружилось плоскостопие, хотя и теперь, в шестьдесят лет, мои ненормальные ноги мне верно служат – в школу хожу пешком, только походка заметно тяжелая. Но в армию меня не взяли – не годен к строевой службе. Не годен в мирное время, но не в дни войны, медкомиссией в военкомате было уже вынесено решение – направить меня в строительный батальон.
А я тогда недавно стал директором школы. И ушел на фронт заведующий роно, заменить его, кроме меня, некому. Нужен в районе, меня не пустили рыть землянки и таскать бревна… Не слышал свиста пуль, не видел, как умирают на фронте, зато слышал об этом, пожалуй, чаще других.
Мне произносили имя – убит! И я неизменно сразу же вспоминал мальчишку за партой, кудлатого или коротко стриженного, бойкого или застенчивого, добросовестного или шалопая. Со многими из них у меня были ой не гладкие отношения, но тут каждый вызывал смятенное чувство вины, каждый становился непостижимо значительным – отдал жизнь, чтоб жили другие, в том числе и я. Казалось бы, чего мне стыдиться – не спасал себя, не прятался от фронта, нет вины. А поди ж ты, попробуй перед собой оправдаться.
Только смерть Гриши Бухалова вины не вызвала. Была потеря, та родительская, опустошающая прожитое, обворовывающая будущее. Гриша – мое творение, Гриша – часть меня, самое красивое и едва ли не самое значительное в моей жизни. Перед ним нет стыда – дал все что мог.
Гриша Бухалов щедро отблагодарил меня после смерти – правом гордиться!
Много, даже не сосчитать, погибло моих учеников, но, как они гибли, ни про одного не известно. Просто в боях, подходя под общую формулу: «Пал смертью храбрых». А вот гибель Гриши Бухалова в общую формулу не укладывается – сверххрабрый, выдающийся, слава о нем разнеслась по стране. Как мне не гордиться им, а значит, и собой тоже. Гриша – часть меня!
Смертию смерть поправ, Гриша продолжал жить рядом со мной. Жить и поддерживать меня. Спасибо судьбе, что столкнула нас.
Я положил кортик на стол так, чтоб мог всегда его видеть. Конечно же я отдам его в школу, там почтительно положат под стекло на специальном столике возле портрета Героя Советского Союза, комсомольца, лейтенанта Бухалова. Ребятишки станут обмирать от почтительности… Отдам в школу, но не сразу, сначала сам налюбуюсь досыта.
Гриша Бухалов поздравил старика.
Вскрывая конверт с видом Сочи, я думал, что это одно из писем от случайных, но обязательных знакомых: «Разрешите поздравить от всей души…»
«Вы вряд ли помните меня, – начиналось оно, – тогда как я ежедневно, ежечасно вот уже в течение почти двух десятков лет Вас вспоминаю.
Кто я? Я алкоголик, и это самое яркое мое отличие. Во всем остальном ничтожество: человек без профессии, без семьи, даже не вор, не преступник…»
Странно. Да мне ли это?.. Какая-то белиберда. Я взглянул на конверт. Конверт с видом Сочи, адрес школы, мое имя – все точно.
«…даже не вор, не преступник, хотя легко бы мог стать им. Я просто представитель человеческих отбросов, а обязан этому не столько своему ничтожному характеру, сколько Вам, Николай Степанович Ечевин! Вы искалечили меня! Но если бы только меня одного! Страшно, что Вы стали тем, на кого почтительно и требовательно будут указывать – берите пример.
Почему бы мне хоть единожды не помочь людям, доказать, что все-таки не зря прожил свою паскудную жизнь. Я не могу во всеуслышание сказать: люди добрые, берегитесь! Кто мне поверит, подозрительному философу забегаловок? И я не вижу иного способа заставить меня выслушать, как убить Вас!И тогда суд! Пусть суд надо мной станет судом над Вами. Возразите: преступлением открывать правду!.. Но какое же это преступление – уничтожить многолетний очаг общественной заразы. Совесть моя чиста, остальное меня не волнует. Скорей всего, я потеряю жизнь никому не нужного пьянчужки. По мне не станет убиваться жена, не заплачут дети.
Итак, готовьтесь!
Ваш бывший ученик».
Ниже еще несколько слов:
«Мне не надо спасать свою шкуру. Это намного облегчает мою задачу, а потому даже могу позволить себе такую роскошь – написать Вам письмо, известить, кто Вы такой и что Вас ждет».
Письмо, написанное на тетрадном разлинованном листке, широкие приседающие буквы нацарапаны плохим пером. Вид письма какой-то отрезвляющий, будничный, в общем-то безобидный.
Был вечер, еще не слишком поздний. За окном внизу с треском проносились мотоциклы – весьма распространенный вид отдыха в городе Карасине. За дверью, тяжело ступая, ходила жена. Скоро она уйдет на кухню, загремит посудой, потом позовет ужинать. А там разойдемся спать – она в свою комнату, а я в свою.
Перед глазами поблескивает горячей латунью офицерский кортик – Гриша Бухалов поздравил старика.
Уютный свет настольной лампы освещает мои руки, крупные, мосластые, с узловатыми венами и золотистой шерсткой. Мои руки, лежащие на письме…
5
Скорей всего, гнусная шутка. Кому-то захотелось подкрасить юбилей – мол, в бочку меда ложку дегтя.
Безответственно написать слово «убить»…
Взрослый человек вряд ли решится на такую шуточку, только тот, кто без царя в голове.
Самый падкий в школе на шуточки – Лева Бочаров. Он давно уже ведет веселую войну с учителями. Что-то новое… Не откажешь в изобретательности: «Я алкоголик…» Ишь ты.
«Убить…» – надо сильно ненавидеть, чтоб написать такое.
За что?!
За то, что оберегал дурака от собственной глупости.
Глуп?.. Ну нет, он-то себя считает первым умником: «Задачки с двумя неизвестными щелкаю, как орехи». Пуп земли!
«Убить Вас…» То-то испугается старый дуралей. Лева Бочаров решил пошутить от всего сердца. Он, конечно, догадывается, что шуточка перерастает границы дозволенного, но ведь и сам Лева – личность, не умещающаяся в обычных рамках. «Убить Вас…» Он слегка презирает всех и считает, что в ответ на это снисходительное презрение все должны отвечать любовью.
Когда видишь себя пупом земли, трудно понять, что люди могут ответить тебе ненавистью. Ненависть со всех сторон! Тут уж будет не до шуточек и не до презрения, сам заразишься бурным ненавистничеством. «Убить Вас…» Мысль-то привычна, почему бы, защищая себя, не исполнить ее на деле…
От самомнения – ненавистничество, от ненавистничества к ножу хулигана короткий шаг.
Вот от чего хотел оберечь!
Не оберег. Шуточка-то – вот она, на столе. Гнусней не придумаешь.
Я постоянно делал Леве мелкие уступочки: «Феноменально способен, светлая голова, чудит – пусть себе…»
В прошлом году он систематически доводил учителя математики до истерики. Конечно, этот учитель не отличался ни глубокими знаниями, ни твердостью характера, ни находчивостью в ответах, на его уроках Лева Бочаров устраивал для класса спектакли. Я осуждал Леву и защищал его: «Феноменально же способен…» А математику пришлось перейти в другую школу.
Недавно мне не хватило решительности сказать «нет» родителям Левы. Уж очень робки, очень любящи, единственный сын – пусть себе.
В юности почти в каждом сидит Лева Бочаров. Юность почти всегда неразумна, самомнительна, эгоистична, лишена самоконтроля. Учитель, по доброте потакающий порокам молодости, – преступник!
Я отыскал в стопке тетрадей сочинение Зои Зыбковец и поставил под ним жирную, красно кричащую двойку. Завтра обсудим?.. Что ж, обсудим!
Нашел заодно и сочинение Левы Бочарова…
6
Невыразительное сочинение и выразительное письмо легли рядом. Приседающие буквы… В почерках не было никакого сходства, да это и понятно.
«Убить Вас…» Сказано скупо, без нажима. Правда, эти слова торопливо подчеркнуты, но, похоже, не ради того, чтобы произвести впечатление, скорей, автор выделял важный вывод: не вижу иного выхода.
И пришла трезвая мысль: шутник, желающий до смерти напугать своей шуточкой, непременно бы порезвился, уж постарался бы наполнить письмо угрозами.
И «я алкоголик». Что-то уж очень искусное, не молодое, не ученическое. Эдакая хитрость с аморальным креном.
И «страшно, что мир слеп». Забота обо всем мире, обвинение от лица общества, и все для того, чтоб пошутить?
И приписка… «Мне не надо спасать свою шкуру. Это намного облегчает мою задачу…» Что-то продуманное, выношенное, нет, не шуточный экспромт. И если это совместить с «я алкоголик», то с исцарапанного плохим пером листка подымается такая фигура, что содрогнись и зажмурься.
Невыразительное сочинение и выразительное письмо… Я, кажется, напрасно положил их рядом, напрасно вгорячах обрушился на Леву Бочарова. А может, и не сгоряча, скорей всего, просто обманывал себя: неправдоподобно, нельзя верить, куда проще предположить – это же шутка! И свалить на того, кто под рукой, – Лева Бочаров наследил.
Кто он? «По мне не станет убиваться жена, не заплачут дети». Подписался: «Ваш бывший ученик». Признался – я твой убийца.
Кого я мог так сильно обидеть? Не работал прокурором, никого не бросал за решетку, учительствовал, а не судействовал. И он это знает: «Ваш бывший ученик».
Есть, конечно, такие, кто меня не любит, кому я крайне не нравлюсь, как, право же, не все нравятся и мне. Но никогда у меня не возникало желания: хорошо бы убить такого-то. Наверное, и у моих недоброжелателей до этого не дошло. «Ваш бывший ученик». А ученик ли?..
Вспомнил о конверте, схватил его. Конверт с видом Сочи. Тем же испорченным пером нацарапан адрес школы, моя фамилия. Штемпель на марке довольно отчетливый: название известной станции, полсуток езды до нашего города. Опущено письмо вчера.
Письмо дошло, мог прибыть и автор.
Конверт с видом Сочи, солнечного далекого города – места отдыха, места здоровья, места продления жизни.
«Убить Вас…»
За что?!
Я не испытываю страха. Сильнее страха недоумение.
Я искалечил чью-то жизнь, я страшен сам по себе, страшен через моих ядовитых учеников, страшен мой дух… Слишком много взвалил на меня автор письма, чтоб это было правдой.
«Выдающийся… Самоотверженный… ум и совесть нашей педагогики…» Конечно же нет! Я не настолько самонадеян, чтоб безрассудно верить шумному славословию, которое раздавалось во время моего юбилея. Но я никого не убил, не обездолил, ничего не украл, не брал взяток, не растлевал малолетних, не морил голодом престарелую тещу. Я не ангел, часто бываю раздражителен, срываюсь без нужды, нередко поступаю несправедливо, в чем обычно раскаиваюсь. Кто из нас без греха?.. Уж если мне суд, меня убить, то жить на земле придется лишь каким-нибудь исключительным праведникам.
За что?
Если ты выносишь приговор, да еще смертный, изволь уж подробно ознакомить и с составом преступления, а не отделываться общими словами: страшен, ядовит, дух, видите ли, не тот.
– Коля! – донесся из кухни привычный голос жены. – Иди чай пить. Пора.
Я вложил письмо в конверт с видом Сочи, сунул его в ящик стола.
Встал и подошел к окну, заглянул в темную пропасть, заполненную беспечными голосами, смехом, шарканьем ног по асфальту, шумом моторов и шорохом шин – заполненную жизнью. Заглянул в пропасть, но увидел себя, свое отражение в черном стекле – плоский лоб, глубоко запавшие глаза, нос клином.
Он, возможно, дежурит там внизу, в гуще голосов и смеха, из глубины звучащей жизни следит сейчас за моим окном – бывший мой ученик, ныне мой убийца.
Я старательно задернул занавеску и тут же усмехнулся: уж он-то, наверное, предусмотрел, что приговоренный им к смерти Николай Степанович Ечевин станет плотней задергивать занавески и тщательней запирать двери.
В тесной светлой уютной кухне за накрытым столом сидела, оплывая вниз на слишком узкой табуретке, жена. У нее горделивая посадка крупной седой головы, озабоченное выражение на широком близоруком лице – знакома, как неизменно повторяющийся сон.
Мы сейчас выпьем по чашке чаю, скажем друг другу несколько ничего не значащих слов и разойдемся спать – жена в свою комнату, а я в свою…
– Тебе с лимоном или без?..
Оказывается, на кухонном окне у нас вовсе нет занавесок, с верхних этажей дома напротив мы здесь просматриваемся насквозь.
7
Сквозь сон я услышал – кто-то скребется за окном!
Комната словно затянута грязным табачным дымом, как учительская, где полчаса назад кончился педсовет. Все разошлись, но табачный дым не рассеялся – серо и неприкаянно-скучно.
За окном кто-то скребется, сомнений нет. А окно на пятом этаже.
Удары сердца отдавались в голове. Я не дышал.
«Да это же сон… Я не проснулся…» Трезвая мысль и сам рассвет слишком трезвый – серо и неприкаянно-скучно. И ухает сердце не в груди – в черепе. И звуки за окном – железо скребет о железо. Окно на пятом этаже!
Не закричать ли?..
Жену за стеной всполошу, а соседей не скоро раскачаешь.
Не сон, не блажь, явственно железо скребет о железо. Кто-то за окном, кто-то висит над асфальтовой мостовой на уровне пятого этажа.
Непослушной рукой потянул с себя одеяло. Пружины матраца оглушительно завопили. Замер…
Замер и тот, но только на секунду. Снова – железо о железо, осторожно, боязливо, воровски, по-ночному преступно.
Холодный пол обжег босые ступни. Последний раз взвизгнули пружины. Я встал.
На цыпочках по холодному полу, по стенке, по стенке, к окну, к косяку, потянулся к занавеске… Сейчас, вот в эту секунду, гляну в лицо своему убийце. Сейчас, при сером рассвете, встреча – он, отчаянный, между небом и землей на высоте пятого этажа, я в комнате, и разделять нас будет только стекло окна.
Ну!.. Рука деревянна, тело неподатливо, каменно, и набатно раздаются в черепе удары сердца. И совсем, совсем рядом странные звуки – чужая жизнь, с упрямой осторожностью рвущаяся ко мне. Чужая жизнь и моя смерть.
Ну!.. Занавеска чуть отошла…
Словно воздух из туго накачанного мяча, вырвался страх, я сразу весь обмяк, обессиленно задрожали коленные чашечки, ватной рукой уцепился за косяк, чтоб не упасть.
За окном по карнизу гуляют голуби, цепляясь когтистыми лапками за кровельную обшивку, – железо скребет о железо.
Я перевел дух и решительно откинул занавеску. Голуби трепыхнулись, но не улетели. Пододвинул к окну стул, устало, с наслаждением свалился на него.
Как полная чаша, которую боязно расплескать, лежала пустынная улица, до крыш залитая застойной синевой. Горели вялые фонари, и свет их был дремотен, как и сам город. И мирно кумовали за нечистым, заплаканным стеклом голуби. Молодые деревья купали в синей, осязаемо плотной дымке черные ветви. Голые деревья на весенних утренних заморозках. Через несколько часов их пригреет солнце, начнет шевелить застоявшиеся соки. Скоро набухнут и лопнут почки!
