Текст книги "Снятие последней печати"

Автор книги: Владимир Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

3. Её рассказ

Через девять дней после отъезда Валерии и Надежды Филоретовны раздался звонок на моем айфоне. Незнакомый голос произнес:

– Пожалуйста, позвоните Валерии Палий. Запишите код Германии, Франкфурта и номер вашего абонента.

Там было двенадцать цифр, я старательно их выписал и немедленно позвонил. Соединение произошло почти мгновенное.

– Лёнечка, дорогой! Ты где? Ах, да. Я совсем дура. То, что произошло, невероятно. Я ничего не поняла и сейчас ничего не понимаю. У нас совершенно роскошная квартира во Франкфурте, на личном счету серьезные деньги, которые мы не заработали. Мама принята на работу на крупное химическое предприятие, (она же химик по образованию, но кто об этом может знать?). Она усиленно начала изучать немецкий с русскоговорящим специалистом-химиком. Мне предложили поработать художником по костюмам в какой-то киноверсии по немецкой классике и прикрепили ко мне русскую даму преклонного возраста в качестве личного толмача. Лёнечка, скажи – это все от тебя идет? Я не знаю, как дальше мне жить. Без тебя… Не представляю. Я очень рада за маму. В её случае это настоящая сказка. Для меня… Скажи, что мне делать?

Я недолго раздумывал. Почему недолго? Ведь все было более чем серьезно. Для Валерочки, как и для меня, деньги совсем не определяли все и вся. Но то, что я сказал накладывало на меня нешуточные обязательства и я это осознавал в полной мере.

– Что делать, дорогая Лерочка? Если мама в безопасности и материально устроена, возвращайся. Ко мне возвращайся.

После поездки в Шигоны я бездельно провел несколько дней. Читал какие-то журналы, купленные у букинистов, в компьютер не лазил. Но самое главное и, пожалуй, удручающее я совершенно не думал о Валерии. Вроде бы я к ней здорово привязался, как девочка она была притягательна и ко мне она относилась нежно и преданно – все было так слажено, что впору прямо под венец. И подумал я как-то раз в те дни, что ведь не случайно не звонил тогда ей, когда гостил у Кимуры. Не забыл звонить, а просто не скучал без неё. А если это так, на кой ляд поддерживать какие-то отношения? Но какого лешего я предложил Валерии приехать? Ясно, что я порядочный долдон и это качество во мне не исправить. Может это и не глупость, но паркуется где-то рядом.

Это было, кажется, воскресенье, а может и нет. С тех пор, как я бросил работу, все дни в памяти стали стираться и я, в лучшем случае, запоминал лишь числа. Я провалялся в постели до десяти утра, в очередной раз подумал, что так дальше жить нельзя, надо где-то трудоустраиваться. Что от того, что денег без счету – надо ещё уметь их тратить. Я же за три десятка лет житухи не умел ни зарабатывать приличные бабки, ни тратить их.

Выпив чаю, прожевав скучный бутерброд с твердокаменной копченкой я, не приняв никакого решения, готовился сесть за руль моей безотказной малышки, катнуть куда глаза глядят. Иногда в дороге приходят неплохие мыслишки. Взяв свой рюкзак, неизвестно зачем взяв, я пошел к входной двери. Но кто-то меня опередил с другой стороны. Легкий стук, прямо-таки легчайший.

Я открыл. Перед мной стояла пожилая дама приятной внешности, я сказал бы ухоженная, в модном коричневом пальто из замши.

– Доброе утро, Лёня! Пустишь?

Я несколько смешался, отступил в сторону. Она же добавила:

– Мне приятно, что ты избрал своим отчеством имя деда. Николай Степанович Разин, мой старинный приятель, просветил тебя на этот счет и я ему благодарна.

Я почти уверен, что и без этих слов я очень быстро прозрел бы. Её красота поблекла, того света в глазах, что на двух фотографиях не осталось, но это была она и не узнать её было невозможно.

– Мама.

Я обнял её, поцеловал в щёку, уснащенную искусственным румянцем. Отстранился, потом, глубоко вздохнув, прижал её голову к своей. Мы были почти одного роста, лет двадцать назад она была, возможно, даже выше меня. Она улыбнулась, помолодела, погладила меня по голове и проговорила:

– Ну до чего же умна и хитра девка! Вмиг уяснила, что в тебе океан нежности и способности любить и быть преданным. Состояние состоянием, а мужчину с этими качествами любая женщина, не только такая умница, как Валерия Палий, постарается не упустить.

Я слышал и не слышал, что она сказала. Никакая Валерия меня сейчас не интересовала. Передо мной была она, мама, живая и совсем ещё не старая. Этого вонючего упыря Ваську Ускова, сказавшего мне о её смерти, надо было основательно прибить.

– Мама, почему ты меня бросила? Разве матери так поступают? Шлюхи, покупные девки и те далеко не все идут на такое.

Не отвечая на мое в общем жестокое заявление, она сняла пальто и молча стала обходить квартиру. Издалека, вроде из кухни, донеслось:

– Лёнечка, когда была последняя уборка?

– Не знаю, – угрюмо буркнул я.

Она вернулась в салон, принесла чайник, колбасу, хлеб не первой свежести, масло. Стол был приготовлен быстро и умело.

– Ты можешь казнить меня, дорогой, и это будет справедливо. Твоя мама грешна не менее тех женщин, которых ты только что назвал. Никаких оправдания здесь не будет. Само собой, я никогда не была покупной, но выходя замуж за такого кобеля, как Василий Усков, поступала чисто по-сучьи. Этот мужлан был на редкость хорош в постели, а для некоторых женщин, в том числе и для меня, это очень важная составляющая брака. Когда ты родился, да и раньше ещё, я вполне отдавала себе отчет, что даже самый ослепительный секс долго не удержит меня с таким человеком, как Усков.

Я хотела уйти от него вскоре после твоего рождения. Развода он мне не дал. Я уехала в Москву и поступила в институт народного хозяйства. Ты пока оставался с тем, кого считал отцом. Дважды я пыталась забрать тебя. Он стал требовать с меня очень большие деньги. У меня их не было, когда же они появились, моя жизнь развернулась совсем по-другому. Усков сожительствовал с разными женщинами, пока не встретил Любу Калинину, хорошенькую и очень молоденькую фармацевтку. В ту пору у меня появились какие-то деньги и я внимательно следила за твоим взрослением. Люба неплохой человек, – ты, Лёня, наверняка вспоминаешь её добрым словом. Но должна тебе сказать, что Калинина особа себе на уме. Она никогда не оставила бы тебе эту квартиру, не звонила б, если не мое вмешательство. Я ей посулила приличные средства, хорошо оплачиваемую работу в Новосибирске, но при условии если она уедет из Самары и запишет квартиру на тебя. Она все сделала, оставила тебе некоторую сумму денег для начальных расходов. Я также выяснила, с кем из ровесников ты поддерживаешь отношения, узнала кое-что о личности Анатолия Новосельцева, личности, к слову, малосимпатичной, попросила его попатронировать тебя за некоторое вознаграждение. Как тебе известно, кое-что этот пройдоха сделал. Новосельцев немного похож на хорошо тебе знакомого Сергея Нелидова, но без выдающихся способностей того. Нелидов умел рисковать, был наделен немалой фантазией. Вспомни, как он с тобой познакомился. В «Серториус» Нелидова привел Кимура, отрекомендовав его, как незаурядного компьютерного программиста, что полностью соответствовало действительности. Между прочим, Кимура с огромной симпатией относится к тебе и вполне искренне, не играя на моей безграничной любви к моему Лёнечке. Ты тоже, как я поняла?

– Кимура для меня один из самых светлых людей, – не без некоторого пафоса сказал я. – Я ему верю во всем, хотя и понимаю, что нет в мире людей, которым можно во всем верить.

– Верно.

Лицо её осветилось, опять же как-то помолодело, вернув красоту и женственность. Я успел подумать, что наверняка много мужчин домогались её внимания.

– Это очень разумно, Лёночка, – никому во всем нельзя верить. Не знаю, что тебе рассказывал Кимура о своей расправе с Нелидовым, но уверена не совсем то, что произошло. Нелидов был крайне непорядочный и жестокий парень, но Кимура это знал, когда привел его к нам. И убил он его не за многочисленные прошлые прегрешения, а за свою девочку, с которой Кимура встречался, русскую девочку. Сказал как-то раз ей Нелидов, почему та выбрала какого-то япошку для своих утех. После этих слов судьба Сергея была предрешена. Скажи, тебе часто приходилось врать?

Этот вопрос я никогда себе не задавал. Вранье, обман… Я такого не мог припомнить. Мелкие гадости я делал, в смысле подкладывать кому-то свинюшку. Такие штуки мне были свойственны, но в последние годы я как-то и от этого отошел. Может быть, я и врал бы, но в этом не было нужды. Я сказал об этом, сказал открыто, упомянул и то, что я прочел в папках деда. Она улыбнулась.

– А я уверена, что ты не любишь лгать. В России, как впрочем и повсюду, большинство людей постоянно лгут. Без этого трудно прожить. Я звонила Николаю Разину, просила, чтобы он познакомил тебя с жизнью моего отца, твоего деда, да заодно и с нашим позорным российским прошлым. Обо мне Разин не должен был ничего рассказывать. Николай Степанович выполнил мою просьбу. Дмитрий Шебеко, мой папуля, был устрашенным типом. Вороватый, жестокий, донельзя распутный – никакого намека на мораль в нем не было. С такой наследственностью быть порядочным человеком трудновато. Я многое теряю в твоих глазах, говоря об этом, но уподобляться всякого рода лживо-лицемерным упырям и кровавым проходимцам не желаю. Ты, Лёня, мой старший сын. Я ещё дважды рожала, рожала фактически от трех разных мужчин. Твой биологический отец был певцом в периферийном театре, приезжал в Самару на гастроли. Я несколько раз переспала с ним и Усков знал, что ты не его родной сын. Его отношение к тебе и ко мне можно было понять. Господь покарал меня за мои порочные страсти. Твои братья погибли – один совсем ребенком, когда я жила в Москве. Другой за границей четыре года назад. У меня остался ты и я поклялась сделать все, чтобы у тебя нормально сложилась жизнь. Понятно, что я зорко слежу за тобой, охраняю, знаю, с кем ты встречаешься. Ты помнишь, с чего начался наш разговор?

Я немного растерялся, как-то неуклюже пожал плечами – я действительно подзабыл, с чего именно начался этот разговор. Она с пониманием кивнула, чуть улыбнулась.

– Заговорила я о Валерии Палий, о её уме и обостренном внимании к твоей персоне. Они обе, и мать и дочь, неутомимые охотницы за капризной фортуной. Надежда Палий превеликий комбинатор по части увода крупных сумм из активов того бизнеса, в котором работает. Господин Богданович давно хотел избавиться от неё не столько из-за боязни, что Палий расскажет о его богатом криминальном прошлом – он этого не боится, так как на Украине, как и у нас, судебная система кастрирована до основания. Богданович не может простить Надежде, что та увела у него из-под носа около валютного миллиона. Такая женщина, как Надежда Филоретовна Палий любить не умеет. Любой мужчина для неё это, главным образом, инструмент для карьерно-денежного роста. Она очень быстро сообразила, кто именно пристроил Валерию в рекламное агентство с высоким заработком. Полозов, её шеф, этого не мог сделать – между ними в то время были далеко не лучшие отношения. Но тебе эта женщина никогда бы не сказала о своей догадке – ты ни в коем случае не должен был знать, что твое личное состояние интересует её. Валерия во многом похожа на мать., но далеко не во всем. Деньги, как таковые, её интересуют постольку, поскольку позволяют ей заняться любимым делом, а именно рисованием, живописью, особенно в сфере кино, театра. Я знаю, как вы познакомились. Лёнечка, ты не должен на меня обижаться – люди «Серториуса» держат тебя в поле зрения постоянно. Если это тебя раздражает, что ж – я велю прекратить эту практику. У меня остался только ты, больше никого нет. Понимаешь.

– Мам, я все понимаю. Пусть себе наблюдают. Слава богу, я никого не вижу и не слышу.

– Вот за это спасибо, дорогой. Так насчет Валерии. Она пошла за тобой в тот летний вечер. Я почти уверена, что Валерия обратила на тебя внимание много раньше – она могла тебя где-то видеть. Тут сработало какое-то чутье. Не исключаю, что ты ей понравился как мужчина. Твоя хромата, твой удлиненный нос для многих женщин роли не играет. Когда Валерия поближе познакомилась с тобой, она очень быстро уяснила две вещи: ты богат и добр, и не козел к тому же. Все это, Лёнечка, дорогого стоит. Она красива, умна, готова жить с тобой так, как ты сам захочешь. Мои люди из конгломерата познакомили Валерию с бизнесменами, работающими в кинопроизводстве. Её способности, я сказала бы даже талант, дал ей возможность принять участие в съемках германского сериала, где она работала в качестве главного художника. Ты, конечно, понимаешь, что Валерия может состояться и не быть выброшенной из шоубизнеса только при добротном патронаже. В настоящее время такой патронаж ей дает наш «Серторий». Как ты на это все смотришь? Я уже в курсе, что ты пригласил Валерию приехать сюда к тебе. Она готова, по моей просьбе её попросили задержаться – речь шла не только о работе над сериалом, Валерии предложили работу на текстильном комбинате в качестве дизайнера. Как видишь, девочка серьезно востребована и одно покровительство конгломерата здесь было бы недостаточно. Ну, что ты скажешь? Как быть с твоей Лерочкой?

После долгого молчания я сказал:

– Если Валера такая успешная девочка, на кой черт ей мотаться в нашу тухлую Самару. Пусть творит и самоутверждается. Роза не должна ехать к лопуху – лопух сам приедет к ней.

– Перестань! – Она рассердилась. – Такие девушки, как Валерия Палий, к лопухам не потянутся. Ещё недоброй памяти Нелидов да и любезный твоему сердцу Кимура отмечали твою нездоровую страсть заниматься самоуничижением. Прекрати это делать раз и навсегда.

– Хорошо, мам, – кротко сказал я. – Я сам позвоню Валере и скажу, когда приеду.

Меня тянуло расспросить о её жизни, о том, какое место она сама занимает в этом конгломерате, но что-то меня удерживало. Было ясно, что мама наверняка играет в этой организации одну из ключевых ролей; об этом, прежде всего, говорило мое собственное положение если не фактического руководителя, то некоего гнома с большими деньгами, обладающего немалыми убойными возможностями и невидимыми даже вооруженным глазом телохранителями. Не мешало бы узнать, почему мой отчим, да и этот Разин с Буяновской сообщили мне о её смерти. Скорее всего с маминой подачи. Эти двое были мелкими сошками и привыкли жить по команде. Мама наверняка сильная женщина и обращалась она с ними, как со щенятами, как скорее всего и с другими мужиками, которые к ней клеились или которых она сама клеила.

– О чем задумался, сынок? О маман непутевой?

– О ней, – спокойно сказал я, смотря прямо ей в глаза.

– Ну что ж, расскажу. Все расскажу без утайки. Будешь судить – суди. У тебя есть на это право.

Мама предложила выйти на свежий воздух, прогуляться, спуститься к Волге. Когда мы проходили мимо трех вязов, я неуверенно произнес:

– Мне кажется я совершил небольшую промашку, а может и большую. Разговаривая по телефону, я пригласил Валеру приехать ко мне. Я совсем не уверен, что мне это надо. Во всяком случае сейчас.

Мама кивнула, достала из сумочки мобильник, с кем-то негромко заговорила, кажется не по-русски, что меня совсем не удивило.

– Не беспокойся, в ближайшее время Валерия не приедет – сейчас у неё много работы и её не отпустят.

Триумфатор – изгой

Я могла в судебном порядке забрать тебя, но это заняло бы немало времени, а в ту пору я оказалась в сумасшедшем водовороте новой страсти. Я закончила институт народного хозяйства, устроилась работать на малом предприятии в московской области, жила с мужчиной, которого не любила. Если ты спросишь, почему я так поступала, я не смогу ответить на этот вопрос. Ещё труднее ответить на вопрос, почему я родила от него ребенка. Мы не регистрировали наши отношения и Игорек был записан на мою фамилию. Спустя два с небольшим года я предложила моему сожителю съехать из квартиры и вообще убираться. Вначале он ерепенился, но затем собрал вещи и исчез. Квартира была моя, в серьезную склоку он не полез – Игорек остался со мною. Был ещё один субъект весьма представительный, старше меня лет на десять. Он был женат, но ко мне похаживал. Я залетела, хотела сделать аборт, но передумала. Мне почему-то показалось, что ребенок от этого мужчины может быть очень удачным – тот был успешным специалистом в области авиастроения. Я родила, но вскоре случилась беда: младенец через полгода погиб от инфекционного заболевания. Я была в глубоком отчаянии и винила исключительно себя, свою безалаберную распутную жизнь. Как раз в то время я сделала ещё одну попытку забрать тебя у Ускова – я хорошо зарабатывала и вполне могла содержать двух своих мальчиков. Тот вновь потребовал от меня бешенные деньги. Я уже готова была собрать эту сумму, залезть в долги, и вот тут как раз я и познакомилась с Меиром Клинкером. Я почти сразу попала в невероятный водоворот страсти, какого-то дикого, в чем-то, прямо скажем, нездорового обаяния этого человека. Его нельзя было назвать красавцем, обходительным, умеющим ухаживать, соблазнять. Да и не нужно было ему это – женщины шли за ним вереницей. Повсюду: в России, Японии, Штатах, Германии. Меир представлял собой полный букет уникальных и одновременно отталкивающих качеств. Я назвала бы его гением в полнейшем дерьме, причем дерьме кровавом. Нечто подобное я однажды вылепила ему в лицо, он кивнул, ничуть не обиделся и не стал возражать. Чем он меня завлек? Каким-то абсолютным бесстрашием во всех своих действиях, безграничной самоуверенностью, никогда не переходящей в наглость и хамство. Вокруг него всегда кучковались какие-то люди, было немало молодых парней, востребованность которых могла быть только в охранных делах и свирепом мордобое. Меиру тогда было сорок два, мне двадцать семь. Он родился в Москве, учился в авиационном институте, не кончил его и занялся делом, которое в 60-х годах прошлого века могло любого подвести под уголовную статью В двадцать с небольшим лет он вместе с проворными мальчиками того же возраста наладил в Львове производство обуви, была получена лицензия, советская чиновничья структура отнеслась к возникшему новому предприятию сначала с некоторым напрягом, – инициатива снизу тогда воспринималась туго, – но спустя некоторое время это туфельно-сапожное производство было полностью принято властями. Понятно, дело Клинкера и его приятелей было обложено людоедским налогом, но Меиру было трижды наплевать на это, так как львовское сапожно-ботиночное производство было грандиозным прикрытием его дел с молдавскими таможенниками – те создали зеленую улицу для переправки в Львов и не только в Львов, но и в другие города Западной Украины большие партии обуви из стран так называемого соцлагеря. У Меира имелись свои люди повсюду. Это было начало его поистине глобального бизнеса, который в конечном счете и привел его к основанию «Серториуса». Масштаб его личности я уяснила сразу. Он же, со своей стороны, вполне четко сформулировал мое отношение к нему. Едва ли не в первый месяц нашего знакомства он заявил:

– Ты, Ксения, красавица и по всем данным типично русская женщина, но при этом умна и расчетлива, как типичная еврейка. Я, как ты знаешь, еврей и поверь знаю, что говорю. Евреи в отличие от русских, которые никогда не умели и не будут уметь хозяйствовать и жить по-людски, своекорыстны до отвращения. Наше умение делать деньги где бы мы не жили, виртуозно ими распоряжаться, создавать финансовые заделы, без которых любое начинание в сфере экономики невозможно, сопровождается изрядным наплевательством к среде обитания, в том числе и к другим евреям. Для нас главное не это – главное это я сам, а где это главное в полном объеме самовыразиться не суть. Русская женщина в большинстве своем влюбляется, не рассуждая, – «с милым рай и в шалаше». Еврейка, как правило, так не поступает – она взвесит все и вся и даже тогда еще раз подумает прежде чем решиться соединиться с тобой. Ты, Ксюша, довольно быстро узрела, что я умею создавать проекты, что я перспективен и игра стоит свеч.

Обиделась ли я? Как ты думаешь? Этот разговор происходил в Москве, куда он вернулся из Львова. Я не обиделась – я оскорбилась. Ничего не сказав, встала и ушла. Он догнал меня на улице. Сказал:

– Извини. Я пересолил, относительно тебя пересолил.

Меир сначала увлек меня, но спустя короткое время я четко осознала, что это никакая не увлеченность, а настоящее глубокое чувство. Я ещё не увидела в нем волевого, целеустремленного человека, не поняла насколько он умен и предприимчив, была далека и от представлений о том, какие тяжелые и убийственные, в прямом смысле убийственные, дела он способен совершать, но уже душой и телом принадлежала ему. Все мои прошлые связи стали казаться мне пошлейшими и ни об одной из них мне не хотелось вспоминать. Но кое-что о себе я все-таки рассказала Меиру, рассказала и о тебе. Узнав, что Усков не желает мне отдавать ребенка, требует денег, он предложил силой забрать тебя – уже тогда у него были группы людей, способных на лихие дела. Затем, подумав, он заявил:

– У тебя есть Игорек. Если у нас появится ещё один ребенок, нам с тобой будет сложнее утвердится в этом бесовско-вонючем мире. Если ты согласна, сделаем так. Дадим хорошие деньги твоему первому мужу и его молодой жене, обеспечим их приличной работой, а спустя время заберем Леонида.

Я стала возражать, не вполне понимая, почему мой первенец нам может стать помехой. Но вскоре дела завертелись таким образом, что я все поняла.

Мы с Меиром зарегистрировали наш брак. Произошло это не в Москве, а во Владивостоке. Я не сразу смогла привыкнуть к скоростям нашего перемещения; после Москвы мы оказались в Первоуральске, затем в Кургане, потом в Казахстане, Новосибирске, Чите и наконец во Владивостоке. Понятно, что я нигде не работала, занималась Игорьком. Я не уверена, что Меир где-то работал, но у него были приличные деньги и тратил он их прямо-таки виртуозно. Ведь это был пик коммунистического правления – 60–70 годы. Никаких частных бизнесов не было, Союз захлёбывался в дефиците всего и нескончаемом словоблудии. Меир связывался с производственниками, поставщиками товаров, даже с некоторыми партактивистами из числа хозяйственников, его поразительная коммуникабельность и умение заключать договоры, причем взаимовыгодные для обеих сторон, приносили какие-то деньги. Он мало что объяснял, а когда вручал мне довольно весомые по тому времени суммы и я сильно удивлялась количеству этих купюр, он отмахивался и ласкающее глядя на меня говорил:

– Дорогая ты моя Ксюшенька Иннокентьевна, это мало что стоящие бумажки. Что такое настоящие деньги ты, я уверен, скоро увидишь.

Среди большого числа людей, которые вертелись вокруг Меира. было немало артельщиков-рыбаков. Владивосток пестрый город, вероятно, как всякий крупный морской порт. Когда однажды я увидела, как Меир довольно уверенно объясняется с японцами, а те нередко заходили в бухту Золотого Рога, я не особенно удивилась. Во-первых, потому что привыкла к той легкости, с которой Меир вступал в общение с любым человеком, во-вторых, знала, что он свободно говорит на идиш, немецком и очень быстро освоенном английском. С непостижимой легкостью Меир через пару месяцев объяснялся на японском, стоило нам только ступить на землю страны Восходящего Солнца. Случилось это так неожиданно и быстро, что я не успела толком ничего сообразить. Должна тебе, Лёнечка, сказать, причем без всякого хвастовства, что твоя мама всегда прекрасно училась, школу окончила с золотой медалью, на работе была на прекрасном счету, никогда не жаловалась на свои способности, всегда соображала быстро и по делу. Но лишь познакомившись с Меиром вскоре поняла, что я серая мышка и мало что стою. Слава богу, не как женщина, а как мыслящая личность. Я, разумеется, могла представить себе, что такое по-настоящему умный мужчина. У меня было много знакомых мужчин с головой и крепким характером, среди них были и настоящие таланты. Но все эти люди меркли в сравнении с Меиром. Я без всякой боязни к преувеличению назвала бы его гением и воплощением сатаны в человеческом облике.

Начиная с нашего короткого пребывания во Владивостоке, я попала в форменный водоворот. Однажды он разбудил меня среди ночи, сказал, чтобы я потеплее одела Игорька и сама оделась во все теплое. Я пыталась выяснить, что случилось, но он быстро сказал, что я сама скоро все пойму.

Во втором часу ночи мы оказались в порту, сели в моторку и нас доставили на рыбачий сейнер. Задолго до наступления рассвета этот сейнер встретился в море с японской рыболовной шхуной, мы переправились туда, а где-то около полудня высадились на острове Хонсю, недалеко от города Акита. У нас был проводник и с его помощью мы доехали до Нагано – там для нас заранее был заказан гостиничный номер. Как, с кем, на какие деньги Меир смог проделать все эти вещи для меня до поры до времени оставалось полным мраком. Во всем этом было непостижимым не столько то, откуда у Меира были столь значительные средства – частично я знала о его рискованных денежных махинациях во Львове и не только там – главное в другом: наш беспрепятственный переход через границу Союза, через этот пресловутый железный занавес, которым наш чудовищный загон уже много лет отгородился от всего мира. Тогда, ступив на японскую землю, я не думала, что на несколько десятилетий распрощалась с Россией. Правда, ни в Куйбышеве, ни в Москве у меня никого не осталось. Кроме тебя, дорогой. Твой дед умер вскоре после окончания войны, а маму я почти не знала – они разошлись, когда мне было семь лет и она уехала куда-то на юг.

За время жизни в Японии мы сменили три города. Из Нагано мы вскоре перебрались в Кобе, где прожили около двух лет, а затем на короткое время переехали в Токио. Именно здесь, в Японии, Меир начал стремительное восхождение к большому состоянию и были заложены основы конгломерата «Серторий». Откуда взялось это название? Меир никогда не афишировал свое еврейское происхождение, к евреям относился с усмешливой снисходительностью, но неоднократно во всеуслышание утверждал, что народ Моисея, с каким бы презрением и ненавистью к нему не относился весь мир, безусловный победитель в этой жизни. Более того, и он это не раз говорил мне, не будь он евреем, ему было бы жить намного скучнее. Один раз он выразился так:»Присутствие в этом мире евреев повышает выработку в крови адреналина.

На нас плюют и по делу, и просто для развлечения – на кого-то же надо плевать, без этого люди не могут. Антисемиты всех мастей и явные, и сокрытые развязывают мне руки – по отношению к избранному народу проделано столько низостей, кровавых и невиданных преступлений, вылито неимоверное количество грязи и мутных потоков лжи, что многообразные пороки еврейства полностью погребены под этим необъятным вонючим болотом. Я могу убивать, четвертовать всех и каждого, кто занимается этой увлекательной и фактически ненаказуемой юдофобией. Что для этого нужно? Некоторая зажженность – она у меня есть. Отвага и сила – это тоже не в дефиците. Деньги и надежные люди – имеется и это. За сим преступим, как сказала апостол Павел, нахлобучивая кипу и отправляясь в долгий путь». Я так думаю, что евреи не были в его вкусе. Не то, чтобы он хотел быть кем-то другим, нет, не хотел, но ему более других импонировали римляне. Я видела, что в свободное время, используя свои уникальные способности, он читал и латинские тексты, мог достаточно свободно объясняться по-итальянски, может быть он владел и французским, но французов не любил, считая их такими же стяжателями, как многие евреи, вдобавок растерявшими всю славу своего в прошлом великого отечества. Его симпатии и интерес к древнему Риму и стали причиной того, что он стал называть себя и свой нарождающийся бизнес именем Квинта Сертория, талантливого воителя, отложившегося от Рима и много лет успешно и с блеском противостоящего ему. Меиру вообще были милы те люди, которые не принимали устоявшиеся правила, традиции, которые отличались решимостью в противостоянии сильным мира сего. Нравственный облик этих смельчаков его не интересовал.

Именно Серторием он представился тем японцам, с которыми начал свое дело. Скажу, Лёнечка, откровенно: дело, затеянное Меиром, было во многом криминальное. Однако там, где это было возможно, Меир действовал вполне в легальных рамках. Так, например, в Кобе он познакомился с немолодой японкой и ухитрился убедить её вместо обычных изделий, которые изготовляли её швеи, заняться пошивом свадебных кимоно. Не сразу и не без некоторых насильственных действий этот бизнес пошел. Под насильственными действиями я подразумеваю нанятые Меиром группу молодых парней из предместий, которые стали без особого шума, но решительно устранять конкурентов японской дамы, хозяйки пошивочной мастерской. Меньше чем через год эта мастерская была преобразована в настоящую фабрику с устойчивым доходом и превосходно налаженной рекламой. И когда свадебные кимоно, изготовленные в Кобе, – кстати, к этому времени ассортимент изделий этого предприятия значительно расширился – стали известны во многих префектурах, на горизонте появился великий сенсей Якамото Аритоми. Я уверена, что этот господин возник не сам по себе, что Меир сам приложил определенные усилия к его приезду в Кобе. Среди тех преступных групп, которые в настоящее время орудуют повсюду в мире, японская якудза занимает видное место. Она не претендует на какую-то политическую роль в Японии, не занимается массовыми убийствами, которые практикуют современные исламисты – это сугубо гангстерская группа, нацеленная на крупномасштабный криминальный бизнес без намека на какую – либо идеологию. Якамото был одним из видных руководителей якудзы, родом из домена Сацума, что на Хоккайдо, придерживающийся основных принципов бусидо, иными словами кодекса самурая. Этот человек не проживал в Кобе, но нередко наезжал туда. Для Меира Якамото Аритоми стал знаковой фигурой, так сказать одним из символов и реальных руководителей якудзы. Ещё в России я обратила внимание на большой овальный амулет, изготовленный из чистого золота. Это была семейная реликвия семьи Клинкер. Среди вещей, которые Меир унаследовал от своих родителей, имелось немало золотых изделий и драгоценностей. До приезда в Японию Меир ни разу не одевал золотой амулет. Но уже в Нагано он явился к граверу и на одной стороне амулета появилось изображение головы дракона и три иероглифа японского названия якудзы. Мы прожили в Кобе всего полтора месяца и Меир украсил свой амулет с лицевой стороны одутловатым лицом мужчины. Это был профиль сенсея Якамото Аритоми. С этого времени, а может быть и раньше, Меир становится одним из активных деятелей токийской гангстерской группы. Судя по многим признакам, Якамото высоко оценил мобильность, изобретательность, невероятную контактность и умение Меира выстраивать коммерческие отношения почти с любыми партнерами, даже с теми, которых Якамото считал своими конкурентами и готовился к их насильственному устранению. К тому же на этого самурайского бандюгу производило большое впечатление отвага Меира и отличное владение катаной. На одном из больших приемов в своей токийской резиденции Якамото внезапно встретил решительный отпор со стороны одного из гостей. Речь шла о разделе влияния в токийских районах, где были сосредоточены игорные и публичные дома. Этот спор возможно не привел бы к столь свирепому исходу, если б не вмешательство Меира. Почти на всех встречах со своими и единомышленниками и недругами Якамото брал с собой Меира. Он ему доверял, как никому, и ему крайне льстило, что Меир носит на своем медальоне его, Якамото Атамори, личный портрет. Насколько я помню, все свои поступки мой дорогой Серторий сверял с реальностью и ничего не делал сплеча. Рисковал часто, но иначе он не мог. Когда в тот вечер спор между Якамото и его потерявшим самообладание гостем стал явно зашкаливать, Меир поднялся, шагнул к взбешенному конкуренту Якамото и спокойно сказал: