Текст книги "Фронтмен"

Автор книги: Владимир Ераносян

* * *

…Выстрел. Я отчетливо слышал выстрел из пистолета. Кого-то подстрелили. Наверняка вылет моего рейса задержат на неопределенное время…

Гараевцы по всей видимости совсем рядом. Погоня даже в кино не всегда заканчивается положительно для беглеца. Иногда его ловят. Хотя здесь, в аэропорту, происходило нечто неординарное. Здесь русские менты гонялись за английскими туристами, а русские фанаты выискивали среди туристов англичан. Это было нетрудно. Сортировка заключалась в вычислении себе подобных.

При всем при этом наши милиционеры вовсе не представляли себя шотландскими повстанцами, а наши хулиганы не подражали ирландским католикам-сепаратистам. Никто не боялся поползновений англичан на колонизацию «Шереметьево». Сие спонтанное бесчинство было сродни стихии. А стихии лучше пресекать заранее. Управлять неконтролируемыми процессами лучше загодя. Иначе придется стрелять…

Сотни испуганных пассажиров устремились к эскалаторам, подальше от потасовки.

– Там стреляют! – доносилось с разных сторон.

Бестактные грубияны протискивались локтями сквозь толпу. Толкучка образовала немыслимый затор у спуска – впору было перемещаться по головам.

– Дайте пройти, у меня ребенок! – кричала обезумевшая дама.

– У всех дети! – не оборачиваясь, ответил дядечка в кашемировом пальто.

– Черт знает, что творится! – прокомментировал раввин с чупа-чупсом во рту, – Это просто финиш!..

* * *

– Финиш! – заорали на трибунах центрального московского ипподрома,

– Бальбоа первый! Жалко, что я поставил на ординар!

– Надо было ставить на все призовые места. Понятно было, что Джема его не одолеет. Наездник слишком юный…

Посыльный шейха поднес Гараеву кейс с миллионом. Перед тем, как открыть на нем замки, человек в арафатке поздравил олигарха с выигрышем от имени эмира и спросил, будет ли победитель пересчитывать призовые.

– Я доверяю эмиру. – Российский бизнесмен исполнил высокомерный и оттого небрежный поклон высокопоставленному гостю. Официантки принесли подносы с шампанским. – Надеюсь, эмир Абдулла разделит со мной мою радость, не взирая на то, что проиграл пари?

Шейх не замедлил подойти:

– Конечно, мой друг, я поздравляю с победой. Но признаюсь, что искренне желаю реванша.

– Это можно легко устроить, – не стал возражать Вадим Гараев. К примеру, через год?

– За год я боюсь остыть. Может быть, Всевышний позволит мне отыграться гораздо быстрее.

Гараев не понял намека и степени раздраженности эмира.

Шейх Абдулла покупал в России зенитно-ракетные комплексы для ПВО нескольких арабских государств, и, следовательно, имел обширные связи не только среди воротил российской оборонки, но и на самом верху дипломатического корпуса, законодательной и исполнительной власти. С Гараевым эмир просто иногда отдыхал – развлекался в клубах с легкодоступными девицами, катался на яхтах, заключал пари… Вопиющее неуважение рядового депутата Думы к главе дружественного государства не должно было остаться безнаказанным. Оно не вписывалось ни в какие рамки. Русский олигарх зарвался. Думая, что нет на него управы. Он возомнил себя всемогущим. Это гордыня. Она передалась и его жеребцу, который галопировал запрещенными зигзагами, нарушая под хлыстом такого же беспринципного всадника все правила забега.

Эмир промолчал. Он умел молчать, когда сильно злился. Но только тогда месть эмира не знала границ, когда ему приходилось улыбаться в присутствии своих врагов. Когда правоверному мусульманину предлагали выпить шампанское, чтобы отметить победу лжи и несправедливости. Когда смертный, пусть даже очень богатый человек, в лоббистских услугах которого эмир не нуждался, ставил себя выше лидера пусть маленькой, но суверенной страны.

В разгар потасовки ко мне подошел незнакомец, облаченный в белый халат и арафатку, и тихо представился:

– Я знаю о ваших проблемах. Мой хозяин имеет счеты с преследующим вас господином Гараевым. Он выразил готовность оказать вам безвозмездную помощь и предоставить свой личный самолет. Надо спешить. Доверьтесь нам, следуйте за мной. Мы пройдем на посадочную полосу через ВИП-зал.

У меня не было выбора. Я согласился проследовать за арабом, предупредив его по дороге, что не полечу никуда, кроме Кубы…

***

Частный самолет «Falcon 2000» с флагом и гербом крохотного эмирата на хвосте и фюзеляже уносил меня в небо… Глядя вниз, я прощался с мечтой…

 
Самолет уносит меня в облака,
Там я не упаду. Там подхватит меня рука.
К радуге проведет, к раю отведет меня,
Скажет: счастлив не будешь, мечту свою хороня.
И попросит меня любовь мою сохранить
И мечту не губить, как будто она жива…
Мечта, которой больше нет.
«Game over!» – ты получил ответ.
Игрок, которого никто не знает.
Билет, который не сыграет.
Фронтмен, который не вернется,
Тебе не улыбнется,
С мечтой своей он тихо расстается.
Он улетает туда, куда гонит его судьба…
Новый Арбат. Гаснет неон.
Ночь плащом накрывает день.
Листья срывает с раскачанных крон
Вовсе не ветер, а тень…
 

Я поднимался ввысь, прощаясь со страной, которая дала мне все – любовь родителей, великолепное образование, востребованность и признание. Там, под облаками, я не раз влюблялся, разочаровывался, пребывал в тоске и снова надеялся. Там я верил. В Бога. В искреннюю преданность и бескорыстную дружбу.

И все-таки, я точно знал, я верил, что когда-нибудь вернусь. Домой. Ибо это моя родина, невзирая на то, что я стал гоним. Родину не выбирают, ее любят. Любят вне зависимости от тех, кто пытается сделать тебя чужим в твоем собственном доме.

Я любил мою Россию. Здесь я родился, и никогда не был чужим. И я не понимал, никогда не понимал тех, кто брал на себя право распределять людей на элиту и изгоев, классифицировать их, ранжировать и тем самым унижать. Эти регулировщики не сомневались, что находятся на самом верху собственноручно выстроенной пирамиды. А ведь эта пирамида и не пирамида вовсе, а незамысловатый склеп, колос на глиняных ногах. Это не дом. Это не многонациональная Россия с ее толерантностью, страннолюбием и православной верой в Господа.

Дай Боже вернуться домой, ибо дом там, где ждут тебя твои родные, где тебе комфортно, спокойно и безопасно. Где никто не станет измерять твой череп и вычислять оттенок твоей кожи. Где тебе воздастся по заслугам твоим перед родиной, а не по приватизации…

Французский самолет арабского эмира нес меня в Новый Свет.

Эвакуатор осуществлял похожую процедуру со стареньким автомобилем марки «опель», перемещая его с несанкционированной парковки у центрального входа в аэропорт на штрафную стоянку. Суммы, находящейся в багажнике «опеля» могло бы хватить на покупку всех автомобилей, пребывающих на данной стоянке, а так же на их тюнинг и аэрографию с последующей продажей для съемок художественного фильма со сценой самой масштабной автомобильной аварии века.

Мой самолет благополучно приземлился через тринадцать часов в аэропорту имени Хосе Марти в Гаване. Я вежливо попрощался с пилотами и бортпроводниками, поблагодарив заочно своего неожиданного тайного покровителя. После деликатного досмотра улыбающейся темнокожей пограничницы в оливковой форме я отправился в центр города, чтобы выпить «мохито» в знаменитом баре «Богедита дель Медио», перед тем, как навестить свою мечту в пригороде столицы Гуанабо…

* * *

– Ты, значит, на обувку новую польстился? – вкрадчиво шептал обернутый в белоснежную простыню Гараев, наводя ужас на всех присутствующих в сауне, где он наметил показную экзекуцию над предателем. Юный охранник «сдал» секретную информацию за «копейки» по гараевским меркам.

Изменник хлопал глазами, избрав единственно возможную стратегию своей защиты – изобразить из себя абсолютного кретина, не имеющего ничего общего не только с примитивным прогнозированием ситуации, но и с ее осмыслением. Он предстал перед боссом, сидящим в своей коляске посреди грудастых проституток и ближайших людей, абсолютно обнаженным, но обутым в новые лакированные туфли – арабский подарок за мультимедийное сообщение ММС с изображением беглеца и сопроводительным текстом, что искать его поехали в аэропорт «Шереметьево-2».

– Я думал они из любопытства интересуются, – елейным голоском оправдывался малодушный паренек, стараясь прикрыть срамное место, еще и сморщившееся от страха, от бесстыжих глаз усмехающихся девиц легкого поведения.

– А чего ж они тогда тебе туфельки приволокли в подарок? – уже не глядя на глупца, казавшегося Гараеву жалким подобием человека, продолжал свой допрос олигарх. – Я что, мало тебе плачу? Ты же жрал с моего стола! Телок этих пачками жахал! Чего тебе не хватало? Собаки намного вернее людей, но с ними почему-то не церемонятся… А я чего с тобой вожусь, коль ты хуже собаки?…

– Так они, это, туфли заранее подарили… Я подумал, что для них это все равно, что на пачку сигарет раскошелиться, как знак уважения к нашему брату, – нашелся парень, – И только потом, как бы между прочим, по-приятельски спросили, чего это хозяин, Вы то есть, Вадим Аркадьевич, так злитесь, прям рассвирепели, когда по телефону разговаривали.

– Ну, и ты сказал, конечно?… – незамысловатая хитрость паренька бесила Гараева больше его предательства…

– Ну, да…

– И ММС послал…

– ММС?

…Утечку вычислили все те же друзья Гараева из госнаркоконтроля, славящиеся своей несанкционированной прослушкой. Своей услугой они убивали двух зайцев сразу – давали понять Вадику, что он и его окружение на крючке, и одновременно то, что быть на крючке у госнаркоконтроля намного выгоднее и безопаснее, чем пребывать под опекой непредсказуемых фээсбэшников. Непредсказуемых как в размерах гонораров, так и в непроницаемых, почти обезличенных, персоналиях, которым было страшно предлагать эти самые гонорары.

– Ну да, со своего телефона, а потом стер исходящую картинку вместе с текстом… А ведь я фото этого урода, что кинул меня на четыре с половиной миллиона не для того вам всем приказал разослать, чтоб вы арабам его переслали, а для того, чтоб вора поймали… Ну что? Сколько градусов в бассейне?

– Кипяток, Вадим Аркадьевич! – отрапортовал банщик в войлочной киргизке на голове.

– Тогда опустите его прямо в обуви туда. По колени опустите. Член ему оставьте. Пригодится. А в остальном почти как я будет! Да, а ты старайся терпеть и не болтать ногами, а то яйца ошпаришь!

Люди Гараева привязали парня к канату и с помощью такого же бесхитростного, как ложь жертвы экзекуции, рычага с валиком подтянули к металлической перекладине над кипящим бассейном. Он приказал своим гоблинам опустить уволенного охранника в бурлящую воду. Две девицы в это время приступили по просьбе Вадима к оральной работе в полном соответствии со своей квалификацией. В этот момент Вадим Гараев понял, что испытывает двойное удовольствие. Он смотрел на корчащуюся от жгучей боли беззащитную жертву, на безразличных к чужому страданию алчных «куриц», и осознавал свое полное превосходство и безграничную власть над мелкими людишками. Это чувство показалось ему упоительным, и он, безусловно, захотел бы повторить оргазм от этих неповторимых ощущений еще не раз.

Истошный вопль услаждал слух лучше музыки. Пар и удовольствие слепили глаза. Он уже не видел, как подергивались шлюхи, когда до них долетали горячие брызги.

Поначалу они боялись обжечься, но скоро поняли, что брызги за время своей траектории успевают остыть. А значит, опасаться было нечего. Папочка же, их всемогущий повелитель, ничего не боялся. Его парализованные ноги, соприкасаясь с горячими каплями, оставались обездвиженными. Их нервные рецепторы уснули вместе с чувством сострадания и милосердия еще в девяностых. Эти чувства присущи великодушным королям, но он был королем животных. Одно из которых сварили по его команде.

* * *

Более других в «шереметьевской потасовке», о которой раструбили все СМИ, пострадал Владимир Ильич, 1973 года рождения, попавший в реанимацию центрального военно-клинического госпиталя имени Бурденко с тяжелым огнестрельным ранением в область живота.

Стрелял, скорее всего, кто-то из подельников рыжего. Валико этого уже не видел. В военный госпиталь он попал лишь потому, что в реанимационной машине скорой помощи кричал в бреду одну и ту же фразу: «Морская пехота не сдается!». Правда, отключился он после пяти кубиков обезболивающих, выронив напоследок нечто другое: «Черные береты, на берег!»…

Людям Гараева не составило труда найти моего раненого друга и пройти через контрольно-пропускной пункт военно-медицинского учреждения до зубов вооруженными. Это обошлось им всего в сто баксов. Военным и сторожам платят мало. А военным, подрабатывающим сторожами – еще меньше.

Валико в единственный раз в жизни был абсолютно беззащитным – он лежал под капельницей в неприглядной палате с протекающими стенами. Сердобольная медсестра приволокла в палату к пришедшему в сознание великану мобильный телефон и запылившийся в подсобке телевизор. Валико очень попросил ее об этом. Попросил сразу, как только очнулся – он считал меня звездой и не сомневался, что в «Новостях» обязательно покажут репортаж о его сбежавшем друге. А еще он помнил, что я должен ему позвонить, как только окажусь в безопасности, чтобы сообщить номер счета, куда следует переводить деньги.

Именно об этом мы договорились… Валико должен был переводить деньги не сразу. А постепенно, чтобы не привлечь внимания. С разных счетов. Многочисленными траншами. Оставив себе ровно полмиллиона. Такие деньги ему и не снились. Если б не моя неожиданная афера – он так и остался бы в телохранителях мясников. Хотя, под это дело он подписался бы и без гонорара. Ради дружбы. Но я настоял на хороших премиальных, убедив его, что это не совсем взаимовыручка. Это по-настоящему опасное предприятие, в котором мы выступали еще и как партнеры. Каждый в случае успеха должен получить долю куша, соответствующую доле риска. Я полагал, что в этой операции вознаграждение Валико было достойным и отражало мою искреннюю благодарность за его помощь. Но очень быстро выяснилось, что я недооценил помощь друга.

Валико привык выполнять свою часть договора до конца. Гипертрофированная педантичность не давала покоя. Гнетущая ответственность за выполнение порученного дела растревожила его сильнее беспокойства за собственную жизнь. Хотя за себя он уже не волновался, полагая, что идет на поправку. Он был уверен не только в том, что скоро оклемается, но и в том, что уже завтра постарается сбежать из больницы, чтоб разыскать свою многострадальную колымагу с миллионами в багажнике. Из аэропорта она могла попасть только на штраф-стоянку. А если ее угнали? Валико успокаивал себя мыслью, что самое плохое с ним уже произошло, когда он получил ранение в живот.

На тумбочке кроме пульта от древнего «панасоника» в треснувшей стеклянной вазочке лежала извлеченная меньше суток назад свинцовая пуля диаметром в девять миллиметров. Телефон валялся возле подушки.

Валико покрутил его в руке… Все-таки он был еще очень слаб. Это несвойственное бойцам состояние он победил мыслью о том, что пострадал за друга…

Когда я открывал дверь своего скромного убежища в колониальном стиле на омываемом Атлантикой скалистом берегу Гуанабо, дверь в палату Валико тоже открылась.

Больше всего он мечтал, чтобы здесь чудесным образом очутилась его безответная любовь, его нереализованная мужская мечта – актриса и певица Алика Смехова. Он давно успокоил себя мыслью, что ему ничего не светит. И он был особенно рад, когда узнал от меня о беременности Алики. В его глазах я прочитал странную благодарность за эту казалось бы рядовую новость. Эта информация для всезнающего обывателя, непосвященного в романтическую тайну великана, могла показаться логичной в смысле реализации инстинкта материнства любой женщины. Но Валико и здесь рассудил все по-своему. Ведь для него дочь легендарного мушкетера Атоса, с характера которого он пытался писать свою жизнь, была не просто женщиной, а практически полубогиней.

По сему реакция его была не совсем адекватной – она не может быть с ним не потому, что он ее не достоин. Просто он опоздал. На пути его возлюбленной еще до него появился такой же достойный человек, от которого ей захотелось родить…

Хорошо, что у нее все отлично. И отлично, что она не видит его в таком плачевном состоянии. Хотя больше всего на свете ему сейчас хотелось хоть одним глазком посмотреть на прекрасную фею из его несбыточных грез. Как тогда. В тот день, когда я помог ему подарить ей цветы.

Скрипящая дверь не могла распахнуться. Она распахнулась бы, если б к нему на крыльях любви влетела мечта. Дверь тяжело отворилась. К Валико явился не обретший утонченную телесную оболочку манящий мираж. К нему ворвались незваные гости. Реальность их появления вернула его на землю с ее прозой жизни, никак не стыкующейся с мерцающими голограммами полусонных идиллий.

Секунда, и над ним уже стояли его враги. Правда, один из них, тот, которого прикатил рыжий со сломанным шнобелем, нервно ерзал в инвалидной коляске. Однако именно этот калека показался Валико наиболее опасным. Будь он способен сейчас на противодействие превосходящим силам противника – постарался бы выключить первым делом этого инвалида ударом намозоленных костяшек пудового кулака. Прямо в лоб.

Вообще-то эти люди были моими врагами. Но Валико придерживался собственной градации. Недоброжелатели его друзей автоматически и непримиримо зачислялись им в разряд неприятелей, с которыми в лучшем случае он активно оппонировал.

– А ты живучий парень… – деланно восхитился Гараев, – Смотри-ка, из живота пулю вытащили, а он хоть бы хны. В сознании и доброй памяти. Мы, собственно, пришли напрячь твою память, чтоб ты быстренько вспомнил, куда запропастился твой дружок, и куда вы с ним припрятали мои денежки… Только не говори, что вы их успели потратить. Не горячись с ответом. Иначе у этой пули может родиться мысль перекочевать из разбитой вазочки обратно в твой живот. Пуля ведь – дура.

– Точно, дура. – дрожащим от недомогания голосом вымолвил Валико, – Иначе она предпочла бы моему голодному желудку твое сытое вымя.

Это было грубо. Но грубость была теперь единственным оружием моего друга. Правда, бывший морпех пытался незаметно для визитеров оценить обстановку вокруг. Он хотел отыскать хоть какой-нибудь предмет или подручное средство, которые можно было превратить в оружие и использовать для защиты. В зоне видимости и на расстоянии вытянутой руки не было ничего полезного. Он держал в правой руке мобильник, а левой мог дотянуться до телевизионного пульта или до пули. Он бы конечно запустил все эти предметы во врагов, но они, к сожалению, не обладали той волшебной кинетической силой, которая могла бы скосить негодяев разом. Во всяком случае, в теперешнем своем состоянии он не способен был придать данным предметам убойную скорость.

– О, твой бойцовский настрой – хороший симптом. Значит, у тебя все в порядке с памятью. Ты не спросил, кто мы. Следовательно, ты узнал своего спарринг-партнера, коему сломал нос в аэропорту. А возможно, ты знаешь и меня. Если нет, то я представлюсь. Я тот, чьи деньги тебе придется вернуть.

– Твоей шавке далеко до моего спарринг-партнера. А про твои деньги мне ничего не известно. Валико все же взял в руку пульт от телевизора и нажал на кнопку.

На экране появились радостные до неестественной эйфории наигранного восторга виджеи МТВ. Они шныряли взад-вперед по облинявшей красной дорожке и брали интервью у отечественных звезд эстрады, тех, что почтили своим присутствием церемонию по случаю вручения Серебряной колоши за сомнительные достижения в области шоу-бизнеса. Валико уставился в экран и увеличил громкость.

Он в буквальном смысле ошалел, когда на экране появилась та, о которой он все время думал. Алика давала интервью ведущим. Смысл ее отрывочных реплик был неясен, она говорила что-то о своей последней роли в продолжении популярного сериала. Но Валико вслушивался не в смысл, а в голос красавицы, который был для него краше соловьиной трели. Дослушать ему не дали. Гараев собственноручно прервал трансляцию, разбив экран своим костылем.

Валико уже хотел запустить в вероломного обидчика свой сотовый. И он обязательно бы реализовал свою нехитрую месть, если бы у мобильника не сработал виброзвонок, и Валико на автомате не ответил бы на входящий вызов.

– Привет, брателло, это я – я на Кубе! Как ты?

Используя штамп, реакцию Валико на мой звонок из-за океана можно было легко охарактеризовать следующим образом – он молчал, словно воды в рот набрал. Но я склонен к нестандартным сравнениям и жестким аллегориям. Фрустрация Валико превратила исполина в истукана.

Он не знал, как быть, что делать – враги стояли над душой и могли обо всем догадаться. «Бывший «черный берет» тужился изо всех сил. Надо было быстрее сообразить, как предупредить меня об опасности. Он пытался дать волю импровизации, но понял, что импровизация поддается только Воле. Он так ничего и не придумал. Ну а Гараев, вычислив в два счета причину замешательства раненого великана, быстро смекнул, что явился как раз на «званый ужин», куда его не пригласили, но собирались потчевать гостей приготовленным для него «пирогом».

Гараев улыбнулся уголком рта, не скрывая своего пренебрежения и подчеркивая полное свое превосходство. Он не собирался вмешиваться в разговор, уверенный на все «сто», что в ближайшие сорок минут получит полную стенограмму беседы. Его разрешительный жест ладонью взбесил Валико даже больше, чем состоявшийся мгновеньем раньше неистовый запрет смотреть телевизор. Хотя и за разбитый незваным гостем экран он не собирался никого прощать.

– Чего молчишь, брателло? У тебя все в порядке? Как ты из аэропорта свинтил?..

– Это… – наконец отозвался Валико, решив вдруг, что его осенило… – Я тут не один, но ты насчет этого не беспокойся. Трать наши денежки за двоих! Я нутром чуял, что не светит мне пересесть с моей развалюхи на «бентли». Крестьянин я и по происхождению, и по духу. Ну и хрен с ней, с этой «бентли»! Моя лошадка фору даст всем этим навороченным тачилам! А любовь – она любовь, даже если она безответная…

Гараеву текст не понравился. В нем чувствовался необъяснимый вызов и какое-то кинематографическое сумасбродство, которым режиссеры наделяют своих храбрецов. Он не признавал ни бесшабашное геройство, ни самоотверженную жертвенность, выискивая и в этих качествах эгоистическое начало. А уж жертвенность ради друга он считал фальшивой и неестественной. А по сему подал знак рыжему, чтобы он отобрал у Валико телефон. Рыжий не преминул исполнить приказ, подойдя к морпеху вплотную, чем подписал себе смертный приговор. Не надо быть беспечным в отношениях с ветеранами элитных подразделений.

Валико великолепно помнил, что извлеченная из его живота пуля лежит в треснувшей еще во времена Горби стеклянной вазе. Как только рыжий прихвостень олигарха склонился над ним, чтобы вырвать телефонный аппарат, «черный берет» одним движением разбил вазу и чиркнул по горлу гоблина ее остроконечным осколком. Рыжий завизжал от ужаса, но фонтан из крови, хлынувший наружу, неумолимо уносил его в ад.

Пистолет, что гоблин держал в нагрудной кобуре, чуть ли не чудом, которым зеваки любят называть виртуозную работу профессионалов, переместился в ладонь Валико. Оружие было снято с предохранителя. Оставалось пристрелить инвалида в коляске, того самого, который словно досужий знайка рассуждал давиче о дурости пули. Пуля – дура лишь в стволах дураков!

…В Валико выпустили около шестнадцати пуль. В него стреляли все до единого телохранители Гараева. Раны моего друга, как потом констатировали медики и судмедэксперты, были несовместимы с жизнью. Смерть наступила мгновенно.

Тяжелее всего было осознавать, что Валико погиб из-за меня. Ведь именно я вовлек его в эту поганую историю.

Я не видел его гибели, но я слышал. Все, кроме последнего вздоха жертвы. Грохот, крики, беспорядочная стрельба кровавой разборки проглотили его прерывистое от нестерпимой боли незажившей раны, разгоряченное отчаянной схваткой дыхание. Его заменило учащенное, охваченное паническим страхом дыхание Вадима Гараева. Последним вздохом это жадное, судорожное глотание воздуха можно было назвать с очень большой натяжкой. Он убил моего Валико, и теперь угрожал мне, воспользовавшись телефоном расстрелянного:

– Тебя ждет участь твоего больного на голову дружка! Я тебя из-под земли достану и потом опять в нее закопаю! Заживо! Сперва сожрешь землицы и запьешь ее грунтовой водой! Но сначала я вытрясу из тебя все свои деньги!!!

Короткие гудки были моим ответом. Лучшей местью этому гаду будет то, что он никогда не получит назад свои денежки. Валико не раскололся бы никогда. Даже если б его подвергли пыткам средневековые инквизиторы. У него был стержень. Он жил и умер согласно кодексу чести, известному приверженцам боевого братства. Основным постулатом этой негласной законодательной платформы являлись две вещи: правило первое – ты можешь остаться один, но ты должен остаться мужчиной, и производное от первого правила, правило второе – ты ни при каких обстоятельствах не сдаешь друзей и должен хранить общую тайну. Он унес тайну местонахождения миллионов Гараева с собой в могилу. Так тому и быть…