Текст книги "Боевые паруса. На абордаж!"

Автор книги: Владимир Коваленко (Кузнецов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

История двенадцатая
с результатами драки, подслушиванием и длинными беседами

Севилья узнает все, и скрытое скорей, чем явное. На этот раз днем друзей у судьи больше, чем врагов, – по крайней мере, в открытую. Со всех сторон сыплются приветствия, от злопыхателей тоже. Неважно, дурное или хорошее дело ты совершил, если достиг невозможного, а выдача преступника с соборных задворок еще вчера казалась немыслимой. Найти дом купца, у которого вчера горело, труда не составило. Шаг сквозь неплотно прикрытую дверь в дворик-патио, по лицу растекается прохлада от тени, из фонтана торчат ноги, затянутые в ливрейные штаны. Живые: дрыгают. А вот человечек под покосившейся пальмой тих и неподвижен.

Ставня приоткрыта.

Диего приваливается к стене возле самой щелки, прижатый к губам палец требует тишины. Алькальд – весь внимание, уши не должны упустить ни одного слова из происходящего внутри разговора. Два голоса, один незнакомый, другой поднимается из памяти, но никак не достигнет сознания. Он звучал давно, он нес опасность…

– Итак, – опасным голосом.

– Склад запалил я сам.

Спокойно, открыто, словно терять нечего. Да, поди, так оно и есть: дворик усеян следами торопливых сборов. Кое-кто собирался бежать, да не успел. Да, бывает, оброненная монетка и под фонарь прикатывается. А потерпевший оказывается самым что ни на есть злоумышленником.

– Зачем? – продолжает опасный голос. – За поджог положен костер. Если бы сгорело хоть что-то, что принадлежит не вам… А так будет штраф. Запрет содержать склады. Вероятно, изгнание из города.

– А что мне оставалось делать… Надежда была.

– Это-то с чего?

– С того самого. – Пауза, словно говорящий подчеркнул слова каким-то бессильным жестом. – Товар у меня без бумаг. Таможенных.

– Контрабанда?

– Она самая. А у кого не контрабанда? Пошлина-то дороже товара. А тут заказы с новых доков вымели весь ячмень в Кастилии. Пришлось тащить из Арагона… Из Испании в Испанию – да через таможню!

Подслушивающий алькальд кивнул сам себе.

– Вот как? Кому же он шел?

– Им же, докам. Ежели желаете, могу книги показать.

– Озаботьтесь.

Слышны неуверенные шаги купца, тяжелые, как гири башенных весов, и такие же размеренные незваного гостя.

Шуршание бумаги.

– Да, дело короля, – вздыхает опасный голос. – Выходит, что ты обобрал королевскую конницу ради флота? Этот спор решать не мне. Впрочем, со временем он будет разрешен, иными людьми в ином месте, и тогда, быть может, я снова навещу вас. До свидания, почтенный купец.

– Целую ваши но…

Диего не дослушал благодарностей негоцианта – пришлось отскочить от слухового поста, схватиться за рукоять меча. Лучше бы вообще перемахнуть через ограду – но прыгать на два своих роста Диего не умеет, а до ворот добежать не успеть.

Черный силуэт в дверях – и мгновенное узнавание. Тот самый рыцарь Калатравы, что некогда встретился на узкой улочке необмятому новичку. Зато здесь – широкий дворик, а дон Терновник теперь ветеран. Блеск толедской стали – и стальные же слова навстречу:

– Мне некогда, сеньор диестро. Поэтому, если вы не настаиваете на поединке, я удалюсь. – Рыцарь видит, как оружие судьи вновь прячется в кармане мантии, и металл из голоса уходит. – И по возможности не трогайте Кальяри. Он прохвост, как все италийцы, но все же королевский поставщик.

– Учту, сеньор. Доброго пути.

Дневная тень скрывается за воротами.

Что ж, пора переменить действие: были купец и рыцарь, будут купец и судья. Второй за день представитель власти роется в бухгалтерии… Долго роется. За окном бродят побитые слуги, уже, верно, размышляющие, где сыскать нового хозяина, и стражники. Эти просто скучают. Купец плюнул и достал трубочку. Прежде чем набивать, спросился:

– Дозволите надымить?

– Да-да, курите… Кстати, впервые вижу, чтоб человек в собственном доме на пол плевал.

– А дом еще мой?

Диего хмыкнул.

– От вас зависит. Если я решу, что все показания против вас, данные поджигателем и убийцей, облыжны.

– И что может помочь сеньору алькальду прийти к такому заключению? Я, со своей стороны…

– Тссс! – прижимает палец к губам судья. – Если вы мне предложите взятку, доки, что чинят королевские галеры, могут остаться без ячменя. Кстати, что-то цены у вас низехонькие. Чуть ли не в убыток торгуете.

– Так платят хорошим серебром.

– Даже так? Образчик найдется?

Купец принялся радостно шарить по закромам. Лучше отдать часть, чем потерять все. Вот и мешочек серебра. Тяжелый!

– То самое? Точно?

Мгновение – и в монету впиваются зубы алькальда. Потом, словно не насытившись, судья вытаскивает из собственного кошеля другую монету, побольше.

– Твердая, – заключил он, – твердая, как песо. Даже католические короли не били реалов такой пробы.

– Но это королевская монета. Я сам приятно удивлен качеством!

Диего хмыкнул. Достал из бездонного кармана новенький реал.

– Вот это – королевская, – сказал. – Вам для сравнения. Лупу найдете или купите, убедитесь, что штампы отличаются. А еще на поддельной нет таких маленьких буковок… без увеличительного стекла и не разглядеть.

– Вы хотите сказать, что мои реалы – подделка? Поддельная монета, которая лучше…

– …настоящей. Верно. И мне все больше и больше кажется, что все неприятности в порту как-то связаны с этой монетой. Потому – живите. Внимательно смотрите по сторонам. И, как только что-нибудь заметите или узнаете – немедля посылайте ко мне. Стоит мне решить, что вы что-то утаиваете… Не думаю, что ваше дело процветет под пристальным присмотром стражи.

– Вы хотите сказать?

– Мне нужен порядок в квартале. Контрабанда – не моя епархия. А вот странная монета… Может, это иностранцы готовят мятеж? Случись что, спросят с портовых властей.

– Благослови вас…

– Благословениями сыт не будешь, – улыбнулся Диего, – а жалованья мне вовсе не платят.

Купец ничуть не погас.

– В любых разумных пределах… – начал он.

– Я взяток не беру, – напомнил алькальд, – но сведения – те же деньги. Давайте обговорим, какую информацию и в какие сроки вы возьметесь доставлять мне, а вернее, тому, кто сменит меня на должности…

Диего не знает, что скоро, очень скоро у него откроется новый источник сведений – неожиданный и смертельно опасный.

История тринадцатая,
в которой дон Диего принимает исповедь, хотя и не священник

Законы против роскоши пришлись на руку шпионам – и дону Диего де Эспиносе, младшему алькальду над портом города Севильи. Сегодня он сам на себя не похож – взял в платяной лавке ношеный плащ с алой каймой, истрепанной до бахромы, да шляпу с высокой тульей и свисающими книзу краями. Надвинул на глаза – и нет чиновника, а есть невнятная фигура, столь подобная тем из посетителей веселого заведения, кому приходится прятаться от людской молвы.

Разумеется, на встречу с одним неизвестным явился другой. Толкнул плечом, извинился за неловкость…

– Одними извинениями вы не отделаетесь!

– Вы желаете поединка? – От громких голосов прохожие брызжут в стороны. Это опасно. По голосу могут и узнать. Разве хрипотцы добавить…

– Нет, я желаю немного вина. И, пожалуй, сыра. И не овечьего, от которого в этих местах не продохнуть! Вино за ваш счет, разумеется.

– А ведь вы правы. Время идет к сиесте, а жару лучше всего пережить под землей. Там, в прохладе, чего нам только не подадут!

– Но узнавать блюда нам придется по вкусу и запаху. А вот и удобное местечко…

– Отлично. Навестим.

Что ж, вся улица слышала, как двое чуть не сошлись в смертельной схватке, а потом решили запить ссору. Нередко так начинается дружба.

Впрочем, за дверью пусто и гулко.

– Бывают подвалы пыточные, а этот – разговорный. Хозяин прошел со мной три десятка абордажей, жены нет, слугам он дал выходной. Мы можем говорить. Собственно, говорить буду я… Все прочее – дело ваше.

Таинственный незнакомец зашвырнул шляпу в угол, обнажив шевелюру – соль с красным перцем. Скинул плащ, обнажив вышитый на колете с «гусиной грудью» знак ордена Калатравы.

– Да, я тот, кто некогда получил метку от вашего друга и наставника, – сообщил, – а потом перебежал вам дорогу перед купцом-самоподжигателем. Впрочем, два года назад я занимался совсем иным делом, а потому о былом – хватит. Теперь же… Теперь меня травят, как волка. Видите ли, я провел некоторое расследование. Искал серебро…

– …а нашел ячмень?

– Серебро тоже. И, видимо, собственную смерть. Впрочем, что это я расклеился… Всегда знал, что в постели не умру. Так почему не на этой неделе? Севилья прогнила, довериться мне некому, у вас же репутация Цербера. Потому я и здесь… В общем, я намерен морочить голову убийцам так долго, сколько смогу. Ваша цель – передать бумаги с плодами моих трудов адмиралу Исаси. Он должен прийти недели через две, если повезет с ветром.. Столько я не пробегаю. Потому – оставляю дело на вас и вашу совесть. Если вы честный слуга короля, вы исполните свой долг. На большее рассчитывать не смею, да, в общем, и не имею в том нужды.

– А что там, в бумагах?

– Ничего особенного. Нанесение ущерба флоту, почище французских пушек. Еще контрабанда, торговля с врагом и прочие мелочи.

– Позволите взглянуть?

– Пожалуйста. Имеете право знать, за что будете рисковать шкурой.

Прерывистый свет свечи вырывает с бумаги имена и дела, по коим должно воздаться. Провоз неучтенных слитков из Перу… Вице-король… Португалия… Печатный пресс в известном месте… Избыток лошадей, кажущийся благодаря суете в порту, подложный в бумагах. Ячмень, уходящий через английские руки кормить кавалерию мятежников. То-то суда частят – им плавать вовсе не далеко: до Лиссабона и обратно! При этом у мошенников чистые книги – благодаря сговорчивости офицера галерной эскадры. Офицера с очень знакомой фамилией.

Дон Антонио де Теруан. Один раз хотел убить. Другой – выручил. Брат жены друга, и не только… Увы, лист из дела не вырвешь, а королевский комиссар адмирал Исаси не будет различать между жадным дураком и искренним изменником. Взять бумаги и не давать им хода – нельзя. Предательство – иудин грех. Так что, отказать? Рыцаря убьют, бумаги снимут с тела… Пока – с языка сыплются окатистые слова, не завершающиеся ни отказом, ни обещанием.

– Понимаю, почему вы выбрали меня. Кажется, мы вышли к одному и тому же месту с разных сторон.

Темная фигура напротив кивает.

– Жаль, до конца доберется один. Первая мишень – я. Постараюсь, пока жив, оставаться и единственной. Но, когда при мне не обнаружат бумаг, вам припомнят эту встречу. Так беретесь?

Взгляд Диего шарит по столу. Вино в глиняных стаканах, душистый пшеничный хлеб, вяленая рыбина… Пламя свечи, раздувшееся огненным шаром благодаря темноте, или? Алькальд уже решил, но продолжает рассматривать пламя. Губы движутся. Очередной псалом – тому, к кому, иначе как в молитве Господней, обращаются редко. К безжалостному, который собственного сына заставил испить чашу земных страданий. Правая рука сжимает эфес меча.

Зато рыцарь – улыбается, глядя на сидящего перед ним мальчишку. У парня чуть руки не трясутся! Что ж, теперь он их потрет… или умоет. Одно хорошо: гончую колотит не от страха!

– Итак, дон алькальд?

Мальчишки больше нет. Молодой судья поднимает стакан с молодой кислятиной, делает длинный глоток.

– Я, как и вы, не люблю неоконченных дел.

Стакан – об пол, вдребезги. Плещут черные, как старая кровь, капли… Договор скреплен, говорить больше не о чем. Двое молча едят хлеб с рыбой, запивают вином, вот и все, даже сыра не нашлось. Два человека, едва познакомившись, прощаются навсегда. Видел бы их лица иной Диего – Веласкес, начинавший как живописец подвальчиков-бодегонов, вряд ли упустил бы типажи. Какая была бы картина! Один – уходит во тьму, другой – всплывает из глубин ему навстречу… Увы, их видит только прохладная кладка подвальных стен.

У двоих начинается разговор ни о чем, удовольствие, которое старший себе позволяет, как последнее желание перед казнью. Младшему попросту интересно. Чтобы не ерзать от нетерпения, занял руки – крошит хлеб в вино. Старший откинулся на спинку стула, разбросал ноги поудобней. Смакует разговор, как выдержанное амонтильядо. Мелькают слова.

– Ах, вот оно что… Лишнее серебро идет в балласте?

– Да. Видимо, слитки…

– Я упросил кое-кого в универе… проба точно как в твердом песо…

– Значит, ячмень, что они берут для лошадей, идет мятежникам?

– Точно. И парусное полотно… Не английское! Я разбираюсь в тканях, поверьте. Но я, дурак, думал – Брабант.

– Нет, малость северней…

Улыбки – только в самих словах. Голоса спокойны. Разве Диего отъедает окончания. Астуриец!

Время вышло. Остается – прищурившись, выйти на безжалостный свет, что саваном укутывает город в последние полчаса сиесты. Чем меньше глаз, тем лучше. Над пустыми улицами – громкий шепот. Не для товарища, с которым на деле уже расстались:

– Вы очень помогли моему расследованию, молодой человек. Из вас выйдет толк… Прощайте.

– Честь имею, сударь.

Рыцарь не видит, как дон Диего де Эспиноса портит его игру. Не то что шляпой махнул, не шею утрудил – спину согнул в поклоне. Не перед дамой! Доселе такой диковинки Севилье видеть не приходилось. А еще поясной поклон важному человеку обычно отвешивают так, чтоб тот заметил, никак не в спину. И вездесущие глаза города это замечают…

Судебное присутствие портового района живет прежней жизнью, изрядно, впрочем, сдобренной суетой вокруг прибывшего наконец флота Терра Фирме. Беготня не прекращается даже в потемках! Вот дон Хорхе разносит оплошавшего альгвазила: бедняга пропустил в галерные доки карету. А потом еще и выпустил!

– Она же не грузовая…

– Улицу перегораживает не хуже. Эй, Санчо! Смотри, чтоб твои молодцы так же не оплошали.

– Мои – ученые, – ворчит Эррера. – Диего, сегодня тренировки не будет. С ног валюсь.

– Жаль, – откликается Терновник, а сам зевает. Да так заразительно, что половина присутствия немедля следует примеру. Санчо – тоже. Так последнюю новость и выложил – прикрывая рот ладонью.

– Помнишь того типа, что тебя едва не подколол в самом начале карьеры? Нашли его сегодня ночью. Убит. Две пули, шесть ударов шпагой, один в лицо. И четыре трупа вокруг. Я позаботился узнать, как звали при жизни эти тела, и знаешь что? Севилья потеряла лучших эспадачинов. Представляешь, как нам тогда повезло?

Диего не отвечает. Протягивает ладонь к свече, словно холодный сухой вечер уже добрался до тонких пальцев, словно зябко ему…

Ужин в Академии! Тут лучшие – Ана де Рибера, среброносная покровительница наук и искусств, тоже. Как без нее обойтись? К тому же низкий стол для дам все равно предусмотрен.

Ана рассматривает Диего. В последний раз… Или нет? Следует решить, остаются ли у нее шансы, или пусть ее светило не достается никому!

Приложила руку ко лбу.

– Вам дурно, моя сеньора?

– Нет.

Тут и всплыл в памяти рассказ брата – как Диего бегает по ночам. Антонио не было дома, зато родителям слуги донесли, что к дону Хорхе опять приходил осведомитель. И что в отблеске факела сквозь прореху исколотого плаща было видно школярскую мантию цвета майской травы!

Это значит – у нее, Аны, шансов нет. Как и у прочих женщин Севильи, кроме северянки, про помолвку с которой Диего поет который год! На самом деле она здесь, в городе. Закон порта скрывается в ее доме после боев, и, пока донья-колокольня чинит пробитую одежду, поэт сочиняет сонеты… только к утру не успевает переписать набело. Может, она ему вообще не невеста, а жена! У астурийцев такое случается: тащат в церковь двух крохотулек, венчают… А потом только объявляют, что брак состоялся. Вот они, пресловутые два года Руфины де Теруан! Срок до свадьбы. А то и просто до первой ночи с венчанным во младенчестве мужем.

А Диего… До отвращения верен, до отчаяния влюблен. И на невесту очень похож. Будто они женаты не один год. Возможно, так и есть…

Что ж, да сбудется месть! Лучшая, сладчайшая расплата за молчание. Пусть гадина живет. Но вся Испания узнает, что свой последний и лучший сонет дона Диего де Эспиносы был посвящен Ане де Теруан. А мужу… мужу она что-нибудь в уши напоет. Придумать времени хватит.

Бумага выплывет не сразу после смерти поэта. Которая случится… сегодня! Не прямо сейчас: яд действует медленно, и это хорошо. Любимое лицо должно остаться в памяти не перекореженное мукой.

Ана улыбается, поднимается с подушек. У нее небольшой разговор к поэту, что увлечен разговором с соседом справа. Никто не смотрит… Итальянский порошок без следа растворился в бокале. Дело сделано! Теперь можно и поговорить. Неважно, о чем. Просто – насмотреться на всю оставшуюся жизнь в угольные бездны глаз.

– Я все собиралась спросить… Почему вы не пишете прозу?

Диего задумался. Надолго. На мгновение стало страшно – вдруг яд слишком силен, и любимый рухнет прямо сейчас? При ней! Она этого не перенесет! Но с милого лба уходит вертикальная черточка, изредка рисующаяся при напряженном раздумье.

– Простите, что долго молчал. Вы задали хороший вопрос, из тех, что сам себе я загадать не догадался. Мне самому был интересен ответ! А он таков: оттого, что не чувствую сопротивления слова, его нежелания принять назначенную мной форму. Кстати, потому мне и скучны Кеведины стишки. В них нет борьбы, а значит, нет и жизни…

Диего слегка улыбается. Теперь он не сонный, не усталый, не едкий – как обычно в Академии. Напоследок шелуха слетела, и осталась лишь грусть пополам со светлой иронией. Таким он и останется в ее памяти – навсегда!

Запасной желудок, ловчайшая пасть – угрюмо шагает рядом. Настроение – в унисон покровителю. Что за день! Всех словно подменили. Чего стоит донья де Рибера, запросто бегающая между столами, успевая улыбнуться каждому, но норовящая заболтать его, Диего, до смерти. Хотя обычно блюдет достоинство так, что зубы сводит. Зато балабол-объедала заткнулся…

Ага, живот поглаживает. И это не жесты довольного плотной трапезой человека.

– Что с тобой? Может, свести к знакомому врачу? Из тех, что у меня астрономию слушали. По старой памяти – не уморят.

– Не стоит.

– Право, на тебе лица нет!

– Ну уж и нет… Поверьте, дон Дьего – если б я хотел, давно б засунул в глотку палец. Лучшее лекарство от переедания, надежней не придумано. Но по мне, так лучше брюхо полное и больное, чем пустое и здоровое.

Диего поднял бровь.

– Правда, ничего страшного…

– Тогда до завтра. Если станет хуже, вспомни, что моего знакомого насмерть залечивать никто не будет. Чревато.

– Точно… Но я уж лучше потерплю.

Наутро – разлившийся по небу багрец отражается в камнях мостовой – возле университетских ворот молодого преподавателя перехватил человек, несмотря на палящее солнце кутающийся в плащ.

– Милостивый сеньор!

– Чего вы хотите, сударь? – Сударь явный пикаро, но это не повод хамить.

– Вы, верно, еще не знаете… Наш общий приятель помер поутру от желудочных колик, да примет Господь его прожорливую душу.

– Так.

В животе – тяжесть. Рыцарь продержался месяц, алькальду Эспиносе нужно выстоять еще три дня. Но он уже мишень…

– Вижу, сеньора это не удивляет?

– Нисколько. Мы не вечны, и пусть наш общий знакомый ушел рановато… Вы к чему?

Пикаро глубоко вдохнул, словно нырнуть собрался.

– Готов занять вакансию. За шестнадцать реалов в месяц и благородное обращение берусь ловко принять в себя любую назначенную милостивому сеньору пищу.

– Шестнадцать реалов – это вдвое от солдатского!

– Точно. Так я рискую брюхом, а раны в живот самые поганые, спросите любого ветерана. Мало что помрешь, так намучишься.

– Весомый аргумент. Уговорились.

Десяток шагов – а навстречу старый знакомый. Который не замечает дружеского приветствия, но сжимает эфес шпаги так, что пальцы побелели.

– Антонио! У тебя неприятности?

У него точно неприятности. И ведь придется дурака вытаскивать, ради сестры. Нужно предупредить – сразу после передачи бумаг, пристроить на корабль, скажем, в Англию… Додумать Диего не успевает. В лицо бьет перчатка из тяжелой кожи. Больно.

– Вы негодяй, недостойный жизни на этой земле. Я утверждаю, что вы лжец, изменник и еретик, и готов отстоять свои слова с оружием в руках.

– Я вовсе не собираюсь с тобой драться. По крайней мере, сейчас. Ты пьян или безумен.

– Ну а я собираюсь! И если ты не вынешь свой вертел, зарежу, как барана!

Диего оглянулся. Вокруг собирается толпа, отовсюду несется легкий на подъем школярский люд. Деваться некуда, слава труса для уличного судьи – смерть. Господи, небо-то какое… Впрочем, лейтенант королевских галер обречен. Быть может, он уже знает? Предпочитает смерть – изгнанию, желает расквитаться с законником, сломавшим жизнь? Быть по сему!

– Господа профессура, почтенные студенты! – объявил Диего. – Будьте свидетелями – я подвергся нападению, а потому принужден защититься…

Приятели Антонио переглядываются. Кажется, они собирались навалиться втроем на одного… Что ж, не то место, не то время. Теперь им остается только следить за поединком. Который неожиданно затянулся.

– И где твое хваленое мастерство? Как перед честными женщинами хвост распускать, ты хорош. А в темном переулке – жив благодаря помощи галерных офицеров!

Антонио говорит, теряет дыхание. Еще неплохо бы заставить его побегать. Как севильский тореро быка. Он ведь сильней, гораздо сильней, потому и запыхается первым.

– Что молчишь? Сейчас ты у меня попляшешь, как тот рисовальщик кругов у Кеведо! Только я тебя не прощу. Я жажду крови! Речь-то о чести, а не о силе удара в профиль!

Диего тоже желает крови. Немного, в самый раз, чтоб страх и боль заставили противника свалиться, и, быть может, выслушать. Берет измором. Отвел клинок от горящего гневом лица, согнул руку в локте и опустил к середине груди – чтоб меньше устала в долгом бою.

Кажется, Антонио не понимает, что такое диестро, пусть и начинающий. Дразнит… Через слово поминает «удар в профиль», поминая забавную сценку из «Похождений пройдохи Паблоса», в которой мерзейший Франсиско Кеведо высмеял геометрическую школу фехтования. Ему, верно, больше нравится стиль кабацкой драки: рази куда попало!

Вокруг – кольцо из людей, наполовину враги, наполовину друзья, все ждут развязки. За которой вполне может последовать общее побоище. Краем глаза Диего видит – хотя все внимание на лице противника – галерные сжимают эфесы, студенты шарят в карманах – там может быть все, от стилета до ручной мортирки, хотя обычны навахи и шпаги. [22]22
  Да, читатель, в университетской мантии хватало простора на карман, в который влезает шпага, подчас и большая, боевая, а не дуэльная.


[Закрыть]

Увы, натренированы могут быть не только мышцы. Холодный разум диестро оценил силу противника и не счел возможным удержаться. Ноги делают шаг, вооруженная рука резко выпрямляется…

– Ола! – дружный выдох за спиной. Скрежет полуобнаженных мечей впереди. Славный порыв – спасти товарища, пусть и наперекор правилам чести. Только… спасать некого!

Будь это не площадная дуэль, будь у Диего в руке не смертоносец из Толедо, а учебная шпага-негритянка с помпоном вместо острия, Антонио потер бы ребра, поморщился да отправился домой лечить ушиб. А так…

Диего изучил анатомию и как фехтовальщик, и как судья, которому следует иногда надзирать за пыткой, посматривать, чтоб палач не угробил подследственного, а то и свидетеля. Знает, даже слишком хорошо, что натворила острая сталь. Тяжелое лезвие ударило в ребро, не между, но разница вышла только хуже. Клинок разорвал кость, острые осколки, как лезвия «волчьей метлы», располосовали легкое. Меч пробил тело насквозь.

Да, уже тело. Нечто, похожее на восковую куклу для анатомирования с удивительно знакомыми чертами лица. Убивать Диего доводилось не раз и не десяток, но наколоть, как бабочку, на гибкую сталь меча человека знакомого – впервые… А за спиной – восторг! Восторг, который невольно захватывает и победителя, и даже недавних товарищей убитого.

– Удар в профиль! – ахает голос, что никак не сдаст небесную механику. – Профессор, а ведь вы только что, вместе с офицеришкой, «пройдоху Паблоса» насмерть прихлопнули!

– Точно! Кто его теперь читать-то будет?

– Качать профессора!

В голосе Диего сквозит растерянность.

– Я лиценциат… И вообще меня надлежит арестовать.

– Тут юрисдикция университета! А если ректор подпишет приказ против тебя… Так мы его в реку, а на место ректора тебя и выберем!

– Самозащита, все видели!

– Качать лиценциата!

Меч снова поднят.

– Сперва убейте.

А в душе… ликование. И стыд за собственные чувства, который понемногу уходит под веселые выкрики.

– Фу! Диего, и тебе не стыдно в учеников указкой тыкать?

– Все тот же недотрога!

Кто недовольно хмурится, кто хохочет – и хлопает по спине соседа, и тот тоже заливается смехом. А отсмеявшись, начинает тормошить убийцу.

– Так ты что, грешишь с сестрой этого бедолаги?

– А почему брат, а не муж? Как-то неправильно…

– Сеньоры, я опаздываю на диспут!

Как будто теперь он может проиграть в словах сердца, уже выигранные быстрым металлом! Так и пройдет защита тезиса: каждое слово аудитория встретит радостным ревом. Оппонента просто не будут слушать. Это Севилья! Здесь помнят дона Луиса Нарваэса-и-Пачеко, а мантия дружна с мечом, как нигде более. Диего будет счастлив и на радостях не заметит легкого свечения воздуха по левую руку от себя…

Руфина сидит за шитьем, наставляет зеленой мантии рукава. Пригодятся. Ох, и пригодятся. Поднимает взгляд навстречу тихим шагам. Мать. Короткая игра в гляделки. Руфина прежде проигрывала. Но не в последние годы.

Бланка садится на постель дочери, руки устало ложатся на колени. Молчит. Когда прежде она выбирала слова для разговора со своей кровинкой?

– Пошла бы, подругу утешила.

– Я? Я не могу…

«Не могу». Раньше дочь и слов-то таких не произносила.

– А если Ана руки на себя наложит?

– Но ведь я… Сама…

– Ана этого не знает. И не узнает еще неделю. Если тебя ненавидеть станет, потом – какая разница? Ты ей нужна сейчас. Что у тебя внутри – твое дело. Ну, еще мое с Хорхе, но больше – ничье. Так что ступай. Я кликну жену Венегаса, пусть проводит.

Собиралась Руфина долго. Может, потому, что прежде ей нравилось наряжаться, чтоб сходить к подруге. А теперь… Что тут вообще можно сказать, когда два человека, которых любит Ана, сцепились насмерть – то ли из-за собственных дел в порту, то ли из-за ее же чести? Которую каждый понимает по-своему.

Такие коллизии любят драматурги. Тот же Лопе де Вега! Только отыграв роль, актер сойдет с подмостков, а их угораздило попасть в «Звезду Севильи» живьем. Да и роли легли странно, будто в труппе не хватало актеров… Одна эта загвоздка сильно изменит благородный финал!

Что ж, тут ничего не поделать, только отыграть небольшую сцену. Наверное, совсем без слов. Дать человеку выплакаться и выговориться. Это-то она может!

Так Руфина думала, пока ее не проводили в покои доньи Аны. Пока не положила руку на плечико неотрывно глядящей в окно подруги. И сразу оказалась в цепких когтях развернувшейся фурии.

– Пришла? – Выдох гнева в глаза. Такой Ану прежде видеть не доводилось. Не человек, кошка бешеная. – Хвастаться будешь, как твой жених ловко да красиво моего брата убил?

Руфина только и смогла, что пролепетать:

– Диего мне не жених…

– Не лги мне! Твою жалкую тайну полгорода знает! И к кому он по ночам бегает с виолой. И кто ему мантию штопает. Небось, и сегодня дырочки зашивала?

Вот как раз сегодня мантия цела… Только говорить этого не стоит. Тем более над ней еще полночи сидеть с иглой.

– Я…

– Вот именно! И у тебя еще хватило наглости прийти в мой дом!

Но руки опустила. Руфина вздохнула. И правда, здесь ей делать уже нечего.

– Я твоя подруга. Как бы дело ни поворачивалось, это так. Помни это. А пришла я, и верно, зря…

Повернулась – и была поймана за разрезной рукав.

– Стой-ка! Подруга, говоришь? Так выбирай! Я или он.

– Что?

– Выбирай. Я теперь же велю принести Святое Писание, и ты на нем поклянешься, что не выйдешь замуж за дона Диего де Эспиносу!

Вот как ей мало надо. Рука поверх шершавого переплета, несколько слов – и опять висит на шее, слезы льет, совсем как в девичестве. Отстранилась. На лице улыбка. Радостная, будто брат воскрес, и не так уж много в ее чувствах игры – той, что последний год заменяла прежнюю искренность. Снова подруга… Даже жаль, что всего на неделю.

Когда Руфина вышла, появился муж. Слушал. Теперь он всегда будет слушать. Говорит, это не вопрос доверия, а самый простой и точный способ знать, что вовсе не отменяет разговора. У мужа и жены уши разные, и слышат очень розно. Кто не верит, может спросить любую замужнюю даму.

– Ну? – спрашивает. Не только про разговор с подругой. Еще и про визит в Академию.

– Не получилось. Невеста его противоядиями поит. Ничего, больше не будет, – сказала Ана. – Я с нее клятву взяла.

Гаспар кивнул. Откуда ему знать, что любое зелье от доньи Бланки не минует Диего. Только теперь попадет к нему через другие руки. Руки спасительницы, перед великодушным сердцем которой его будет терзать вина. Укрепленная тем, что его, неподсудного убийцу, прогонит невеста. Куда он теперь денется?

– Но в Академию больше – ни ногой, – продолжил муж, – Диего я займусь сам. Есть люди… Дороги и переборчивы. Но деньги у меня есть, да и водится он с колдуньей.

Ана побелела.

– Ты что?

Ана молчит. Мысли не приходят. А счастье, купленное родной кровью, уходит.

– Еще один раз, – Ана наконец собралась с мыслями, – иначе Диего на меня подумает. А лучше – два-три. И все.

Муж внимательно посмотрел в глаза. Которые сегодня много плакали – и искренне, и притворно – и немало смеялись, теперь же холодны и спокойны. Ненадолго, конечно. Женщины вообще непостоянны. А уж в невзгодах, так и вовсе…

– Вопрос чести, – цедит Гаспар, – верно. Но ты же будешь видеть… его.

– Буду. Переживу. Это ведь ненадолго.

– Тебе придется с ним говорить. Возможно – принять объяснения. Еще раз повторяю – принять. И не пытаться растерзать на месте.

– Приму. Я буду очень спокойная, муж мой. Ради сына.

Гаспар медленно наклоняет голову. Быть по сему. Отлично! Яд у нее остался. Вот только выпить цикуту доведется вовсе не Диего, которого она предупредит. А от любых убийц со шпагами дон Терновник отобьется!