355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Владимир Михайлов » Тогда придите, и рассудим (Капитан Ульдемир - 2) » Текст книги (страница 9)
Тогда придите, и рассудим (Капитан Ульдемир - 2)
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 02:23

Текст книги "Тогда придите, и рассудим (Капитан Ульдемир - 2)"


Автор книги: Владимир Михайлов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Я не спрашиваю, откуда вам известно о сдерживающем сигнале: знаю, что ваши ученые разрабатывали подобное устройство для нужд нашей обороны, ответил Первый. – Однако вы понимаете далеко не все.

– Нам была изложена, – снисходительно пояснил Верховный Стратег, – лишь основная линия предстоящих оборонительных действий. Их, так сказать, директриса. Продумать остальное – наша, стратегов, задача, и мы, будьте уверены, выполним ее на совесть. Чтобы успокоить вас, чтобы вы действовали без оглядки, могу сказать, что ваша безопасность будет гарантирована. Как только вы дадите нам достаточное количество элемента – кстати сказать, мы немедленно включим в его синтез соответствующую отрасль оборонительной промышленности, а вы знаете, какой мощностью она обладает, инженеры же уверили нас, что понадобится лишь минимальная переналадка промышленных ускорителей, – да, как только мы получим элемент, мы сразу же начиним им, кроме тех средств доставки, о которых говорил го-мар Первый, еще и ракеты второй ступени.

– Заатмосферные? Но какой в этом смысл?

– Великий, собрат мой, великий. Эти ракеты мы используем еще до начала основной атаки именно для того, чтобы вывести из строя бомбоносцы врага. Они, как известно, могут автоматически перейти в атаку и предпринять действия по собственной защите только в случае, если охотники – или другие снаряды – приближаются к ним на расстояние хоть на метр меньше установленного договорами о безопасности. И, так же как при атаке на планету, наши маленькие ракеты, начиненные новым веществом, взорвутся, еще не достигнув этого предела и таким образом не дав бомбоносцам возможность что-то предпринять. Вы сами понимаете, что взрыв таких зарядов на якобы безопасном расстоянии выведет из строя все их машины. Попросту расколет их на куски. И висящая над нами опасность наконец-то перестанет существовать!

– Это можно было бы только приветствовать...

– После чего мы сможем с чистой совестью поднять с планеты наш десант, а перед ним пустить те самые средства доставки, о которых уже говорил го-мар Первый; таким образом, мы создадим условия для успешного десантирования.

– Очень хорошо, – сказал Первый Гласный. – Просто блестяще. Я думаю, Стратегическая служба немедленно займется детальной разработкой этого варианта.

Великий Питон откашлялся; голос его чуть дрожал, когда он сказал:

– Вы нарисовали убедительную и логичную картину, го-мар... Конечно, все это будет связано с немалым количеством жертв с обеих сторон... на фоне которых наши двадцать или сорок физиков покажутся совсем ничтожной потерей... Но все же мне трудно было бы примириться с подобной мыслью, если бы не сознание того, что принимаемые нами меры вызнаны происходящими на планете Врага ужасами, о которых мы все наслышаны... и если бы не то, что это будет последняя война в истории наших планет и что жертвы эти будут – последними жертвами...

Пауза наступила после слов старика; по лицам политиков и стратегов, словно легкая, рябь на воде, промелькнули улыбки, Верховный Стратег сказал:

– Да, разумеется, го-мар. Мы все на это надеемся. Однако... история учит нас, что подобные надежды чаще всего не оправдываются. Ибо мы, высказывая их, не принимаем во внимание неописуемого, сверхчеловеческого коварства наших исконных Врагов.

– При чем Тут коварство, – не понял Питон, – если они, как я понял, будут разбиты наголову?"

– Разбиты они будут, безусловно. Расшатанное внутренними неурядицами и осложнениями, их общество не сможет оказать сколько-нибудь значительного сопротивления нашим десантам. Но вы ведь не думаете, го-мар, что мы собираемся уничтожить всю жизнь на их планете? (Ученый испуганно дернул головой.) Мы тоже так не думаем. Жизнь сохранится. Сохранится, хотя и будет несколько нарушена их экономика, сохранится их Круглый Стол – хотя в нем и произойдут, разумеется некоторые изменения; им придется забыть о своих амбициях и обратиться к нам за помощью для восстановления разрушенного и для дальнейшего развития. Мы, разумеется, помощь эту окажем – из чисто гуманных соображений, памятуя, что семьдесят с лишним лет назад они подобным же образом поступили по отношению к нам: тогда им удалось каким-то способом возобладать над нами в вопросах обороны... Мы не освещаем этого в школьных учебниках истории, но впечатления вашего детства, го-мар, должны быть связаны с этим, да и каждого или почти каждого из нас. Да, мы поможем им восстановить хозяйство. Так что же вы думаете, как только их промышленность снова наберет обороты, они не вспомнят о реванше? Не станут развивать оборонные отрасли? Вооружать Стратегическую службу? Станут, го-мар, и еще как! Так что пройдет несколько десятилетий, и вопрос "кто кого" будет стоять так же принципиально, как сегодня. Другое дело, что и мы постараемся не потерять времени даром, так что сразу же после заключения мира вам, го-мар, придется бросить еще больше сил на развитие оборонительной науки.

– Однако, го-мар, – нерешительно, почти испуганно проговорил Питон, наверное, я чего-то не понимаю... Зачем же позволять им восстанавливать Стратегическую службу, оборонительную промышленность и все прочее? Ведь в наших силах будет не допустить этого раз и навсегда!

– Может быть, теоретически это и возможно, мой ученый собрат, – ответил Верховный Стратег, – однако практически здесь возникло бы множество трудностей. Никто в наши дни не в состоянии провести грань между промышленностью мирной и оборонительной, между предприятиями, работающими на мирный рынок – и на стратегию. Взять хотя бы ваши институты... Но дело не только в этом. Мы живем в обществе, го-мар, все мы – частицы его. И наше, и их общество наделены определенными функциями, которые мы считаем нормальными. К ним относится и функция обороны. Так неужели кто-нибудь решится настаивать на создании ублюдочного общества, лишенного какой-либо из его нормальных функций? Что это будет за общество? Мне не хотелось бы жить в таком, да и никому из нас, я думаю, тоже... Нет, наше общество вполне нас устраивает, и мы не собираемся менять в нем ничего. Вот почему они будут снова вооружаться, и вот почему мы всегда будем готовы к очередному акту самозащиты, как готовимся к нему сейчас. Вы поняли меня, го-мар?

Наверное, старик понял. Потому что можно было бы сказать и проще: если это последняя война, то что после нее станем делать мы, стратеги? Не захотят ли вечно недовольные налогоплательщики и пакостная пресса вообще обойтись без нас под тем предлогом, что мы требуем слишком много денег, а практической надобности в нашем существовании уже не будет? Нет, мы не собираемся допустить ничего подобного, потому что нам нравится наше занятие и еще потому, что без нас нарушится, равновесие сил, регулирующих ход общественных процессов, и чем это может кончиться – никто предсказать не в состоянии... Наверное, старик понял; во всяком случае он больше ничего говорить не стал, лишь кивнул несколько раз и стал смотреть в стол.

И тут вскочил Форама. Его тут не должно было быть, лишь недосмотром тех, кому надлежало, можно объяснить, что его вместе с Цоцонго не вывели своевременно и не вернули в приятное уединение, или же в новую лабораторию, или еще куда-нибудь, куда было бы сочтено полезным. Но они остались и слышали то, что им слышать никак не полагалось; но вместо того чтобы, сознавая свой грех, примириться с судьбой, какая после этого могла их постигнуть, Форама выскочил из-за прикрывавшей его колонны и осмелился заговорить.

– Го-мары! – не сказал, а почти выкрикнул он, хотя рассудок подсказывая ему, что лучше было бы говорить спокойно и уверенно; ничего он не смог с собой поделать, помешал глубоко запрятанный обычно темперамент. – Го-мары, неужели не ясно?.. Все это строится на песке – нет ведь уверенности, что элементы поведут себя строго заданным образом, что природа не несет нам никаких новых неожиданностей. А главное – раз в жизни, да что в жизни раз в истории, может быть, нам представляется возможность, не возможность – необходимость круто повернуть руль, направить историю в ином, лучшем направлении, а мы – а мы пренебрегаем такой возможностью и собираемся идти на громадный риск ради того только, чтобы все осталось по-старому... Го-мары, неужели нельзя опомниться, неужели нельзя...

Он запнулся, наткнувшись на взгляды – испуганные, недоумевающие, неприязненные, холодные; все глядели не на него, а мимо или сквозь – и все же взгляды эти жалили его. Он умолк, но упрямо стоял, словно готов был ждать ответа до самого конца; стоял, внутренне сам не понимая, что это его вдруг занесло, ужасаясь – не капитан Ульдемир лучше знал, что сейчас надо делать.

– Почему вы здесь, мар Форама? – негромко, как всегда, спросил Первый Гласный. – Вам придется, полагаю, дать исчерпывающий ответ на этот вопрос несколько позже... (Великий Вещий разгневанно оглянулся; к нему уже спешил подчиненный, другие наверняка ждали за дверью.) Занимайтесь своим делом, мар. На прощанье скажу вам: в политике безумные идеи не нужны. Они вредны. Они враждебны. И не знаю, перевесят ли ваши научные заслуги всю тяжесть того, что вы позволили себе только что.

"Высший Круг, – подумал Форама, – вот как решаются здесь дела. Иная логика, система ценностей, иерархия целей – все иное!"

Он оглянулся. От двери уже приближались. Надо было что-то сделать. Неожиданное. Что-то придумать. "Ну, капитан! – прикрикнул он сам на себя. – Думай! Быстро! Как в полете!"

– Го-мар Первый! – сказал Форама сдержанно, и это заставило головы снова повернуться к нему – именно уверенная сдержанность голоса. – Перед тем, как выйти, разрешите заметить, что есть способ значительно сократить и ускорить ход намеченных вами экспериментов.

Первый Гласный взглянул на него – на этот раз уже не враждебно, хотя до дружелюбия было еще далеко.

– Только самую суть, пожалуйста.

– Из элементов, синтез которых предполагается в процессе экспериментов, три номера были уже созданы нами в ходе подготовки к основным работам. Созданы в количестве, позволяющем использовать их нужным образом... Форама положил, как бы между прочим, ладонь на плечо коллеги. – Они хранились в институте, в крайне надежных контейнерах, в мощных сейфах, в скальном основании. Если до сих пор не поступало сообщений о повторных взрывах в развалинах института, значит, они еще сохранились...

– Можно ли добраться до них?

– Разрешите мне проникнуть туда и убедиться.

– Не рискованно ли? – Произнося это, Первый смотрел не на Фораму, а на Великого Вещего; тот еле заметно пожал плечами.

– Однако другой возможности нет. Дело в том, что я – единственный оставшийся в живых, на чей биошифр настроены замки. Конечно, доступ туда затруднен, но я в прекрасном состоянии, и если мне дадут нескольких человек в помощь...

– Безусловно, – усмехнулся Великий Вещий.

– Ваше мнение? – обратился Первый к Питону.

– Да-да, – сказал тот, – конечно... – Он упорно смотрел в стол. – Риск, конечно, велик, но и польза...

– Какой выигрыш во времени могут дать эти элементы?

– Дня два, может быть, три.

– Очень ценно. Мар Форама, мы благодарны вам за инициативу. Будем ждать известий о вашем успехе. Идите.

Неизвестно, в какой миг приблизившиеся двое уже стояли за спиной Форамы.

– Можно идти, – сказал один из них почти беззвучно и снова вхолостую задвигал челюстью, растирая жвачку.

Форама непринужденно кивнул, Цоцонго встал наконец с диванчика и остановился рядом с ним.

– Я тебе понадоблюсь там?

– Нет... – и почти беззвучно: – Рыцарь...

Цоцонго усмехнулся углом рта, кивнул и первым вышел в зеркальный холл. Форама, идя за ним, мельком глянул на многочисленных Форам, кинувшихся на него из зеркал, и безмятежно засвистел песенку. "Как приятно, насвистывал он, – в теплый солнечный день быть вдвоем с красивой и доброй светловолосой девушкой на пустынном морском берегу, где лишь ветер коснется нас – но он никому, никому не расскажет..."

А в комнате, из которой они вышли, совещание продолжалось. Первый Гласный давал указания Великому Питону:

– Поскольку Круг, видимо, согласится с предложенным здесь образом действий по активной обороне, немедленно займитесь отбором персонала для экспериментов и их инструктированием. Берите их из разных мест и так, чтобы обо всем, связанном с экспериментами, у них не было ни малейшего представления или догадки. Кодовое название операции установим – "Чистое небо". Никакого самостоятельного обмена информацией между группами только через вас. Мы, со своей стороны, обеспечиваем сорок пенсий второго ранга семьям погибших физиков, сорок посмертных дипломов Спасителей Нации – с обнародованием после одержания победы – и сорок памятников; однако тут мы еще подумаем – памятник, возможно, воздвигнем групповой – тоже после победы, разумеется. У вас есть вопросы? У кого есть вопросы?

– Го-мар, – сказал Великий Вещий. – Полагаю, что в целях соблюдения секретности этих сорок человек, как и всех прочих, кто будет связан с проектом, и этих двоих, если они уцелеют, – он бегло глянул в сторону двери, – следовало бы немедленно перевести на охранительный режим.

– Только сделайте это как можно деликатнее. Ваши люди порой забывают о необходимости соблюдения покоя... Чтобы ни у кого не возникло тяжкого впечатления и чтобы сами эти лица не утратили рабочего настроения.

– Нет, – сказал Вещий, – рабочего настроения они не утратят, это мы обеспечим. Система поощрения и прочее.

– Хорошо. Последнее: никакой информации в широкую сеть. Наоборот. Мы срочно пошлем на их планету делегацию для переговоров по каким-нибудь актуальным проблемам межпланетной торговли. Представительную и многочисленную делегацию с видным деятелем во главе – на уровне, скажем, третьей ступени. Об этом дадим самую широкую информацию по всем каналам.

– Еще два десятка пенсий, – негромко сказал кто-то из политиков, кажется – Главный Финансист, и эти слова как-то четко вписались в неожиданную паузу, так что их услышали все.

– Победа, – сказал Первый спокойно, – требует жертв. Именно они остаются в памяти истории и потомков. А кто помнит о бескровных победах? Да и бывают ли такие вообще?

5

Кабинка уличного сообщения равномерно плыла по заданному маршруту, а маленькая лодка с наблюдателями все так же неотступно следовала за ней, негромко жужжа антигравом, а Мин Алика, хрупкая, большеглазая женщина, находилась уже далеко от того места, где, как наблюдатели полагали, она сейчас обретается. Как и в какой момент удалось ей ускользнуть из кабины, да еще так, что никто этого не заметил, – ни один не взялся бы объяснить, потому что для такого объяснения следовало бы признать вещи не менее неожиданные для большинства спокойно мыслящих, чем, скажем, такое изменение свойств пространства, о котором совсем уже догадался Форама. Ускользнула; для простоты можно предположить, что она в момент, когда кабина, закончив спуск по этажам, на миг замерла, чтобы в следующую секунду начать движение по горизонтальному руслу, ведущему к магистрали, что в этот момент Мин Алика с неожиданной для хрупкой женщины силой раздвинула дверцы, протиснулась между створок и ступила на узкую – едва устоять – бетонную ступеньку, прижалась грудью к стене, а когда кабинка перешла на ленту горизонтального потока – женщина осторожно сделала несколько шагов по выступу и (сзади и сверху слышался уже негромкий рокот других набегающих кабин, был час пик, люди ехали на работу) нырнула, отворив железную дверцу, в узкий ход, предназначенный для наладчиков домашних транспортных каналов. Отсюда можно было выбраться по узким и пустынным коридорчикам – она знала это, хотя ни разу здесь не бывала и никаких планов или схем не видала, – в единственный в блоке подъезд для пешеходов, где, как Алика рассчитывала, никто ее не поджидал, а если бы и так – она нашла бы способ уклониться от-встречи. Оказавшись на улице. Мин Алика быстро и не оглядываясь прошла те две сотни метров, что отделяли ее от перехода на нижний транспортный ярус нерегулярных сообщений. Минуты две здесь пришлось обождать поезда; пассажиров в этот час было мало, время нерегулярных поездок еще не наступило, – проехала две остановки, вышла, перешла, не поднимаясь на поверхность, на линию индивидуальных кабин свободного движения. Там была очередь, и пришлось подождать около пятнадцати минут. Наконец она села, сунула в кассу кабинки монету (можно было и просто задать номер своей карточки, но не стоило оставлять следов, излишним было бы – выказывать пренебрежение к принятым здесь способам скрыться от чересчур пристального внимания) и задала маршрут, поглядывая на светившийся над кассой план маршрутной сети нижнего яруса и нажимая клавиши с нужными номерами. Теперь у нее было с полчаса времени, разыскать ее в кабинке свободного движения, одной из десятков тысяч, практически было невозможно. Прежде всего Мин Алика задумалась: что дальше? Она примерно представляла, как должны развернуться события в ближайшем будущем – если только не вмешается нечто неожиданное. Свою задачу она знала: поддерживать соратника и – иногда – направлять едва заметными движениями, как опытный водитель легкими, как бы самопроизвольными движениями руля заставляет машину как можно меньше отклоняться от прямой. Первой задачей было – получить свободу действий; она не была уверена, справится ли с этим он сам, настолько она его еще не знала. Где находился он сейчас? Ей захотелось его увидеть. Это удалось женщине почти сразу: его рассудок и чувства в эти минуты работали очень интенсивно, уловить их для Мин Алики труда не составляло. Ей не понадобились для этого какие-либо дополнительные средства, вроде того устройства, что было вмонтировано в замочек ее сумочки и служило для превращения в информацию, адресованную ей одной, тех шумов и помех, что сопровождали утреннюю передачу местного вещания. В устройстве этом не было ни грамма металла, не работали в нем и электромагнитные поля, и черная коробочка, какой пользовались вещие, анализатор – помочь им ничем не могла: такое поле анализатором не воспринималось. Итак, Фораму она увидела без помощи сумочки, увидела – и немного успокоилась; однако ей все же следовало быть к нему поближе. Она задала кабинке, новый маршрут, не переставая смотреть и слушать; но обстановка изменилась, и в результате Мин Алике пришлось еще раз задержать кабину на полном разгоне и изменить направление; кабина не обиделась на это, ничего не проворчала и даже не подумала – она была лишь автоматом четвертой категории. События теперь приняли такой оборот, что целых несколько часов Мин Алика могла использовать для собственных дел – если бы такие у нее были. Поразмыслив, она направила кабинку в один из тупиков, какие использовались для стоянок лишнего транспорта в часы слабого движения; здесь можно было находиться, не выходя из кабинки, неопределенно долгое время – опуская лишь монеты в кассу, когда звоночек позвякивал очередной раз.

Эти несколько часов покоя следовало, пожалуй, использовать для занятия, столь высоко оценивавшегося древними: для познания самой себя – что для Мин Алики в настоящем ее положении вовсе не было лишним. Она с немалым интересом познакомилась с собственной биографией, иногда при этом кивая, иногда хмурясь, а порой высоко поднимая брови и усмехаясь. Вот уж действительно лихую жизнь она прожила – при всем ее достаточно еще молодом возрасте успела она воистину немало. "Бедный ты мой Форама, – подумала Мин Алика с улыбкой, – вот уж не обрадовался бы ты, выяснив все подробности! Однако тебе знать их незачем, а если я тебе о них и сообщу, то не сейчас, а когда-нибудь потом, и не здесь, а где-нибудь совсем в других местах..." Порой Мин Алика, анализируя собственное жизнеописание, сама с собой спорила, иногда даже весьма серьезно и непримиримо, как если бы две чужих и достаточно разных женщины ссорились; но разве не так оно и было на самом деле? Однако в конце концов Мин Алика пришла в согласие сама с собой и со всем своим прошлым, которого было не переделать; с настоящим, переделывать которое не было надобности, и с будущим, которое переделывать нельзя было хотя бы потому, что его еще не было.

Покончив с этим, Мин Алика снова вывела кабину на линию и задала маршрут. До намеченной ею конечной точки поездки оставалось еще минуты три-четыре, когда кабина вдруг стала замедлять ход, а потом и вовсе остановилась. Засветилось табло: "Линия перекрыта. Выберите маршрут объезда". Женщина кивнула, не испытав особого удивления. Не раздумывая, она набрала маршрут, согласно которому кабинке следовало вернуться на три перегона назад, там свернуть под прямым углом и ехать дальше. Но когда кабина, мигнув желтым огоньком согласия, готова была уже тронуться, Мин Алика оттянула дверцу и выскочила. Кабинка чуть помедлила, но створка отъехала не настолько, чтобы включить автоматическую отмену маршрута, и узкий ящик скользнул, уносясь по заданному пути.

Так Алика потерялась в очередной раз. Она обождала, пока огонек кабины не скрылся за изгибом туннеля, и пошла вперед, уже не опасаясь, что ее собьют: раз движение перекрыто, значит, здесь не могло быть никакой езды. Пешком пройти надо было примерно с полчаса; видимо, на пути туда, куда она шла, встретятся еще самое малое один, а то и два рубежа перекрытия; однако если там и окажутся люди, то лишь в самом конце пути. Но она свернет раньше.

Она шла по туннелю легкой, непринужденной походкой, помахивая сумочкой, словно прогуливалась по бульвару" когда впереди послышался негромкий рокот, потом сверкнул огонек. Кабинка шла навстречу, судя по звуку, – на предельной скорости. Мин Алика, могла бы попытаться остановить кабину, но решила, что сейчас этого не нужно: все отлично шло само собой. Ей пришлось сжаться, притиснуться к стене туннеля, закрыть глаза даже, чтобы избежать мгновенного головокружения: она ведь была женщиной, какими бы знаниями и каким бы опытом ни обладала, она не терялась в самых серьезных переделках, а вот на чем-то мелком могла и споткнуться... Рокот нарастал, вот он уже расчленился на несколько отдельных звуков: шум роликов на направляющих полосах, свист токосъема по шине, приглушенное жужжание мотора, – налетел, обдав теплым, пахнущим озоном воздухом, промчался – и снова наступили полутьма и тишина. Мин Алика перевела дыхание, открыла глаза. Она не смотрела, конечно, на кабину в миг, когда та проносилась мимо, но и так прекрасно знала, кто в ней находился: не одними же глазами видит человек во всяком случае начиная с определенной ступени очеловеченности... Теперь идти дальше не было смысла, там Форама обошелся без нее, возникали совсем другие ситуации и комбинации. Но и здесь, в туннеле, ей делать было вовсе нечего: туннели время от времени просматриваются службой контроля, зачем привлекать к себе внимание? Туннель – не место для пешеходов... Мин Алика быстро зашагала назад, к тому месту, где движение было перекрыто и где она рассталась с кабинкой: пущенная ею по замкнутому кругу, кабинка должна была через несколько минут снова оказаться в том же месте, и можно будет снова сесть в нее и ехать дальше по делам, которых у Мин Алики еще оставалось великое множество.

Люди пробирались по институтским подземельям, светя себе сильными фонарями и все же налетая на неожиданные углы и ребра вдруг неизвестно откуда взявшихся глыб, обломков стен, провалившихся перекрытий с торчащими когтями арматуры, обрывками кабелей, кусками металла и пластика, еще недавно бывшими мебелью и оборудованием. Коридор этот был знаком Фораме давно, изучен вроде бы как свои пять пальцев – сейчас сориентироваться здесь казалось невозможным, все было не так, ни одной привычной черты, линии, предмета; пройденное расстояние можно было учитывать лишь интуитивно, порой пять пройденных метров могли показаться пятьюдесятью, иногда же – наоборот. Все трое молчали, только изредка шедший впереди Форама произносил: "Осторожно", или: "Внимание!", а если предупреждение запаздывало или не так воспринималось, сзади доносились одно-два слова, высказанных негромко, но экспрессивно, а еще чуть позже подобные же слова, точно эхо, возвращались, отраженные замыкавшей шествие четверкой. Чем дальше, тем идти становилось опаснее и страшнее, люди, видимо, приближались к месту взрыва, обломки в тысячи килограммов весом громоздились один на другом, иногда, как безошибочно определял Форама, в состоянии крайне неустойчивого равновесия; очень хотелось вернуться, но он сам заставлял себя идти вперед: в конце концов, сам он это придумал, и в придумке этой был немалый смысл. Остальные же понемногу отставали, потому что ситуация не казалась им такой, где уместно было бы жертвовать жизнью: то была бы не та жертва, за какие ставят памятник и навечно заносят, а просто придавило бы тебя глыбой, насадив на зубья арматуры, как маринованный грибок на вилку, – вот и вся романтика... Наконец Форама определил, что где-то здесь и надо было начинать поиски нужных ему дверей; он остановился, обернулся и, осветив сопровождающих, проговорил негромко:

– Обождите немного, здесь опасно. Попробую обнюхаться...

Опасно, собственно, было и до этого, и раз уж он специально предупредил, значит, следовало ожидать чего-то особенного. Так оно и было: тут громадный кусок перекрытия, равный по площади целой комнате, лежал на ребре другой внушительной глыбы, словно доска примитивных качелей, и даже покачивался немного. Форама направил на эту комбинацию луч фонаря, чтобы сопровождавшие, что стояли теперь компактной кучкой, убедились: предупреждал он не зря. Миновать препятствие можно было, лишь проползя под ним, пробираться поверху казалось еще более рискованным: там, в проломе, собралось множество обломков поменьше – но каждого из них хватило бы, чтобы раздавить лошадь, – упиравшихся друг в друга, но так ненадежно, что похоже было: стоит хоть чуть-чуть нарушить равновесие качелей – и все хлынет вниз, давя всех и окончательно уже перекрывая проход, Форама постоял, обдумывая; шестеро сопровождавших понемногу подступили вплотную и остановились за спиной, неспокойно дыша, один из них с хрипотцой пробормотал: "Гроб". Лезть Фораме очень не хотелось, но надо было. Ой попросил остальных отойти подальше и опустился на колени. "Эй, – сказал старший, – ты это что?" "Я попробую, – ответил Форама. – Все равно ведь мне пролезть надо, первым или не первым, а вот вам рисковать не обязательно". То ли это так уж убедительно звучало, то ли не очень хотелось им, людям вежливым, спорить с ученым – только возражений не последовало, шестеро медленно переглянулись, насколько позволял полумрак и промолчали. "Если почувствуешь что не так – сразу вылезай назад", сказал старший. "Ясно. А если пролезу – крикну, тогда и вы двинетесь по одному", – пообещал Форама. "Кричи только потише", – посоветовал другой, проведя лучом фонаря по глыбам. "Ага", – согласился Форама. На всякий случай вокруг пояса ему обвязали тонкий, прочный фал – оказался у них с собой, – хотя если бы Фораму там придавило, то вытянуть останки было бы, пожалуй, затруднительно... Форама подождал, пока закрепили узел, лег на живот и пополз, освещая дорогу. О том, что воздвигалось над ним, он старался не думать, чувствовал только, что это и была одна из тех ситуаций, о каких предупреждал его Мастер, – капитана Ульдемира предупреждал, разумеется. Всерьез он сейчас думал лишь о том, как провести вперед руку, как подтянуть ногу, как перенести тело еще на двадцать сантиметров вперед. Так он прополз метра три или чуть больше, но путь этот ему показался немногим короче, чем к центру планеты. В двух местах он едва не застрял, казалось, ни за что ему не пробраться, он и не представлял, что может оказаться таким плоским, а каждое прикосновение спиной к накрывавшей глыбе мгновенно вызывало непроизвольное ощущение громадного давления сверху – словно все начинало сразу же оседать на него, и Форама разевал рот и беззвучно кричал от страха... Вдруг он даже не увидел, но всем телом почувствовал, что давить перестало; он поднял глаза осторожно, как будто движение это могло вызвать обвал. Перекрытие наверху исчезло, кончилось. Форама направил луч фонаря вверх – над ним метрах почти в трех находился потолок, потрескавшийся, но целый, пол тут оказался почти без обломков. Дополз-таки.

На это и рассчитывал он с самого начала, зная, что и опоры, и перекрытия, и стены были здесь намного массивнее, чем во всем остальном здании, обладали многократным запасом прочности. Форама ведь работал в институте с самого начала и даже раньше – при нем здание достраивали и монтировали оборудование... Он стал водить лучом по завалу, видимому теперь с тыла. Отсюда сгрудившиеся обломки выглядели еще грознее. Форама осторожно, стараясь не дергать, захватил узел фала на спине, перевел его на живот, развязал, сделал широкую петлю, накинул на один-из обломков. "Эй! – донеслось словно из дальнего далека. – Как ты там?" Форама склонился к щели, из которой только что вылез, и ему показалось невероятным, что можно было как-то проползти там и что он это сделал. Секунду-другую он колебался, потом сморщился, как от чего-то гадкого, тряхнул пальцами, словно смахивая с них что-то. "Сейчас! – крикнул он сдавленным голосом. – Тут такое место хитрое, сейчас попробую..." "Ты вылезай лучше назад, хрен с ним, – посоветовали с той стороны. – Не то, чего доброго, как таракана..." Форама знал, что увидеть оттуда ничего нельзя: лаз под нависавшей плитой не был прямым, приходилось лавировать между валявшимися обломками того, что стояло раньше на этом этаже и было раздроблено рухнувшей тяжестью. "Ладно, – крикнул он в ответ. – Сейчас попробую..." – и слова эти можно было понимать и толковать, как угодно, как понравится. И сразу же за этим, набрав воздуха побольше, он крикнул пронзительно, отчаянно, безнадежно, бессмысленно: "А-а-а!.." – и умолк резко, словно перехватило горло. И одновременно сделал то, что успел уже придумать за эти секунды, исходя из увиденной обстановки: светя перед собой, коротко разбежался, взлетел в прыжке, – не зря в молодости он занимался спортом, играл в баскетбол даже, – и всеми своими семьюдесятью пятью обрушился на край перекрытия-качели; ощутил, как бетон дрогнул и стал уходить из-под ног; чудом удалось Фораме удержать равновесие, он резко повернулся, взмахнул руками, – луч фонаря метнулся по потолку, – и прыгнул назад. Коснулся пола и побежал, изо всех сил, спасаясь от настигавших, его, глухо, уверенно грохотавших глыб и обломков, что, утратив равновесие, хлынули, как он и предполагал, сверху через пролом, большей частью не сюда, а в ту сторону. Не исключено, что те шестеро услышали крик – для полной убедительности это было бы неплохо, все вместе давало достоверную картину бесславной гибели проштрафившегося наивного ученого.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю