Текст книги "Скорлупа (СИ)"

Автор книги: Владимир Брянцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Annotation

Фрагмент из романа "ДОРОГА В ОДИН КОНЕЦ"

Брянцев Владимир Михайлович

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Брянцев Владимир Михайлович

Скорлупа

Скорлупа

Владимир Брянцев

(Фрагмент из романа "ДОРОГА В ОДИН КОНЕЦ")

При Союзе это бы не напечатали. Спасибо, Володя, за книгу. Читала и плакала. Моё счастье осталось там – под Кандагаром...

Саломия Варфаломеева

Глава 1

ИСХОД Большущий транспортный "ИЛ-76" серой громадиной застыл в дальнем углу берлинского аэродрома Шенефельд. Сотни полторы вояк с разноцветными погонами, развалившись на бетоне под непривычно теплым декабрьским солнцем, наблюдали суету у раскрытого зева грузового отсека самолета. Там группа военных в непривычной форме и без знаков различия затаскивала в нутро транспортника и крепила какие-то ящики с военной маркировкой. Делали все сноровисто, быстро, без окриков и команд – отличительная черта профессионалов своего дела.

Наконец капитан с эмблемами военно-воздушных сил дал команду к погрузке. Мурашиными точками на фоне циклопического силуэта самолета потянулась солдатская братия в разверзшуюся пасть зева, как грешники в преисподнюю. Вадим с Валентином ступили на рыфленную поверхность грузового отсека замыкающими. И сразу же мощные гидроцилиндры потащили тяжеленный люк, все сужая и сужая внешний мир в узкую щелочку, пока не отделили Германию, похоже, навсегда.

Турбины надрывно пропели реквием, и самолет плавно ушел в синь чужого неба, нащупывая для своих пассажиров, волею судеб и случаев согнанных в утробу «ИЛа», путь к их общему многонациональному дому, где у каждого был свой родной дом, в котором ждали, а кого-то, может, уже и нет.

В самолете осмотрелись озабоченно.

– Это же на какую границу нас через Москву везут? Слышал, болтают, комиссованных в Москве снимут, а самолет дальше, вроде, – в Среднюю Азию? – вполголоса бубнил Вадим, обращаясь то ли к Обиходу, то ли к самому себе.

– Наверное, нас тоже в Москве снимут, а на Брест поездом, – как-то неуверенно отвечал озадаченный Валентин.

Контингент в самолете подобрался разношерстный. Больные бросались в глаза сразу. Остальные были какие-то обтрепанные, неухоженные, как бы забившие на все и вся. На сопровождавших, майора и прапорщика, сидевших на двух пухлых чемоданах с личными делами, не обращали никакого внимания. А те иногда покрикивали, скорее, для порядка, когда очень уж перехлестывал матерный гомон. Видно было, что они ждут, не дождутся, как бы сбагрить побыстрее эту кодлу.

Обычно ГСВГ (Группа советских войск в Германии) разтыкивала ежегодные «отбросы» весенне-осенних призывов по стройбатам Сибири и Зауралья, но вот уже третий борт прут в Термез, строить там будут чего, что ли?

Особняком, тихо переговариваясь, сидела возле своих ящиков группа, чувствовалось, не простых служак. Они не вмешивались в суету, лишь иногда презрительно ухмылялись на попытки сопровождающих угомонить то ли солдат, то ли "урок".

В Подмосковье «ИЛ-76» вальяжно осел на промерзший бетон военного аэродрома, и расцепившиеся створки грузового отсека впустили в остатки европейского воздуха зимнее дыхание России. Всех вывели на бетон, только группа в новой форме осталась сидеть на своих ящиках.

Майор открыл один из чемоданов и стал выкрикивать фамилии, перебирая папки. Валентин Обиход, подавшись вперед, ловил каждый выкрик. Ну, вот сейчас, вот сейчас! А Вадим Бут стоял, как столб, чувствуя, как холод промерзшего бетона проникает сквозь подошвы сапог и летние портянки (не успел получить зимние) и понимал, что его личного дела в этом чемодане нет. Да, и дела Обихода, чувствовал, тоже.

Майор захлопнул чемодан, передал его прапорщику, и половина команды поплелась в сторону здания аэродрома. Остальным была дана команда оправиться и быть готовым к погрузке.

«ИЛ» все сосал и сосал керосин в свою ненасытную утробу из жирного туловища очередного «наливника», а мелкий колючий снежок присыпал закляклую на морозе команду избранных или проклятых – это уже кому как угодно.

Самолет догрузили под завязку десантниками Тульской дивизии ВДВ. На фоне этих бравых бойцов сникли острословы разгнузданной «германской» команды и сидели, молча в тряпочку, как освобожденные из плена перед освободителями.

Наконец погрузились. Закрылись створки-люки. Противно засвистели турбины, повышая тональность, и сдвинули громадину с места. Отрыв от бетонки даже не почувствовался, только под ложечкой засосало у Вадима.

Десантники поделились сухим пайком и горячим чаем из термосов. Настроение поднялось, и будущее стало казаться не таким уж горьким. А кто из них что-нибудь знал о своем будущем на ближайшие дни? Может только обособленная группа эта, судьба и выбор каждого индивидуума из которой – убивать или быть убитым.

Все, из оказавшихся на этом транспортном борту на Термез, призывались по советскому «Закону о всеобщей и т.д.». Они были обязаны «защищать с достоинством и честью» Родину-мать, а не то «постигнет кара и всеобщее презрение трудящихся». Тульских десантников и этих – «таинственных» в углу, Родина научила как «защищать». Но Родина столько призывала человеческого материала в армию каждые полгода, что всех научить «защищать с достоинством и честью» не было ни средств, ни сил, да и смысла. Ну, не отпускать же их по домам – этих недостойных или негодных «с достоинством и честью»? Но там, где намечалась хорошая заварушка, всем найдется дело, ну, хотя-бы, в подсобном хозяйстве. Так решали высокие армейские умы и свозили на перековку в Туркестанский и Среднеазиатский военные округа «отходы» из ударных кадровых армий, окопавшихся намертво в Европе после Второй Мировой. А заварушка у южного подбрюшья СССР намечалась немалая.

– Вадим, что все это значит? Почему наши с тобой фамилии не прозвучали? – В голосе Обихода звучала обреченность и неуверенность, хочет ли он уже сейчас услышать правду.

– Не дрейфь, друг. И в Средней Азии есть граница. – Вадим попытался успокоить друга, а скорее всего самого себя.

– А я ей написал, что следующее письмо отправлю через два дня с Бреста.

– Завтра напишешь с Термеза, какая разница.

– В Термез она не приедет. Далеко очень, – уныло делил фразы Обиход.

– А при чем здесь расстояние? – спросил Вадим, раздражаясь.

В этом диалоге с другом Вадим спорил с самим собой. С таким, который чувствовал, понимал и принимал с фатальным спокойствием необратимость последствий этой случайной (или неслучайной?) жизненной метаморфозы. Фаталист, лишенный сантиментов, превращался в жесткого циника и давил Вадима-романтика убийственным аргументом: точка возврата пройдена, распустишь сопли – пропадешь.

– Что расстояние? Любит – приедет, сюда загранпаспорт не нужен. А не приедет – значит, на фиг ты ей. А тогда зачем они нам? Нам зачем?! – Вадим не заметил, как проговорился. Это фаталист брал верх над романтиком.

Валентин ничего не ответил, смотрел отрешенно в одну точку, не мигая. Замолчал и Вадим. Однотонно ныли турбины самолета на десятикилометровой высоте небесной пустоты, а Вадиму казалось, что все они в большущей камере глубокого тюремного подвала и нытье турбин – это иезуитская звуковая пытка им – приговоренным.

10 декабря 1979 года стало той начальной точкой отсчета, с которой началась практическая подготовка к вторжению Советского Союза в Афганистан.

В Туркестанском военном округе был отдан приказ отмобилизовать армию и привести ее в состояние полной боевой готовности. Срок исполнения – 10 дней. В прилегающих к афганской границе военных округах был объявлен сбор. Для Туркестанского и Среднеазиатского военных округов это было самое крупное мобилизационное развертывание за весь послевоенный период.

По повесткам к военкоматам сходились толпы мужчин. За многими резервистами приезжали среди ночи и увозили на сборный пункт. Так в течение нескольких дней было призвано из запаса, одето и вооружено более 50 тысяч солдат, сержантов и офицеров. Они завели находящуюся в резерве на военных складах законсервированную боевую технику и на ней стали подтягиваться к афганской границе.

Резервисты, которые составляли основной костяк спешно создаваемой армии, по закону могли находиться «под ружьем» не более трех месяцев. Среди них было много тучных и неповоротливых, далеко не молодых солдат: многим за сорок лет, а некоторым даже под пятьдесят. Подавляющее их большинство мало что умело делать в армии. Они неохотно подчинялись командам, только и думая, как бы побыстрее вернуться домой к семьям. Заниматься с резервистами было тяжелым испытанием для кадровых офицеров, привыкших к железной дисциплине и беспрекословному повиновению.

На замену резервистам уже с первого дня общей мобилизации стали подтягивать регулярные войска. Отбор солдат согласно разнарядке в разных частях осуществлялся по-разному. В одних отправляли подразделения полностью, в других набирали добровольцев по собственному желанию, в иных – по списку, а где выборочно одних специалистов, ну и, конечно, избавлялись от разгильдяев да завсегдатаев гауптвахт.

Войска собирались почти по всей территории Советского Союза: начиная с самого севера Кольского полуострова и кончая Крымом, а также с Урала и из Западной Сибири. Даже из частей, дислоцированных на территориях соцстран Европы, были сняты и переброшены значительные силы. В частности, несколько танковых полков, которые были выведены с Германии по одностороннему решению СССР о сокращении обычных советских войск в Центральной Европе, были прямиком направлены в Кушку и Термез. Тут, на приграничных пунктах, шло непрерывное переформирование прибывающих войск и формирование новых подразделений. Так всего за две недели декабря 1979 года на границе с Афганистаном была создана новая 40-я армия.

Дремал Вадим, когда мягкий толчок возвратил к действительности – это шасси «ИЛ-76» коснулось посадочной полосы аэропорта Термез, родив облачко синего дыма от резкого контакта шин с бетоном.

«Ну, вот и прибыли. Вот тебе и Западная граница за ночь езды от дома: коровенка на заставе-хуторе и мирный, равнодушный поляк за речушкой-границей, пашущий лошадью полоску земли, – Вадим скривил губы в кислой ухмылке. – Зато здесь есть горы».

Гор, как и моря, он в своей короткой жизни еще не видел. Вадим уже выискивал плюсы в своем новом положении, чтобы хоть как-то пересилить основной минус: Люда к нему сюда, в такую даль, вряд ли приедет, да и на отпуск рассчитывать не приходиться.

– Справа по одному на выход, бегом марш!

«Немецкий этап», выгнав из самолета, оттеснили в сторону, и поникшие воины зябли на сыром ветру, пока сноровисто выгружались десантники и «секретные». Уже совсем околели от мерзкой слякоти, когда, наконец, подошли три «УРАЛа» и была дана команда грузиться группе, в которой были Вадим Бут и Валентин Обиход – бывшие краснопогонные пограничники 105-го берлинского пограничного полка.

За баранками военных грузовиков сидели степенные дядьки лет под сорок в бушлатах без погон и в шапках со звездочками времен Отечественной войны. Аэропорт был забит военными, регулярно садились и взлетали военные «борты». Необычно странной была эта суета. «Учения, что ли?» – подумал Вадим. Искры романтики блеснули в душе: «Вот бы поучаствовать!» А Обиход, сидящий в кузове напротив, отрешенно смотрел немигающими глазами, как будто, сквозь Вадима.

– Видал, сколько сюда нагнали! – обратился Вадим к другу, стараясь растормошить того разговором. – Может учения какие? А то и целые маневры. А вдруг и нам перепадет в войнушку поиграть, как думаешь? Ты бы хотел?

Взгляд Валентина сфокусировался в зрачках Вадима:

– На войну – да. А в войнушку? В гробу я видел их учения-маневры! Многому нас научили за полгода?! «Вспышка с фронта» да «вспышка с тыла». Одна боевая граната да девять патронов, попал-не попал, в карантине – вот и вся твоя военная подготовка. А в остальном – бессмысленная муштра, чтобы сделать из тебя бессловесную скотинку. Вот войну бы. – Обиход как будто споткнулся. – Всех бы там уравняло: и «молодых», и «дедов», и солдат и офицерье.

К концу тирады голос Валентина перешел почти на шепот, и взгляд поник, тускнея.

– Тебя бы на войне первой пулей укокошило, – осклабившись, вмешался в разговор небритый связист с оторванной петлицей на обтрепанной шинели.

– А себе ты сколько отмерил на войне? – нервно спросил Вадим. Злая досада за друга мутью окутывала мозг, раздражая.

Связист, уловив неприязнь, посмотрел брезгливо на Вадима, плюнул под ноги, но ничего не ответил.

Слегка качнуло от торможения и грузовик замер. Все повернули головы в незакрытый брезентом проем заднего борта. За тронувшимся грузовиком опустился полосатый шлагбаум, соединив два конца колючей проволоки, опоясывающей палаточный городок пересыльного пункта. Опустился и отделил безвозвратно очередной этап неудавшейся армейской службы. Так подумал Вадим, ощетиниваясь на надвигающиеся отовсюду неопределенности-опасности. Так подумал и Валентин Обиход, воспринимая смертельную безнадегу, как фатальную неизбежность.

Глава 2

РЕКВИЕМ ПО МЕЧТЕ Легкий морозец прихватил опостылевшую грязь, и Вадим два раза упал, поскользнувшись, пока дотащил два набитые продуктами термосы до офицерского КУНГа.

Начальник столовой "выставлялся" за 50-летие, и кутежь был в самом разгаре. Дежурный кухонного наряда получил команду подбросить "закусона". Сержант Круглик выругался сквозь зубы: "Задолбали. Пьянь!" и крикнул подвернувшемуся бойцу:

– Эй, Бут! Брось все, возьми два термосы и за мной на склад!

Вадим швырнул поднос с грязной посудой обратно на стол. Как все достало! Звук звякнувших стальных тарелок утонул в густом гуле публичного места, где одновременно могли принимать пищу две роты солдат. За неделю, что они с Обиходом здесь, это уже третий наряд. Их группу, прибывшую с Германии, растасовали уже на второй день, а рядовых Бута и Обихода прикомандировали к хозроте. «Покуда за вами не приедут с Пянджа», – сказал на прощанье сопровождавший их майор и облегченно вздохнул, сбросив обузу с плеч.

Командир хозяйственной роты – старший лейтенант из запаса, окинул взглядом помятых, каких-то затасканных двух бойцов и спросил деловито:

– Какие армейские специальности?

– Музыкант. Служил в музвзводе, – как-то безразлично ответил первым Обиход.

– Водитель БТР, – с какой-то надеждой в голосе доложил Бут, – прошел 300-километровый марш. Третий класс, имею запись в военном билете.

– А чем заслужили ваш перевоз сюда – почти за 10 тысяч километров?

Молчали оба, потупившись. Что они могли ответить? По здоровью? Не знали, что записано в личных делах, а какой смысл был что-то выдумывать.

– Понятно. «Отказники». Ну, у меня не курорт. Завтра – в кухонный наряд, пока там с вами не определятся. Идите с вещами в десятую палатку, там доложите сержанту Круглику, ясно?

И вот уже неделю – через день в наряд и никакого просвета, и никакой информации, почему за ними не едут с погранотряда. Почему?! Зато у всех на слуху информация, в которую трудно поверить: армия со дня на день двинет «за речку» – в Афганистан, а то, может, и дальше – в Иран. Неужели хозяйственная рота пересыльного пункта – их крест, который суждено тащить полтора года?! Они даже не написали письма домой до сих пор, не имея стабильного почтового адреса для ответа!

В этот период вселенского бардака – формирования 40-й армии из резервистов и «отбросов», когда десятки тысяч личных дел тасовались как карточная колода, кому какое дело было до двух пограничников, почему-то прибывших из Германии в Среднеазиатский военный округ, где их никто не ждал. В этом гигантском водовороте документов личные дела рядовых Бута и Обихода забило в тину канцелярии пересыльного пункта, а в Пянджском погранотряде хватало своих раздолбаев.

– Товарищ майор, меня прислали с кухни, – обратился Вадим к офицеру, дымившему сигаретой на свежем воздухе возле КУНГа.

– А, закусочка! – Майор дернул дверь, выпустив на морозец матерный гомон. – Давай, заноси.

В сизом от сигаретного дыма тепле КУНГа очертились силуэты в расстегнутых кителях за столом, уставленным бутылками. В глубине помещения бренчала гитара, что-то пели приблатненное, и хихикал женский голос.

– А ну налили там под свежую закусочку! – скомандовал майор и потянулся к бутылке. – А ты подожди на улице, заберешь посуду.

Вадим вышел, завернул за угол КУНГа и с облегчением присел на валявшийся ящик. Тело ныло от усталости. Казалось, вечность так бы сидел, но было довольно прохладно. Звук отворившейся двери вывел из оцепенения. "А боялся замерзнуть", – подумал с досадой и поднялся. Но его не окликнули. Два офицера, видно, вышли на перекур. Вадим опять присел на ящик, невольно прислушиваясь к возникшему разговору.

– Когда двинем, как думаешь?

– Изо дня на день. Понтонеры мост уже навели через Амударью, и комбат бубнит о постоянной готовности, чтобы держали личный состав в узде. Быстрее бы. За эти две недели, что здесь, – полная "партизанщина". "Запасники" забили на все. Пьянки. И где только водку брать умудряются. Среди "срочников" "дедовство" до мордобоев. Того и гляди, перестреляют друг друга, когда боекомплект получат. Уже обкуренных ловил. Вот вчера захожу в палатку водителей. Дневальный с дурной улыбочкой, не вставая со стула: "Дежурный на выход!", а сам покатился от хохота. Я – в морду изо всей силы от злости. А у него зрачки во все глаза, хихикает и кровавые сопли размазывает по лицу. Дежурный сержант, только с учебки, ничего сделать не может, сам убирает. Эти – с запаса призванные, режутся в углу в карты, даже взглядом не повели. Но они хоть машины водить могут. А у меня восемь молодых только после доподготовки! Как с такими в горы, в гололед?!

– Ну, на «УРАЛы» найдешь людей, а вот я за баранки БТРов простых шоферов не могу садить. Слышал про ЧП?

– Так это у тебя? Как оно там вышло?

– Да вот посадил «партизана», который у себя в деревне на «газоне» шоферил, на БТР. Он, вроде бы, ездил на подобном в срочную лет двадцать назад. В колонне стоим, он и щелкает скоростями – привыкает. А на заднем БТРе водила-первогодок уселся на носу на волноотражателе и ноги свесил, болтает ими. «Партизан» вместо передней случайно врубил заднюю и отпустил сцепление. Ноги салаге отхватило, как ножницами, так что уже имею первого «трехсотого» и некомплект двух водителей. Дал заявку на пересылку, пока ничего. Придется, наверное, нам из зампотехом самим садится за баранки, если поступит команда. Вот такая война.

– Думаешь, что-то подобное будет?

Повисла пауза. Вадим слышал, как чиркнула спичка, – офицеры закурили по новой сигарете. Подмораживало, и холод проникал сквозь отсыревшие сапоги.

– Десять лет назад, нет, одиннадцать уже, мы вот так же через горы делали подобное турне. Только горы назывались Карпаты, а страна – Чехословакия. Я тогда только что прибыл после училища в часть. Все было очень интересно, романтично, и никто не думал, что придется стрелять. А главное, – что по нам будут стрелять.

Открылась дверь КУНГа и послышался окрик: «Эй, боец, ко мне!»

Вадим вышел из тени и остановился перед офицерами.

– Забирай термосы и бегом марш на кухню! Мужики, ну, что же вы? Хватит курить, водка киснет!

Невысокого роста капитан не зашел в КУНГ, а, прикрыв дверь, спросил у Вадима:

– Ты слышал разговор?

– Так точно.

– Из какого подразделения?

– Я на пересылке жду, когда за мной приедут из погранотряда. А пока прикомандирован к хозроте.

– Ты что – пограничник?

Вадим замялся:

– Проходил службу в 105-м пограничном полку.

– Где это?

– В ГСВГ. – Вадим, почему-то, не решился назвать Берлин.

– Так ты из Германии? – в голосе капитана, как будто, послышалась нотка то ли интереса, то ли радости. – Доброволец?

Вадим смутился, не зная, что ответить.

– Понятно. Какой там доброволец, добровольцев на кухне не держат. Доброволец знамя в руки – и уря-я-я, не так ли, – улыбнулся офицер дружелюбно.

– Я водитель БТР, товарищ капитан, – неожиданно для самого себя выпалил Вадим. – Прошел доподготовку и марш на БТР-60ПБ, имею третий класс, – скороговоркой произнес он, как будто, боясь, что его не дослушают или не найдет сил досказать то, на что решился. – ВОЗЬМИТЕ МНЯ.

Что это было? Как он смог решиться на это – попросить? Решиться в одну секунду! Он слышал разговор офицеров, а в голове была только мысль о том, как холодеют ноги в промокших сапогах. Даже невольно подслушанная практически секретная информация никак не тронула его, было только раздражение от ожидания на холоде, которое и то лишь слегка будоражило тину смертельной усталости и безразличия. Безразличие, переходящее в пофигизм, – это была та тоненькая защитная оболочка, за которую Вадим пробовал спрятать истерзанную душу, защитить и сохранить самого себя того, который неделю назад ступил на посадочную полосу аэродрома Термез.

В хозроте их с Валентином избили в первый же вечер. Сержант Круглик, когда они представились, первым делом приказал вывернуть вещмешки. Перед отъездом Вадим с Валентином истратили последние немецкие деньги в госпитальном магазинчике, накупив фломастеров, жвачек, переводных картинок и всякой мелочи.

– А не жирно ли живете, салаги? – заблестели маленькие поросячьи глазки Круглика.

Подошли еще двое «дедов», развернули жвачки, зачавкали: «Европа, ****ь!»

Начали рассовывать добычу по карманам. Вадим схватил за руку одного и сразу получил кулаком в лицо. Другой тут же ударил сзади под колено. Вадим осел на пол. Добавили сапогом в бок. Свалился и скрутился калачиком, ожидая ударов. Не били.

«Ремень кожаный? – ткнул сапогом Круглик. – Снимай». Вадим поднялся, расстегнул ремень, протянул. Круглик бросил ему свой в трещинах – в Союзе выдавали брезентовые. Все это происходило как-то обыденно, без истерических выкриков. Только Обиходу, уже забрав все, один рявкнул в лицо: «Что зенки вылупил, зема?! Чем-то недовольный?!» И ударил кулаком в живот. Обиход устоял, полусогнувшись.

Утром Вадим обнаружил еще и пропажу шинели. Каптер выдал ему грязный бушлат без хлястика. В этом обличии и стоял рядовой Бут перед капитаном Самохиным. Стоял и его трясло от удивления, как это он смог пробить скорлупу безразличия, уже понемногу трансформирующуюся в безвольность, и произнести то, чего минуту назад и в мыслях не было.

– Покажи военный билет и права, – сказал Самохин, всматриваясь в осунувшееся лицо Вадима с синяком под глазом. – Били уже здесь?

Вадим трясущимися руками расстегнул бушлат, китель и достал документы, не отвечая на вопрос. Капитан Самохин полистал страницы, остановился на фотографии Люды:

– Ждет?

– Так точно, товарищ капитан, ждет. Только вот адреса у меня сейчас нет, некуда писать. – Глаза Вадима повлажнели, и он опустил взгляд.

– Побудь здесь. – Капитан потянул ручку двери.

Сколько простоял, не осознал Вадим. Он был в какой-то прострации. Била нервная дрожь, а, может, и от холода, да единственная мысль: «Только бы не заболеть».

– Вот что, Длужанский, – вдруг дошло до сознания Вадима, – берешь этого бойца, дуете в хозроту, забираете там его манатки и – к нам в подразделение. Это водитель на 49-ю машину. – Возле КУНГа капитан Самохин отдавал распоряжение длинному худому старшине с водительскими эмблемами на красных петлицах коротенькой, по колено, шинели. Повернулся к Вадиму:

– Все понял, Бут? Документы останутся у меня, а ты – в распоряжение старшины. И чтобы завтра написал письма домой, только без лишнего, ну, ты понимаешь. Длужанский, дашь ему наш адрес. Да, захватите термосы в столовую! – И капитан Самохин, командир роты БТР сопровождения, нырнул в хмельную атмосферу застолья с ощущением исполненного долга.

События развивались настолько стремительно, что Вадиму Буту оставалось лишь превратиться в безмолвную машину, выполняющую команды. Ни раздумывать, ни анализировать, поддаваться сомнениям, не было ни времени, ни сил. «Все, что не делается, – к лучшему». Эта, уже даже банальная, истина давала какое-то ощущение тверди в бурлящем потоке перемен. Не переставал он удивляться только, где в тот зябкий вечер нашел силы ПОПРОСИТЬ. Вадим не знал, куда уведет его это ответвление на развилке Судьбы, у него не было привычной успокоенности от принятого решения, а было ощущение, что это «ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ» произнес не он. А если бы не произнес? Прощальный тускнеющий взгляд Валентина Обихода навсегда останется в памяти Бута, как возможная альтернатива этой его детской просьбе: «ВОЗЬМИТЕ МЕНЯ».

Он увидел Обихода на посудомойке, куда занес пустые термосы. Длужанский тем временем объяснил Круглику ситуацию. Поросячьи глазки того забегали удивленно. Стал звонить куда-то, и у Вадима и Валентином было несколько минут.

– Меня забирают водителем на БТР, Валик! – Радость от неожиданной перемены уже пробила оболочку пофигизма, но вдруг появилось ощущение какой-то вины перед тем, с кем делил переживания последних недель.

– Как? А я? – В глазах Валентина Обихода тина безнадеги затянула проблеск радостного удивления.

Это все, что успели они сказать друг другу. Этот взгляд друга и ощущение собственной вины так и понесет Вадим Бут по жизни.

– Бут! А ну бегом марш отсюда! – Визжание сержанта Круглика вернуло жестокую реальность.– А ты, Обиход, нырнул в мойку! Что, все перемыл? Чистота везде? Сдохнешь у меня здесь, гнида!

Вадим Бут и Валентин Обиход так больше и не увиделись. Два нормальных советских парня, в силу разных причин и случайностей отторгнутые армией. А, может, это они ее отторгли – армию эту? Отторгли ее настоящую – такую непохожую на ту, что в телевизионной программе «Служу Советскому Союзу». Много потом будет размышлять об этом рядовой запаса Вадим Бут.

Уже на другой день в частях и подразделениях был зачитан приказ об «оказании интернациональной помощи» Афганистану «по просьбе» и т.д., и на рассвете следующего дня первая колонна бронетехники 40-й армии втянулась на понтонный мост через Амударью. Колесный бронетранспортер с номером 049 вел бывший пограничник, а ныне водитель отдельной роты сопровождения 240-го саперного батальона, рядовой Бут.

Накануне, после объявления приказа, весь день прошел в погрузке снаряжения и боеприпасов, проверке готовности техники и инструктажах. Машина с номером 049, видно, была на консервации, так как пробега практически не имела и выглядела, как только что из завода. БТРы сопровождения, шедшие без стрелков, была дана команда загрузить минами, чего катить порожняком. Вот на этом трехкилометровом отрезке до склада боеприпасов капитан Самохин и проверил водительские навыки рядового Бута. Остался вполне доволен.

Все боевое отделение бронетранспортера, вплоть до сидений водителя и командира, забили ящиками с минами, так что башенный крупнокалиберный пулемет КПВТ даже не расчехляли – не подобраться к нему.

«Не боись, Бут! Зачем нам пулемет? – успокаивал Самохин озабоченного Бута, – наше дело вперед и вперед, пусть пехтура отстреливается. Ты, знай, дави на железку и не останавливайся, ни в коем случае не останавливайся. Заруби это на носу. Если перед тобой остановился грузовик, сбрасывай с дороги и вперед, вперед. В этом спасение, иначе сожгут всю колонну к чертовой матери. А что мины за спиной – тоже плюс. Никакой боли, испаримся в секунду, если чем-то крепким приложат. Так что, вперед и вперед, боец, уразумел? – И похлопал с улыбкой по плечу. – Я у тебя старший машины, не боись!»

Вадим и не думал ни про какую стрельбу. «Возможно ли это в мирное время? Это как 300-километровый марш после доподготовки, или как учения. Какая стрельба?» Он был больше озабочен, как бы не подвести командира, оказавшему ему доверие, и был рад, что старшим машины у него именно капитан Самохин, а не кто-то из сержантов.

– Письмо домой написал? – вдруг спросил Самохин.

– Никак нет, товарищ капитан, не успел, – виновато пробубнил Вадим.

– Вот тебе бумага, вот ручка, вот конверт. – Капитан раскрыл полевую сумку. – Прибываем в подразделение, даю тебе час на письма, так и доложишь Длужанскому, ясно? Давай, заводи!

Капитан Самохин хорошо помнил, как в 68-м, во время рейда через Карпаты на Прагу, только через три недели сумел отослать весточку матери, невесты тогда у него еще не было. И здесь тоже уходили в неизвестность. Пусть напишет паренек, пусть будут спокойны и родные, и девчушка эта, что на фото, и пусть ждут. «Военный билет и права надо отдать ему, – подумал, – в канцелярии уже оформили, наверное».

– И хлястик на бушлат пришей, что ты такой замызганный, – говорил уже в ларингофон бортовой связи. Двигатели выли надсадно, с трудом проворачивая колеса бронетранспортера в густой липкой грязи.

– Это мне каптер в хозроте выдал, когда шинель сперли. У меня классная шинель была, товарищ капитан. Я пришью.

«Армия, мать вашу! – зло сплюнул Самохин и кисло улыбнулся про себя. – А собрались нести цивилизацию в средневековье. Ну, а вдруг воевать там придется? Да ведь загнивает же все!»

Когда в Праге поутихло (союзники по Варшавскому Договору подсобили придушить), дивизия возвратилась назад в Прикарпатье. Все постарались побыстрее забыть пережитое – и страна, и те, кто усмирял. «Приказ выполнял», – оправдывал и успокаивал себя лейтенант Самохин, а на душе было гадко.

Женился, родилась дочь. Отбыл свой пятерик в Союзе, перевели в ГСВГ, получил старлея, – жизнь налаживалась. Но годы шли, и приближалась к концу лафа в Фюрстенвальде – засветило «дальнейшее прохождение службы» на БАМе – в Забайкалье, так как блата у тогда уже капитана Самохина, увы, не было. Жена уперлась: «Ты как хочешь, а я ребенка в глушь не повезу». Рушилась семья. Хотя какая там семья, так – сообщество, жили без любви. Но тут кадровикам частей ГСВГ пришли разнарядки на «добровольцев» туда, где, может, год за два, а то и за три засчитают. Недолго раздумывал капитан. Жену с дочкой – к теще (благо, хоть райцентр), а сам – в Среднеазиатский военный округ на должность командира роты, хотя в Германии был уже зампотехом батальона. Но, ведь, год за два, а может и три, – утешался.

Не пошла как-то служба здесь. Вот и это ЧП, когда бойцу его роты при столкновении бронетранспортеров отсекло обе ноги, не прибавило плюсов в послужной список. Но и не взыскали сильно с капитана Самохина. В этом бардаке формирования 40-й армии, среди пьянства, «дедовства», «партизанщины», самоубийств, «дорожно-транспортное происшествие» (как зафиксировало следствие) было не таким уж страшным ЧП. Но капитану было жалко солдата. И жалко «партизана» того сорокалетнего, что держал в руках окровавленные конечности и белый как мел бормотал: «Сынок, сынок! Ну как же так? Не война же! Сынок!» Может, пожалел тоже капитан Самохин и этого в затасканном бушлате без хлястика. Такой он жалкий был: «Возьмите меня».