Текст книги "Скорлупа (СИ)"

Автор книги: Владимир Брянцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

«Пожалел. А если, как в Праге? Сколько их там полегло „при исполнении“. Оно им надо – этим пацанам? Это я – профессиональный солдат, я добровольно выбрал этот путь, я на жизнь себе зарабатываю тем, что всегда должен быть готов убивать и умереть, а они? Или эти „партизаны“, оторванные от семей, от работы? Им зачем все это?»

Не те мысли лезли в голову, не те. Капитан это понимал, он гнал эту крамолу, но мысли возвращались и уже походили на исповедь перед последним причастием.

БТР, разгребая ребристыми шинами грязь, тяжело вполз в свое стойло среди себе подобных.

– Длужанский! Проверь, чтобы все написали письма домой, когда закончат укладываться. – Самохин спрыгнул с брони, стараясь не попасть сапогами в грязь. – Я пойду старшим на сорок девятой. Проверил – готова. Бута не трогай, пусть письма пишет. Оружием не баловаться, магазины отсоединить – приказ.

– Понял, товарищ капитан. – Длужанскому оставалось меньше полгода до дембеля и отвечать "есть" по понятиям не годилось. Но он уважал командира роты.

240-й саперный батальон медленно гнил в захолустье белорусского Полесья, когда одним прекрасным осенним утром был поднят по тревоге и с трудом погружен в эшелоны. Некоторые машины затаскивали на платформы волоком, а некоторые вообще бросили. В Термезе батальон получил новую технику и пополнился личным составом до штата военного времени – на треть призванными с запаса «партизанами» и «молодняком» осеннего призыва.

Капитан Самохин принял свою роту, когда «партизаны» не просыхали от пьянства, а «молодняк» был готов на дезертирство от издевательств старослужащих. Старшиной роты был прапорщик Горев – алкоголик конченный. Первым делом новый командир роты подал рапорт командиру батальона о несоответствии прапорщика Горева занимаемой должности и рапорт о назначении старшего сержанта срочной службы Длужанского старшиной роты, с присвоением ему звания «старшина».

Когда капитан Самохин представлял нового старшину личному составу вверенной ему роты, из строя послышалось: «Петюха! Так ты чаво эта, никак начальником будешь?» Самохин молча подошел и резким рывком вытащил за бушлат из задней шеренги расхристанного старослужащего и тут же, не отходя от кассы, влепил ему хук в челюсть. Тот плюхнулся в лужу.

– Старшина! – ровным голосом скомандовал Самохин, – наказать своими правами. Рота! Вольно! – И, не спеша, направился к офицерской палатке.

– Я тебе больше не Петюня, гнида. Понял?! – Длужанский пнул сапогом огорошенного "деда". – Сержантский состав собраться в палатке 1-го взвода, остальным – разойтись!

Старший сержант, а теперь – старшина, Длужанский был неглупым парнем, он все понял правильно.

Вадим прикрыл командирский люк, чтобы не уходило тепло, надутое отопителем, и принялся за письма. Сначала матери. Прибыл в часть, город Термез, зачислен водителем БТР, жив-здоров, все хорошо. Про род войск не писал. Коротенькое вышло письмецо.

Долго сидел над чистым листом, не зная, что написать Люде. Он не писал ей почти две недели. Спасаясь от стремительно навалившейся жестокой реальности, Вадим ушел в себя, под оболочку пофигизма, где притупились и ощущения и чувства. Он искал те слова, которые только для нее, и не находил. Лишь ныло и ныло сердце, как затянутая коркой рана. Казалось, что эти две недели – как разверзшаяся пропасть за спиной, которую уже не преодолеть. Можно лишь докричаться на ту сторону: «У тебя все хорошо?» «Да! А у тебя?» «И у меня! Ну, пока!» «Пока!» Помахать рукой на прощанье и двинуться дальше, порой оглядываясь, смотрят ли тебе вслед.

Позволить выплеснуться душе Вадим не мог, это было выше его сил. Это как выглянуть в отверстие из спасительной оболочки в реальность. А там – холодно, мерзко, страшно. Он помалу учился выживать в душевном одиночестве как охотник-траппер в глухой тайге, надеясь исключительно на себя. В этой жестокой круговерти не было места чувствам. Их предстояло глушить безразличием, а то и давить удавкой цинизма, – иначе не выжить. Но при этом (о, парадокс!) – не стать циником, остаться самим собой – доармейским.

Вадим чувствовал, что должен дать Люде свободу, чтобы уберечь себя от опасности возненавидеть ЖЕНЩИНУ лишь потому, что одна, вдруг, не смогла дождаться, ждать обещая. Где же ему найти силы сделать этот превентивный шаг?! Но и смерти подобно было оказаться неожиданно брошенным. Вадим не в силах был постоянно чувствовать этот дамоклов меч над головой. Ему нужна была СВОБОДА! Свобода от... любви. Чтобы выжить.

И письмо вышло, как будто, не от него и, как будто, не ей – любимой. Вадим понимал, что, как минимум, удивит Люду, а скорее всего – обидит. Он устал, смертельно устал писать это последнее послание ей. Но еще нашел в себе силы добавить в конце, как будто бросил через эту двухнедельную пропасть, нет, не мостик, – всего лишь тонкую жердочку: «Постарайся дождаться меня. Если сможешь»...

...Бронетранспортерами роты сопровождения капитана Самохина была разжижена колонна грузовиков тылового обеспечения мотострелковой дивизии, состоящая, в основном из неполноприводных машин: ЗиЛ-130, ГАЗ-53, КамАЗ-5410 и им подобных. БТРами предполагалось вытаскивать или подталкивать забуксовавшие машины на уже заснеженном перевале Саланг.

С утра на мост через Амударью начали втягиваться боевые части дивизии. Тылы двинулись ближе к обеду. Пропуская по несколько грузовиков, БТРы поодиночке вклинивались в колонну по команде Самохина:

– 44-й, заводи! Твой – ЗиЛ-130 с полевой кухней, видишь?

– Так точно! Мой – 130-й с кухней! Водитель, – вперед!

Пристроились без происшествий и медленно втянулись на качающийся понтонный мост. Водителями грузовиков были, в основном, запасники. Был расчет на их опыт на скользкой горной дороге, и расчет оправдывался. Они вели машины уверенно.

"Вошли, как трассерные патроны в пулеметную ленту – равномерно", – подумал удовлетворенно Самохин и скомандовал:

– Бут! Заводи! Наш – КамАЗ-"наливник". Вперед!

Седельный тягач «КамАЗ-5410» с 18-тонным полуприцепом-цистерной медленно проплыл мимо, и Вадим отпустил педаль сцепления, выруливая «наливнику» вслед.

– Дистанция 50 метров и не на сантиметр ближе, ясно, Бут? – голос капитана Самохина в наушниках шлемофона был довольным. – А то въедем в зад соседу. Его горючка с нашими минами – забористый коктейль будет!

– Есть – дистанция 50 метров, товарищ капитан!

БТР шел легко. Послушно откликался на педаль газа, и тормоза держали прилично при его-то весе. Внутри было тепло. Капитан Самохин опустился на сидение и, захлопнув люк, стал рассматривать карту, изредка бросая взгляд в смотровое окно.

– А ты неплохо водишь. До армии работал водителем?

Заваленное ящиками с минами боевое отделение глушило шум двигателей, и можно было разговаривать без бортовой связи.

– Практически нет, товарищ капитан. На курсах инструктор по вождению хороший был. Ну, и на доподготовке в Тойпице, в Германии, тоже. – Вадим вспомнил «пешим по танковому» ефрейтора Голодова и криво улыбнулся.

– Значит, имеешь понятие о шоферском деле. Значит, это – твое, – констатировал Самохин.

Затрещала рация: «Сорок девятый, как меня слышишь? Прием!»

– Сорок девятый на связи! – Самохин приоткрыл люк и вполголоса Вадиму: «Убавь обогреватель».

– Сорок девятый, увеличить дистанцию! Пошла наледь. Впереди "УРАЛ" сошел в кювет, обходим, не останавливаясь. Повторяю, – не останавливаясь! Водителям включить добавочные мосты и идти постоянно на них. Как понял?

– Сорок девятый вас понял! Вруби добавочные, – Вадиму.

– Уже включил, товарищ капитан!

Слева в кювете промелькнул лежащий на боку «УРАЛ» и скрюченный солдат, задуваемый поземкой. Второй склонился над ним.

– Нельзя останавливаться! Есть те, кто подбирает. Мы – вперед, не останавливаясь. Только вперед! – упреждал капитан Самохин ненужные вопросы.

"Наливник" впереди заосторожничал – сбавил скорость. Вадим замедлил ход. Ощущалось скольжение юзом при торможении. Нательная рубаха взмокла от пота. Вырубил полностью отопитель.

Дорога пошла серпантином с небольшим подъемом. «КамАЗ», выбросив кольцо синего дыма с выхлопной трубы, зачадил на пониженной передаче, пробуксовывая на наледи.

– Сейчас станет, товарищ капитан! – отчаянно воскликнул Вадим. – Станет, – не тронется!

– Давай на пониженную и подпирай его помаленьку! – резко скомандовал Самохин и высунулся из люка. – Давай, Бут, не дрейфь! "С чем этот "мазутник"? Только бы не с бензином", – подумал.

Острый нос БТРа ткнул в зад «наливника», смяв оболочку емкости. «КамАЗ», дымя буксующими скатами, переполз наледь и покатился, набирая скорость. Водила мигнул аварийными огнями – благодарил за помощь.

– Молодец, Бут! Только в следующий раз постарайся мягче, а то проткнем цистерну, – улыбнулся капитан.

Впереди открывалась дивная панорама гор с забеленными снегом вершинами, кое-где окутанными облаками. Колонна растянулась. Голова ее иногда показывалась на отрезках серпантина – маленькие ползущие коробочки на фоне циклопических гор. Вадим подумал: «Классно тем двоим в „КамАЗе“. Обзор какой, не то, что здесь». В небольшое смотровое окно БТРа не было видно Вадиму, от какой пропасти слева отделяли его невысокие нагромождения камней, да кое-где дорожные столбики. Только плясали утомляюще перед глазами номерные знаки «наливника»: «01-43 КН».

Вскоре колонна по команде остановилась, прижавшись к отвесной скале. Слева, обдав соляровым смогом, пролязгали гусеницами БМП и зенитная установка «Шилка», направляясь в голову колонны.

– Давай, осмотри машину, отлей и перекуси. Стоим не более получаса, – бросил вдруг потемневший лицом капитан Самохин, оторвавшись от рации. – И двигатели не глушить, ясно?

– Так точно, товарищ капитан!

Вадим спрыгнул с брони и принялся осматривать колеса.

– А ну как ты тут мне дал под зад? – вдруг услышал голос.

Парень лет тридцати в бушлате без погон и широченных галифе рассматривал вмятину на цистерне:

– Нормально. Так и продолжай. Ну, привет, зема! Откуда родом?

– С Украины, с Киевской области. – Вадим пожал протянутую руку.

– О, почти земляки! Я – с Белгорода, до Украины совсем рядом. Закуривай.

От кабины "КамАЗа" донеслось:

– Семен! Сейчас двинем и пожрать не успеем! Давай иди!

– Ладно, увидимся, братан.

Семен побежал к кабине, а Вадим посмотрел на сигарету. «Прима. Краснодар». Не понял, зачем взял, он ведь не курил. Засунул сигарету за ухо шапки и повернулся посмотреть, не повредило ли при толчке щиток волноотражателя. Щиток был цел, только на носу БТРа следы краски с «наливника» и еще... размазанное бордовое пятно с потеками к днищу. След от того солдатика, что, как дома на скамеечке в палисаднике, сидел тогда на носу машины и болтал, как в детстве, ногами.

– Чего там застыл, Бут? Открывай сухой паек и лопай, скоро тронемся. – Капитан сосредоточенно отмечал что-то карандашом на карте. – С машиной все нормально?

– Так точно, – хрипло ответил побледневший Вадим.

Он опустился в люк и достал банку тушенки. Вынул штык-нож, воткнул жало в податливую жесть и открыл банку. Розовые кусочки в желе с крупинками жира. Вадим выпрыгнул из люка, бросился к скале и долго корчился, упершись обеими руками в холодный камень. Его жестоко рвало.

"Укачало немного, товарищ капитан, – оправдывался, вытирая бледное лицо жестким снегом, – сейчас пройдет". Съел кусок галеты, запил водой. Отпустило.

Стояли, почему-то, долго, Вадим даже вздремнул. Сквозь броню и шлемофон было не слышно, как где-то впереди колонны периодически тягуче шелестело ранее не слышанной какофонией. Это «Шилка» накрывала предполагаемые точки, откуда стреляли. Еле ощутимая вибрация от работающих двигателей убаюкивала, и Вадиму даже наснилось что-то, и вроде бы даже хорошее. Жаль, не запомнил.

Толчок в плечо вернул в действительность:

– Все, Бут! Теперь поехали. Давай вперед.

«Наливник», мигнув сигналом левого поворота, покачнулся и медленно отодвинулся от скалы, как бы нехотя, в раздумье, – стоит ли? Так было здесь уютно, век бы не уезжал.

А его уже ждали. Бородатый человек в широких шароварах и длинном стеганном халате, опоясанном патронташами, привычно положил задубелые руки на рукоятки советского пулемета ДШК и взял в паутину прицела выступ серпантина, из-за которого должна была появиться вожделенная цель. Он ее долго ждал.

Мурлыкающая компактная японская рация не давала команды открыть огонь, даже когда колонна остановилась, и целей было множество – выбирай любую. Бородач видел, как «Шилка» измельчила в прах место на скалах, откуда подбили советский джип, предполагая, что командирский. Выжили ли стрелявшие, бородач не знал. Колонна стояла, а приказа открыть огонь не было.

Но вот рация пискнула, наконец, и пулеметчику обозначили цель: цистерна с горючим. При поражении не должна сойти в ущелье – приказ. Он понял. Нужна огненная затычка. Пусть уползает голова колонны-змеи, но хвост будет отрублен. Дальнейшая задача для его крупнокалиберного пулемета – не подпустить возможную помощь, возвратившуюся от головы колонны. А хвост гадины будут кромсать другие.

Пулеметчик пока не видел свою цель, но рация дала готовность 5 минут. Из-за выступа появлялись крытые грузовики и уходили, разгоняясь. Водители в тепле жестяных кабин не ведали, блаженные, что спасены в этот раз.

Когда корректировщик по рации начал десятисекундный отсчет, руки бородача, казалось, срослись с рукоятками ДШК. Он чувствовал лишь свои большие пальцы, которые должны были втиснуть гашетку спуска, когда прозвучит команда «огонь». Она прозвучала, а пулеметчик еще не видел цель. Но дрожащие от напряжения и нетерпения пальцы вдавили гашетку, и первые пули высекли град щебня со скалы перед самой кабиной «КамАЗа». От неожиданности водитель рванул руль вправо под спасительный щит скального выступа, вдавив изо всей силы педаль тормоза. Но скорость была слишком высока. Правую сторону кабины смяло, вжав прапорщика в спальное место, и тягач отбросило к пропасти. Но оборванные трубопроводы обезвоздушили систему, и страшная мощь пружин энергоаккумуляторов разжала и заклинила тормозные колодки автопоезда, не дав ему слететь в пропасть.

Пулеметчику в сектор обстрела попала лишь кабина «наливника» да край цистерны. Он сосредоточил огонь на этом краешке, стараясь поджечь трассирующими пулями емкость с горючим, но от нервного напряжения мазал, и крупнокалиберный ливень лишь крошили скалу и рикошетил, кромсая кабину. Тогда бородач ударил по топливному баку «КамАЗа». Разрывные, вперемешку с трассирующими, пули сделали свое дело: тягач задымил. Бородач разжал одеревенелые пальцы – боеприпасы надо экономить.

Когда «наливник» вильнул вправо и вмазался в скалу, Вадим инстинктивно нажал на тормоз, и БТР плавно остановился. Все происходило метрах в тридцати, как в немом замедленном кино. Стрельбы не было слышно, только удары, как молотком, по железу, да пронзительный свист рикошетивших крупнокалиберных пуль. Они отрывали куски стальной плоти от вздрагивающей туши «наливника», пока не подожгли струившуюся из пробитого бака солярку.

Капитан Самохин кричал что-то по рации и тормошил Вадима, а тот лишь тупо не отводил взгляда от шевелящегося за баранкой «КамАЗа» силуэта. И вдруг дверь грузовика открылась, и из кабины вывалился водитель, но повис вниз головой – видно, при ударе о скалу зажало ноги. Он судорожно пытался подтянуться, хватаясь за руль, и искаженный гримасой рот его был открыт в немом крике. Казалось, что в немом. В наушниках шлемофона стебал по барабанным перепонкам матерный крик капитана Самохина, но Бут и его не слышал или не воспринимал, оцепеневший.

Медленно поднял руки, повернул запор и открыл люк.

– Товарищ капитан! Что же это?! Надо что-то делать. Надо его вытащить, сгорит ведь! – Вадим повернул умоляющий взгляд в сторону Самохина, и только тут, только теперь до его сознания прорвался крик капитана:

– Вперед, Бут! Надо столкнуть! Сбросить с дороги, пока не рвануло! Вперед, я сказал! Газ в пол и вперед! – Он тормошил замершего в прострации солдата, чувствуя, что уходят драгоценные минуты. А Вадим не сводил обезумевшего взгляда от корчащегося водителя "КамАЗа".

– Уйди прочь! Пусти! – Самохин попытался вытолкнуть солдата с водительского сидения, но в забитом ящиками пространстве негде было повернуться.

– К машине, рядовой Бут! К машине! – истерическим криком подавал капитан уставную на покидание машины команду, как вдруг осознал, что не понимает или не воспринимает окружающее этот солдатик. – Я сказал – вон из машины! Застрелю, сука! – заорал багровый от напряжения Самохин, хватаясь одной рукой за кобуру с пистолетом, а другой тыча в голову оцепеневшего Бута.

И тот полез из люка. Но не от страха и, не выполняя осознанно приказ командира. Вадим медленно вытягивался из под хоть какой-то защиты брони БТРа под крупнокалиберные пули, не сводя глаз с дергающегося, висящего вниз головой Семена. Спрыгнул на зализанную шинами наледь, и вдруг, как будто, включился на всю громкость звук в этом немом фантастическом кино. Вокруг шла такая страшная стрельба, что Вадим инстинктивно присел и бросился в сторону. В эту минуту, неожиданно взвыв страшным воем двигателей, БТР рванул с места и ударил цистерну, подталкивая ее к пропасти. Схваченный тормозами автопоезд не поддавался, как будто не желал умирать. Но капитан Самохин разгонял БТР и был, бил, с каждым ударом, сантиметр за сантиметром, приближая конец агонии.

Вадим, онемев от ужаса, видел, как водитель наливника Семен – почти земляк, из Белгорода, в отчаянной попытке уцелеть, в очередной раз схватился за баранку "КамАЗа", стараясь подтянуться. Как бы хотел вползти назад в кабину, чтобы там схорониться от обезумевшего бронированного зверя, терзавшего его колесный дом.

Тягач сполз на смертельный уклон, сцепка не выдержала и отпустила агонизирующего в пропасть вместе с огнем. Цистерна, подобно туше мертвого кита, осталась на дороге, сочась, как кровью, соляркой из пробоин.

ДШК опять отрывисто задудел: ду-ду-ду-ду-ду. Он упорно старался поджечь цистерну и достать раз за разом ускользавший в мертвую зону обстрела БТР, который мог выбить пробку, так удачно запечатавшую колонну, несущую погибель на родную землю пулеметчика. Бородач прекратил стрельбу и забубнил что-то нервно в микрофон рации.

Залитая дизтопливом наледь на дороге превратилась в каток. БТР сжигал шины на остервенело вращающихся колесах, но сдвинуть цистерну никак не мог. Самохин со скрежетом врубал задний ход и рывком бросал машину назад, сминая створки водомета о скалу. От удара двигатели глохли. Капитан, ожесточенно матерясь, жал и жал кнопку стартера, пока не ощущал, что стальная коробка вибрирует от зашкаливших оборотов ожившего первого двигателя. Забывая в смертельном азарте запустить второй, бросал БТР вновь и вновь на лоснящуюся тушу цистерны, и та поддавалась по сантиметру.

«Давай! Ну, давай, сучара!» – орал остервенело Самохин. Рация, настроенная на передачу, разносила драматизм происшедшего по экипажам колонны, порождая в душах солдат ядучую ненависть, замешанную на липком страхе. И зажатая змея-колонна отчаянно ощетинилась бессмысленным огнем из всех видов оружия в белый свет, как в копеечку, превращая мир в ад кромешный. А на обочине, в этом апокалипсисе, стараясь в смертельном отчаянии втереться, вплавиться, раствориться в камни и этим спастись, корчилась, зажимая руками голову, маленькая фигурка человека в измызганной одежде цвета хаки – казенном цвете горя и страданий людских.

Капитану Самохину не суждено было узнать, помог ли он своей колонне. Смертельное жало, выпущенное сверху, со скалы, с гранатомета, проштампованного патриотическим клеймом «Сделано в СССР», легко пронзило противопульную броню БТРа. Сдетонировавшие от кумулятивной струи мины снесли страшным взрывом с дороги в пропасть и цистерну, и БТР, и офицера, до конца исполнившего свой солдатский долг. Один миг судьба засчитала капитану Самохину за всю его жизнь.

Подошедшая «Шилка» смела со скалы свинцовым ливнем старый советский пулемет ДШК вместе с бородачом в стеганом халате. Отлетая заслуженно к Аллаху, душа афганского пулеметчика воистину могла быть умиротворенной. Если каждый правоверный, да так как он, отдаст свою никчемную жизнь, недолго ходить вторгшимся шакалам по священной земле Афганистана. И смертью такой бородач желал умереть больше, чем эти «шурави» с севера хотели жить.

Колонна-змея поползла дальше, подобрав на месте «происшествия» солдата в беспамятстве и без документов. А те, чьи останки перемешались, догорая, с останками машин в глубоком ущелье, пройдут впоследствии по ведомостям Министерства Обороны СССР, как «без вести пропавшие». И возможно даже, что и фразу «при выполнении интернационального долга» не впишут крысы канцелярские. Ведь войны же не было в СССР! Не было!!! Это была еще не война.

Глава 3

ИСКУПЛЕНИЕ "Туман? Сумрак? Еле-еле пробивается свет. Как будто сквозь толщу льда, который навис прямо над лицом. Где я? Не могу пошевелить конечностями и дышать трудно. Холодно. Как в замерзшей яме с водой. А как же дышу? Я же дышу?! Да, дышу. Давай попробуем повернуться. Ох! Боль!!!"

Яркий свет, проломив лед, больно ударил в зрачки. Вадим зажмурился. Замер. Боль медленно уходила. Осторожно открыл глаза. Белый потолок. Повел взгляд в сторону. Опять боль. Закрыл глаза. Только веки можно приподнять без боли. «Где я? Что со мной?» Свет мерк, и затягивалась промоина в скорлупе льда, гася сознание.

Колонна ушла, оставив на пятачке санитарный «УАЗик» под прикрытием БМП. Ждали вертолет. Ветер с морозцем подымал поземку.

В тесном санитарном фургоне скрючились четверо раненых. Один, без сознания, лежал на носилках. Над ним склонился прапорщик-фельдшер, держа в поднятой руке бутылочку капельницы. В боевом отделении БМП лежали трое убитых.

Механик-водитель и старший машины – лейтенант сидели молча и курили сигарету за сигаретой. Монотонно урчал двигатель, нагоняя под броню соляровый выхлоп.

Вдруг раздался протяжный стон. Водитель и лейтенант повернули головы, скорее в недоумении, чем от страха. Один из лежащих – босой, в закопченном изорванном обмундировании, шевелился, мыча сквозь стиснутые зубы.

– А медик сказал, что он умер, – удивленно пробормотал механик-водитель.

Лейтенант нажал тангенту рации:

– Прапорщик! Слышишь меня?

– На связи. Чего тебе?

– Хреновый из тебя диагност, прапорщик. Живого в "двухсотые" записал.

– Ну, что ж, – рация выдала секундную паузу, – сто лет ему жить, значит. Пусть полежит там. Внешних ран нет. Он контуженный. А здесь повернуться негде.

На крохотный пятачок, поднимая тучи снежно-песочной пыли, садилась «вертушка».

«Гул!? И запах знакомый!? Так пахло, когда шли танки через село! Танки! Деда, танки! Калитка закрыта, а они уже идут! Почему не могу открыть калитку?! Я не могу поднять руку!!!»

– У меня приказ забрать только раненых! – штурман вертолета старался перекричать шум турбины. – Давай быстрей! Быстрей, прапорщик!

Подали в дверь вертолета носилки с тяжелораненым.

– Подожди! Один еще в БМП, с "двухсотыми"!

– Что? Ожил? – штурман оскалился в улыбке. Цинизм на войне помогал, нет, не выжить, цинизм на войне жить помогал.

«Вертушка», сдув остатки снега с пятачка, понесла убереженных подальше от той земли, что так неприветливо встретила их – незваных, изначально проклятых.

А еще трое, покачиваясь на полу боевого отделения БМП, поехали дальше вглубь чужой страны, как бы, желая продлить хоть на несколько часов пребывание свое здесь. Согласно Закону СССР о всеобщей воинской обязанности они отдали Родине самую главную свою дань – жизнь. Жизнь не то чтобы прожитую, жизнь даже не начатую. И, казалось, желали побыть в этом чудном, невиданном горном мире еще чуть-чуть, пока «черный тюльпан» не унесет их на север навсегда. Но опустит в родных краях на землю лишь тела, оставив над этими сияющими вершинами на небесах их невинные души.

Вадим Бут пришел в сознание через двенадцать дней. Десять из них он числился в 340-м общевойсковом госпитале города Ташкента как неопознанный. На одиннадцатый день бюрократическая машина Управления кадров Советской Армии выдала результат, и в канцелярию госпиталя поступило личное дело рядового Бута Вадима Ивановича, в котором находились его военный билет и водительское удостоверение.

Как следовало из документов, рядовой Бут до декабря 1979 года проходил службу в 105-м пограничном полку КГБ СССР, что дислоцировался в столице Германской Демократической Республики, и для дальнейшего прохождения службы был направлен в Пянджский погранотряд Среднеазиатского военного округа.

Как он попал контуженным на обочину закатанной в лед трассы в горах Гиндукуш? Госпитального особиста, листающего личное дело солдата, это не особенно интересовало. Явно не дезертир – прикинул, да и под категорию "самострел" с такой контузией не подпадал. Обычная наша совдеповская неразбериха – решил особист, и бросил папку в общую кучу – пусть лечиться, а там – как врачи решат. Так рядовой Бут избежал допросов пронырливых ищеек секретного отдела, озабоченного всплеском дезертирства и членовредительств в новоиспеченной 40-й армии.

Сквозь неутихающий в ушах давящий звон Вадим услышал скрип открывшейся двери. С трудом приподнял веки. В небольшую двухместную палату вошли несколько человек в белых халатах. Один, заметив открытые глаза Бута, подошел и спросил, внимательно вглядываясь в лицо:

– Вы меня слышите? Можете говорить? Назовите фамилию, имя.

Солдат пошевелил запекшимися губами:

– Бут... Вадим... Иванович...

Врач перевел удовлетворенный взгляд на коллег, как будто говоря: "Вот видите! Я был прав". Повернулся к больному:

– Как вы себя чувствуете?

Вадим уже изнемог от трех сказанных слов и хотел быстрее в спасительное небытие потери сознания, но все же выдавил сквозь зубы:

– Болит... Все болит...

Врач взял безвольное запястье, прослушал пульс и, заметив шевеление век на изможденном лице, наклонился к солдату:

– Это пройдет. У вас тяжелая контузия, но серьезных повреждений нет. Нужно только время. Наберитесь терпения, все будет хорошо. Боли мы снимем. – И осторожно спрятал руку Вадима под одеяло.

Перешли ко второму раненому с забинтованной головой, что неподвижно лежал, опутанный проводами датчиков и трубками капельницы. Как во сне к Вадиму долетели обрывки фраз, произнесенные вполголоса врачами: «Пулевое в голову с задеванием правого полушария... Восьмые сутки... Искусственная вентиляция... Аритмия... Скорее всего...» И опять то ли сон, то ли потеря сознания у Вадима.

– Скорее всего, не жилец. – Палец доктора приподнял веко закатившегося глаза раненого. – Но, чем черт не шутит. И на двенадцатые сутки, бывает, оклемаются, – повел взглядом в сторону Бута, – и вполне адекватные.

– Но, не с "пулевым с задеванием", дорогой коллега. Какая, уж, в этом случае адекватность, – бесстрастно ответил кто-то. Другие промолчали.

Врачи вышли. Бесшумно впорхнула молоденькая медсестра в накрахмаленном колпаке с красным крестом. Бегло окинула профессиональным взглядом застывшие на кроватях фигуры, частоту падающих капель в капельницах, показания приборов. Поправила занавеску на окне и так же выпорхнула, не заметив согбенного ангела в изголовье того, что с «пулевым с задеванием». И капли в его капельнице перестали падать.

«Гробарь» с роты обеспечения госпиталя привычно сколотит неказистый гроб. После того, как 40-я армия двинулась «за речку» помощь интернациональную оказывать, многое здесь – в госпитале, вошло в привычку. Медсестры уже не теряли сознание при виде окровавленных стонущих тел. И солдат-"гробарь" понял, что лучше загонять гвозди в крышки им же сколоченных гробов здесь – в Ташкенте, чем трясущимися руками патроны в пулеметную ленту где-нибудь «на точке» в неприветливых горах «братской» Республики Афганистан.

Жестянщик запаяет цинковую оболочку гроба, и с ощущением хорошо сделанной работы раскурят солдатики по «косячку» из местной «травки». Глубоко втянут расширяющий зрачки сладкий дым и замрут с блаженной улыбочкой на физиономиях: «Не так уж жизнь плоха».

И уже не «черный тюльпан» понесет тело несчастного в родные края, а обычный рейсовый «борт» Аэрофлота. Умершие в госпиталях не войдут в число тех пятнадцати тысяч четырехсот человек боевых потерь Советского Союза за десять лет «афганского интернационализма». Не войдут. Не удостоятся, так сказать, не сподобятся. Вот такая лотерея и такая математика той необъявленной войны.

Могильная тишина воцарилась в палате. Старинная кладка стен неврологического отделения глушила звуки расположенного по соседству железнодорожного вокзала, где жизнь кипела уже с примесями войны. А Ангел-Хранитель контуженного бережно укрыл своего опекаемого смирительным покрывалом беспамятства – единственной пока защитой того от страшных болей.

Зима в этом южном городе сдалась еще в конце января. По ночам она еще стелила подбитое изморосью одеяло тумана, но раннее солнышко своими лучами-саблями легко кромсало густую пелену, высушивая и быстро подогревая сырой утренний воздух.

Все мало-мальски ходячие неврологического отделения после обхода тянулись в старый парк, пропахший прелыми прошлогодними листьями. Солнце тянулось все выше и выше, и вот уже исчезал помалу тленный запах уснувшей осенью природы, а рвался в оживающий мир молодой, задорный, неусидчивый аромат первой зеленой травки и набухающих почек.

Вадим присел на «свою» скамейку. Тихонько нащупал позу, при которой, казалось, притихает боль, и, закрыв глаза, подставил лицо теплым солнечным лучам. Он облюбовал эту скамейку еще, как только начал с трудом выходить на прогулки. Она стояла в стороне и была без одной доски, этим, наверное, не привлекая желающих присесть. За это и оценил ее Вадим, искавший уединения, а в уединении – спокойствия и возможности хотя бы притупить, хоть ненадолго, бесконечную головную боль.

Скамейка стояла впритык к старому ясеню. Вадим, сдвинув шапку на лоб, прижимал затылок к шероховатой коре и так сидел, замерев. И боль потихоньку уходила. Казалось, старое дерево, насмотревшись на своем веку страданий прошедших через госпиталь солдат, стало целителем. Этот худой, изможденный постоянной мигренью солдатик, кажется, почувствовал в дереве этот дар, и ясень на каждом сеансе усердно, по капельке, уносил своими разбуженными весной соками хворь этого несчастного. А может это Вадим напридумывал себе? Но ему становилось легче.

Его лечили усердно. Лейтенант Опарин – лечащий врач рядового Бута, уделял особое внимание своему пациенту. На примере этого выжившего в страшной контузии солдата молодой доктор имел намерение писать диссертацию. Писать когда-нибудь потом – после. После войны. А пока недавний выпускник медицинского института набирался практических знаний. Но ему казалось, что здесь этой практики недостаточно. Надо туда – «за речку». Там и теория с практикой в одной связке, там и год – за три, там и ордена, и «чеки», и дефицит. Ну, и слава, конечно. Хотя, лейтенант медицинской службы Опарин был не настолько честолюбив. Он был в меру честолюбив. Как и в меру склонен к состраданию, а так же и цинизму – так обостряющегося у медиков на войне.