Текст книги "Скорлупа (СИ)"

Автор книги: Владимир Брянцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)

Лейтенант Опарин написал рапорт о переводе в Кабульский госпиталь. Ходили слухи, что это самый большой госпиталь в мире намечается – тысяч на пять мест. Вот туда попасть бы! Вот там практика! Он очень хотел поднять этого контуженого парня и вернуть в строй. Это должны оценить при рассмотрении рапорта – был уверен.

Удостоенный особой опеки больной Бут быстро шел на поправку. Физические параметры приходили в норму, но моральное состояние оставляло желать лучшего. Был замкнут, неразговорчив, неэмоционален. Опарин предполагал, что это от перманентных головных болей, переходящих в жестокую мигрень, – последствия контузии. Также оставались проблемы с памятью. Нить воспоминаний Бута обрывалась на открытой во время остановки колонны банке тушенки, содержимое которой не пошло на душу солдату.

«Дальше ничего не помню», – сквозь зубы выдавливал Вадим. Упирал остекленевший взгляд в одну точку, или, обхватив голову руками, начинал раскачиваться со стороны в сторону и подвывать утробным стоном. Опарин подавал знак психологу и заканчивал очередной сеанс-попытку восстановить в памяти больного цепочку событий. Он предполагал, что вспомнив трагические минуты и пережив вновь стресс, уже всего лишь стресс, а не страшное потрясение, Бут, наконец-то, начнет жить дальше. Как бы, переступит через этот барьер, и память упрячет в глубины подсознания пережитое – ведь человеку свойственно, в большинстве своем, помнить лишь хорошее и только это хорошее нести по жизни.

Но сеансы у психолога не давали желаемого результата, как ни бился доктор Опарин. И не могли дать. Потому, что Вадим Бут помнил ВСЕ! И засохшие потеки крови на угловатом бэтээровском носу, которым водитель Бут подталкивал буксовавший на подъеме «наливник». И «камазиста» с «наливника» Семена – почти земляка из Белгорода, судорожно цепляющегося за баранку сползающего в пропасть тягача, как будто этим можно было спастись от страшного конца. И капитана Самохина, который в смертном отчаянии превратил такую совсем не страшную колесную бронемашину с, казалось, чуть ли не игрушечным пулеметиком в маленькой башенке, в ужасного монстра, пожирающего и своих, и чужих.

Скрежет раздираемого разрывными крупнокалиберными пулями железа, пальба со всех сторон, переходящая в какой-то апокалиптический вой, набатный гром врезающегося в поверженный «наливник» БТРа – все это заканчивалось яркой вспышкой обрывающейся киноленты и приносило облегчение Вадиму.

Но до этой спасительной вспышки каждая секунда пережитого ада растягивалась в воспоминаниях в бесконечность. Поэтому и тормозил Вадим память на янтарных ломтиках тушенки, вывернувших нутро. И не говорил психологу о бурых потеках на броне, бросившихся в глаза тогда.

С этих впечатавшихся в память страшных следов в воспоминаниях начиналась война. А он хотел НЕ ПОМНИТЬ ее. Только до этой злосчастной банки тушенки и все. Или до Термеза? А может только до Берлина? А может до третьего мая прошлого года, когда призвался? Помнить прошлое лишь до этой даты, а все последующее стереть из памяти и начать жить от луча света, пробившего ледяную капсулу, в которой очнулся? О, если бы можно было так!

Ведь именно там, за той датой – 3 мая, осталась Люда. Не придуманная в письмах с треугольником штампа полевой почты, которыми засыпал любимую, спасая себя, Вадим. А реальная, в коротком ситцевом халатике, такая теплая и мягкая, хоть пальцами коснись и ощути, хоть закрой глаза, поймай тепло отдающихся губ и растворись в нереальности. К ней такой он так хочет вернуться. Только бы стереть ее придуманную. Не знать пресных писем ее, невыносимых пауз между этими пресными письмами не знать, а еще – НЕ ОТПУСТИТЬ ее. Вадим помнил, что отпустил Люду своим последним письмом, то ли спасая себя, то ли губя.

Но уже ничего вернуть нельзя. Да и забыть эти месяцы, вычеркнуть из жизни, увы, не получится – понимал Вадим. Потому что тот индивидуум, проломивший вслед за лучом света лед скорлупы забытья, был другим. Все помнил, но стал другим. Каким? Не было сил лезть в дебри анализа. Боль. Тупая, парализующая мысли боль, казалось, разламывала череп. Целитель-ясень помогал уверовать, что уходит она потихоньку. Вверх, к самой высокой ветке поначалу, а потом медленно-медленно в землю, к корням дерева, и растворяется, исчезает там навсегда.

Дремал, не дремал, но слух стал улавливать фразы из разговора на соседней скамейке.

– Что ты принес, салабон? Я тебе какую заказывал? С фильтром. А ты что приволок? «Приму» вонючую? Три секунды – и уже помелся за сигаретой, чмо! Минута тебе, а то урою, понял? Броском, марш! Стой! Упор лежа принять! Отставить! Если через минуту не будет курева, сдохнешь у меня тут, понял? Чмошник вонючий.

Вадим приподнял надвинутую на глаза шапку и посмотрел в сторону говорящего. Что-то знакомое улавливалось в интонациях, к которым так и не привык, да и бояться научиться не успел. Закрыл глаза, вновь прислонившись к спасительному дереву. Боль притихала, подпуская дремоту.

– Что ты сказал, гнида? А меня волнует? Я какую задачу поставил тебе, салага? Почему не выполнил приказ? А ну бери, сука, и жри эту «Приму»! Жри, я сказал! Вот так. А теперь упор лежа принять! Пятьдесят раз отжался! Считать в голос! В голос, я сказал! Вот так.

"Круглик! – вдруг озарило Вадима. – Точно он! Вот уже воистину – гора с горой не сходятся".

– Что, сдох, чмо? И десять раз не отжался и сдох? А ну вставай, плесень!

Послышался вскрик и глухой звук упавшего тела. Вадим открыл глаза. Фигура в измазанном больничном халате, скрючившись, лежала на земле, а сержант Круглик пинал ее ногой. Без усердия, а, скорее, брезгливо. Еще трое сидели, развалившись на скамейке, и раскидывали карты – играли в "очко".

– Подымайся! Подымайся, дерьмо собачье! И откуда эта плесень в армию попадает? Мамкины сынки! А потом вешаются. А командир виноват! Да, чмо? Я тебя спрашиваю! Ты удавишься, а командира под суд, да? Иди, падла, вешайся! На глазах у меня вешайся только, падаль! А то у меня один удавился, вот такое же отребье! Так затаскали особисты. Из-за такой гниды, как ты, затаскали! Так хоть увижу, как удавишься! Иди, вешайся!

Фигура поползла в сторону, всхлипывая. Круглик за ней, подгоняя пинками.

Вадим, как сомнамбула, поднялся:

– Товарищ сержант.

Круглик обернулся. Трое за картами не среагировали – на кону был крупный банк.

– Товарищ сержант! – вновь окликнул Вадим и медленно двинулся к удивленному Круглику. Замызганная фигура на земле все так же скулила вполголоса.

– Чего тебе? – настороженно спросил сержант, присматриваясь к странной личности.

Вадим остановился за два шага и уперся взглядом в раскрасневшееся лицо Круглика. Боль в черепе била кувалдой, стараясь расколоть голову и вырваться наружу.

– Я был у вас на пересылке, не помните? – Тон вопроса никак не гармонировал с остекленелым, почти безумным взглядом Бута.

– Ну. – Сержант вспомнил этого пограничника. Странный какой-то. – Ты что, обкуренный? – спросил удивленно.

– Мы были вдвоем. Я и Валик. Валентин Обиход. Он у вас остался, – не обращая внимания на вопрос, медленно, с расстановкой, промолвил Вадим. – Где он сейчас?

Было притихшая на земле фигура вновь заскулила.

– Что, мразь, ожил? – среагировал сержант. – Давай, давись! Вон на поясе своем давись, сука! Или тебя подсадить? – Круглик уже остервенело пнул ногой свернувшегося калачиком бедолагу.

Вдруг резко подскочил к Вадиму, схватил толстыми цепкими пальцами за отвороты больничного халата и выкрикнул визгливо:

– Обиход? Дружок твой? Удавился твой кореш на собственном ремне! Удавился и разрешения не спросил, гад! А мне дисбат шьют из-за такой вот мрази! Вставай!

Круглик опять набросился на лежащего.

Боль ломила череп, и казалось, еще чуть-чуть и разлетится он на тысячи кусочков, и в этом взрыве боль исчезнет. Как исчезла испепеленная взрывом картина апокалипсиса в горах Гиндукуш. Пусть вместе с сознанием, пусть даже грозит опасность не вернуться, не пробить лед капсулы-могилы! Пусть! Вадим с нетерпеливой дрожью ждал этого момента, но череп держал боль.

"Надо ей помочь! Надо помочь боли вырваться! Вскрыть!" – И Вадим сделал шаг к беснующемуся сержанту.

– Что? Чего хочешь? Защитить его хочешь? – брызгая слюной, Круглик опять схватил Вадима за отвороты халата и резко дернул. В расширенных до невозможности зрачках Бута он на мгновение увидел свое отражение. И показалось сержанту Круглику, что именно оттуда хлестнуло ослепительным огнем.

Кувалда рвущейся наружу боли удесятерила силу удара. Вадим одним резким взмахом головы размозжил лбом нос сержанта. Тот, закрыв лицо руками, охнул и осунулся спиной по дереву. Вадим упал перед ним на колени, отодрал руки сержанта и с новой силой влепил лбом в залитую кровью физиономию. Раз, второй, третий. Круглик безформным мешком завалился на спину.

Скорчившаяся и скулившая со всхлипами фигура опущенного издала пронзительный крик ужаса, когда Бут, оперевшись на руки, почти лежа, выплевывая свою и чужую кровь, начал бичевать лбом превратившееся в кровавое месиво лицо Круглика. И с каждым ударом, чувствовал Вадим, выплескивалась из его черепной коробки порция той так изводившей его ядовитой хвори, в которой перемешались и боль за замордованного друга Валентина Обихода, и боль за истерзанного безымянного изгоя, и своя собственная измучившая до смерти змея-мигрень.

Подбежавшим картежникам предстала ужасная мизансцена. Два сцепившихся, без сознания, тела с окровавленными до неузнаваемости лицами, и бьющаяся в истерике в трухе прелых листьев фигура опущенного.

Мягкие пальчики медсестры бережно разматывали повязку. Рассеченная бровь втянула бинт, и рана взялась безобразным струпом. Вадим весь напрягся.

– Не бойся, миленький, я аккуратно. – Сестричка чувствовала себя на войне и называла пациентов ласкательными эпитетами – жалела. Они все в этом госпитале были для нее ранеными. – Что же они тебя, бедненького, не зашили? Надо шить, родненький. Не бойся, я укольчик кольну, и ты ничего не почувствуешь. Заживет быстро и шрама не будет.

Рана болела и боль от вонзившейся иглы Вадим не почувствовал.

– Посиди немножко. Все сделаю по высшему разряду, и опять станешь красивеньким, – щебетала медсестра.

Вадим приподнял веко левого глаза, что не полностью заплыл. «Лет тридцать», – подумал и закрыл глаз. На правой руке у этой женщины желтело тоненькое обручальное колечко. Захотелось бережно взять эту руку в ладонь и закрыть глаза. Новогодний вечер. Танец. Он не помнил сказанных тогда слов, пустых, наверное. Только рука взрослой, как тогда ему казалось, женщины в ладони и еле улавливаемые токи, скатывающиеся с ее пальчиков.

– Послушай, – голос медсестры прогнал наваждение, – а почему ты его был головой? У тебя же здоровые руки, ноги. Себя-то зачем уродовать, не понимаю?

Вадим молчал. Не потому, что нечего было сказать или разговаривать не хотел. Он прислушивался к уходящей головной боли. Укол гасил боль в ране, а другой боли в голове... не ощущалось. Сидел, замерев, шевельнуться боялся – вдруг этим вернет ту измордовавшую его змею-боль.

Ощутил, как ножницы выстригали бровь, как скальпель чистил рану, как прошла сквозь плоть иголка, протягивая нитку, но боли больше не было. Из запухшего глаза выкатилась слеза.

– Что, миленький? Больно тебе? Потерпи, солнышко, потерпи! – Сестричка вытирала тампоном слезы на щеках Вадима. И тут он схватил ее руку, прижался к ней лицом и зарыдал сдавленно.

– Что ты? Ну, что ты, миленький! Не надо! Что ты? – повторяла она дрожащим голосом, но руку не убирала, а другой нежно гладила по ежику подпаленных волос, пока он не затих.

В эту ночь Вадим впервые уснул нормальным здоровым сном. Как маленький ребенок, что наревелся до всхлипывания от обиды на взрослых. Впервые после воскрешения из ледяной капсулы уснул. И проснулся, как будто впервые обозрев окружающий мир, в котором где-то там, далеко-далеко, была мать, был дед Иван, была Люда. Только его – Вадима там не было. Точнее – Вадим в этом мире был ДРУГИМ. Проснувшись, он это совершенно отчетливо понял. В этом новом мире ему предстояло искать свое место, а может даже завоевывать его, начав писать свою новую жизнь с чистого листа.

Вот и первый абзац: он в госпитале, после страшной контузии. Со здоровьем непонятно что. Во всяком случае, было до вчерашнего дня. Прослужил меньше года. Если выпишут, куда дальше? На пересыльный пункт Термеза? Где Валик Обиход нашел страшный конец свой? В лапы Круглика? Там кто-то из них двоих уж точно ляжет навечно, иного не дано. А уцелевшему – дисбат.

Не-е-т! Вадим в дисбат не хотел. И «за речку», и на пересылку в Термез тоже. Да и на заставу в зеленых погонах не желал уже. Кончилась романтика. Смело и испепелило ее взрывом на Гиндукуше. Ему всего лишь двадцатый год, вся жизнь впереди. А какая цена жизни человеческой «за речкой»? А имеет ли она цену вообще? Кто смеет ее – жизнь чужую, оценивать росчерком пера? Смеют, суки, смеют! Сами себе дали такое право. Ну, и он – Вадим Иванович Бут, тогда имеет право не идти безвольным бараном на заклание в жертовнике ихней «пролетарской солидарности». Он сам себе даст такое право. Да. Он не осилит систему, да и пытаться не будет. Излечившись вот в этом госпитале, в первую очередь, от патриотизма, приспосабливаться в стране, где судьбой ему выпало родиться и жить, уже будет легче.

Лейтенант Опарин заметил перемену в своем пациенте. Только не мог понять, к лучшему ли перемена. Откуда в этом заторможенном после контузии солдате, вдруг, такой выброс агрессии? Расследование инцидента особо не проводили. Банальная драка. Старослужащий нарвался на незачморенного «молодого». Что ж, редко, но и такое бывает. Но бить и чуть не убить именно головой? Садомазохизм какой-то. Себе лоб расшиб до кости, а сержанту тому нос сломал и два зуба выбил. Лбом!

– Как вы себя чувствуете, Бут?

Синяк под глазом, заклеенная пластырем бровь и тяжелый взгляд немигающих глаз. Особенно зловещ правый – с сеткой кровавых капилляров. Явный псих – последствие контузии. Оружие такому в руки – не дай бог!

– Неважно. Боль головная постоянно мучит. Плохо сплю. – Вадиму не претило лгать, он лишь боялся сглазить, и этим вернуть боль.

– Скажите. – Опарин в нерешительности подбирал слова. – В чем, все-таки, была причина вашей ссоры с сержантом?

Ну, вот. Опустил голову. Не произнес ни слова. Только вдруг стрельнул красным подбитым глазом, как молнией ударил, и зашевелил губами. Псих! Явный псих!

– Хорошо, Бут. Будем лечить.

Кто знает, сколько бы лечил доктор Опарин рядового Бута, но опять то ли Его Величество Случай, то ли чья-то Судьба вмешалась. Неожиданно, в первую очередь для самого доктора, в канцелярию госпиталя поступило распоряжение направить лейтенанта Опарина для дальнейшего прохождения службы в Демократическую Республику Афганистан. Сбылась мечта! А может не такой уж большой конкурс был туда? Кто знает.

Огорошен был и больной Бут, когда ему объявили, что для службы в армии он не годен по состоянию здоровья. Как только будут подготовлены все документы о комиссовании, рядовой Бут будет направлен по месту призыва. Это таким образом лейтенант Опарин подчищал дела перед передачей. Впрочем, уже старший лейтенант. Рапорта на войну были плюсом в послужном списке, звездочку таким на погон не грешно было кинуть и авансом. Причиной комиссования в истории болезни Бута Вадима Ивановича стояло: «ХРОНИЧЕСКИЙ ПАНКРЕАТИТ». И никакого намека на взрыв в горах Гиндукуш. Рядовой Бут в Афганистане НЕ ВОЕВАЛ. Вот так. Ну, что ж, и вправду, ведь, не воевал. Что он, разве стрельнул хоть раз, хоть в кого нибудь? Дерзай, старлей, дерзай, – военная косточка! И дай бог избежать тебе «черного тюльпана».

Старший сержант медицинской службы Сурмилина Рада Евгеньевна была из семьи потомственных медиков, которым ген интеллигентности передался по наследству. Их родители, побуждаемые благородным порывом, в числе таких же «народовольцев» понесли в глухомань лапотной России элементарную медицинскую помощь и идеи всеобщего равенства заодно.

В двадцатых годах уже будущие родители Рады пламенно агитировали темных крестьян за социализм в промежутках между исполнением клятвы Гиппократа на селе, куда направила их советская власть. Родители семью сотворили, но вот до ребенка дело не дошло. Коллективизация, раскуркуливание, голодоморы, рывки всякие индустриальные – не до того было, не до того.

В средине тридцатых уже «воронки» зарыскали по ночам, очищая страну от инакомыслия, и опять не до продолжения рода, того и гляди потянешь живот по этапу. Но обошлось. Родители притихли и зациклились на клятве Гиппократа в глубинке Средней полосы. А годы не те. Приросли друг к другу, осознав, что ребенка родить уже не смогут. У бездетных пар обычно так и есть. Кто в старости ходит не под руку, а за ручку? Только те, что богаты лишь тем, что они есть друг у друга.

Когда запели «вставай страна огромная», родители Рады в числе первых явились в военкомат. За четыре года войны прошли и прифронтовые медсанбаты, и тыловые госпитали, но везде вместе. Может это и спасло их в той бойне. Войну закончили в Австрии. А 9 мая стало для пары святым днем еще и потому, что в этот день они обрели дочь. Мать маленькой Рады, дав жизнь новому человеку в советском военном госпитале, лишь прошептала что-то на немецком языке, как просьбу или напутствие, и отошла в иной мир. Для немолодой пары эта девочка стала смыслом дальнейшей жизни.

Интеллигенты до мозга костей они и дочь воспитали такой, и мужа ей присмотрели в интеллигентской среде, чувствуя свой скорый уход. Только среда интеллигентская в маленьком райцентре была уж точно не в здании, что за спиной памятника вождю мирового пролетариата. Выкормыши этой комсомольской среды в лихие 90-е быстро поменяют красные картонки с ликом этого вождя на малиновые пиджаки «новых русских». Родители Рады, слава богу, этого не увидят. Зять – второй секретарь райкома комсомола, был, в их понимании, весьма достойной и перспективной кандидатурой для их единственной Радушки. Дочь не посмела перечить. Выдав дитя замуж, родители не задержались надолго на этом свете и один за другим, как и подобает неразлучным парам, тихо ушли на небеса. Господь простил им их единственный грех – сотворили себе кумира.

Союз двух молодых людей и при прошествии нескольких лет в семью не превратился. Каждый был занят своим. Рада – допоздна в райбольнице, супруг – допоздна в райкоме. Знала, знала она все про эти совещания, слеты, семинары со шлюхами в саунах – городок маленький, каждый на виду. Вида не подавала и скандалов дома не устраивала, но и рожать от такого благоверного не хотела. Муж, поглощенный карьерой, вопрос о потомстве не поднимал, а может не входила Рада в его расклады. Скорее всего. Так и жили – одиночество вдвоем.

Однажды после пятиминутки главврач окликнул ее:

– Рада Евгеньевна! Задержитесь на минутку. Проходите, садитесь.

Рада присела на стул, несколько встревоженная.

– Рада Евгеньевна, – главврач сделал небольшую паузу. Он только вчера получил разнарядку и провел бессонную ночь, обдумывая кандидатуры. – Рада Евгеньевна, у меня к вам несколько необычное предложение. – Он опять сделал паузу. – Вы не хотели бы поехать в командировку? Хорошо оплачиваемую, но длительную?

Хороший психолог, он понял, что эта командировка нужна больше ей, чем ему для отчета в райкоме партии. Только одну кандидатуру добровольца и найдет главврач у себя в больнице на войну ту. Впрочем, никто из них не подозревал, во что превратится «оказание интернациональной помощи» Афганистану. Именно туда была командировка для старшего сержанта медицинской службы Сурмилиной, не успевшей к своим тридцати четырем годам стать ни матерью, ни женой настоящей, ни любовницей.

– Ну, вот видишь, все хорошо! – Рада как будто почувствовала, что боль покинула этого худого солдатика, почти мальчика. Она присела перед ним, взяла нежно мокрое от слез лицо его в свои маленькие ладошки и заглянула в глаза:

– Ну, что глупенький? Что, мой хороший?

Ей не надо было ответа. Рада спрашивала лишь потому, что не могла сказать просто: «Мой глупенький, мой хороший». А ей так этого хотелось. Нет, не сказать, – прошептать. Нежно, нежно. Нерастраченная, невостребованная там – в том мире, нежность вдруг выплеснулась наружу в этой пропахшей камфарой перевязочной военного госпиталя, что находился где-то на рубеже между двумя мирами. Разбуженная жалостью к этому мальчику, нежность необласканной, неналюбившейся женщины увидела в нем исстрадавшегося мужчину, что не должен плакать по определению, а лишь огорчаться. Но этот мальчик-мужчина плакал, как будто на молчаливой исповеди, выпрашивая то ли прощения, то ли участия. И уже нежность, а не жалость, отпустила тормоза рассудительности, и Рада легонько привлекла мокрое от слез лицо и коснулась губами губ Вадима.

Сквозь матовую влажную пелену Вадим увидел этот ее взгляд, сначала смутившись и прикрыв веки, прячась. Но мягкие губы Рады просили ответа, и он, почувствовав это, открыл глаза. Их поцелуй был настолько нежным, что оба они почти не уловили миг касания. Лишь дыхание обоих остановилось в этот момент. Немигающий взгляд одного растворялся в зрачке другого, передавая необъяснимую пока информацию, которую предстояло каждому из них для себя расшифровать. И видно богоугодным был этот всплеск чувственности, раз никто не постучал, не вошел в тот миг в перевязочную – такое неподходящее место для раскрепощения. Они сами, не потревоженные, вдруг, как будто, проснулись, вынырнули из наваждения, и оба смутились.

Всего лишь раз еще попал Вадим на перевязку к Раде. Она сняла наложенные ею же швы.

– Ну, вот! Я же говорила – все будет по высшему классу. Красавчик! – Рада взъерошила отросший чубчик на макушке Вадима. – Больше не будешь плакать? – спросила шутливо и совсем не обидно.

– Мужчины не плачут, мужчины огорчаются, – улыбнулся в ответ Вадим, вспомнив фразу с какого-то фильма.

– Ну, иди, иди. Мужчина! – рассмеялась Рада. – Да не бейся больше головой. И не о стенку, и не о голову чужую, хорошо? А то испортишь красоту.

А Вадим Бут, прошедший сквозь тот взрыв, прорвавшийся сквозь ледяную скорлупу безсознания здесь – в госпитале, спасенный здесь же от наследия того взрыва – боли непроходящей, казалось уже, что вечной, теперь чувствовал себя мужчиной. Но не с этой женщиной мужчиной.

Прошло несколько дней. Доктор Опарин, прожужжавший в отделении всем уши о своем переводе в Кабул, как-то проговорил заговорчески, вложив в карман халата медсестры шоколадку:

– Рада-радушка! Выручай. Зашиваюсь с передачей дел. Ты сегодня в ночь? Слушай, оставлю тебе несколько историй, проредактируй, пожалуйста, у тебя это хорошо выходит, – льстил бесстыдно с молящим взглядом.

Ну, как тут откажешь. Парень хороший, ни разу не приставал, как другие, да и комплименты выдавал, вроде, не пошлые:

– Уже одно то, что вы, Рада Евгеньевна, не сняли обручальное кольцо вместе с гражданским платьем, вызывает у меня приступ коленопреклонной уважухи к вашей персоне. Будь вы моей женой, я бы это оценил, поверьте!

И вот лежит перед Радой на столе история болезни рядового Бута Вадима Ивановича, в которой черным по белому: «ХРОНИЧЕСКИЙ ПАНКРЕАТИТ» и так далее, и что «подлежит досрочному увольнению в запас» он, и что «годен к нестроевой в военное время» лишь. А лечили-то ваннами. Теперь это все надо подчистить и вписать лечение соответственно новому медицинскому заключению. Обычная практика военных госпиталей. И нигде не пройдет в дальнейшем по бумагам ни контузия его, ни связь с боевыми операциями возможных в будущем проблем со здоровьем.

Не одну такую историю болезни подчистила медсестра Сурмилина без зазрения совести, а вот тут отложила ручку. Долго сидела, вслушиваясь в круговерть душевных ощущений. Понимала, через два-три дня его уже здесь не будет. Но не понимала, почему именно это вертится в мозгу. «Ну, не влюбилась же? Глупость какая! Мальчик совсем. Жалела, наверное?» Вспомнила вздрагивающие от рыдания его плечи. Где-то там, в то мгновение, трансформировалась ее жалость в нежность, и в этом касании губами его губ уже было даже больше, чем нежность. Что-то новое, неизведанное доселе. Рада вдруг осознала, что ей не хочется, чтобы он исчез из ее жизни. Вот так просто исчез, как этот диагноз настоящий в его истории болезни – вырвал лист и все.

А Вадим сидел в палате возле тумбочки и писал письмо домой – матери. Строчки без пауз-раздумий ложились на бумагу, не так, как тогда, – перед маршем, в письме Люде. В этот раз он легко подстроился под эту свою очередную жизненную метаморфозу, написав без зазрения совести: «Новый адрес, мама, сообщу попозже. Скорее всего, будете писать до востребования».

– Бут, тебя медсестра зовет! – донеслось в приоткрывшуюся дверь палаты.

– Сейчас иду! – крикнул Вадим в ответ. Бросил заклеенный конверт в ящик тумбочки и направился на пост дежурной медсестры.

Он уловил в зрачках Рады именно то – тогда, в перевязочной промелькнувшее выражение ее глаз.

– У тебя еще ванны прописаны. Иди захвати полотенце, жду тебя в процедурной, – сказала Рада и опустила взгляд, перебирая бумаги на столе. Немного полноватое лицо ее обрамлял легкий, как бы, неуместный сейчас румянец, и упруго частила вена на красивой шее, передавая Вадиму скрытое волнение.

Он лежал, замерев, в теплой колыбели хвойной ванны, и удары сердца, казалось, взбивали рябь на ровной поверхности воды. Страшно было нарушить всплеском эту возбуждающую тишину, и Вадим лежал неподвижно, ощущая, как остывает вода, а пошевелиться не смел. Вот вылезет из этой теплой, нежной купели и надо уходить – лишь это последующее действие он мог представить. Но уходить Вадим не желал, нет. Он жаждал остаться. Он ощущал за тоненькой тканью шторы присутствие красивой женщины, ведомой (возможно ли это?!) разгоняющим пульс томлением, связанным с ним. Что это?! Тогда – глаза в глаза и успокаивающе-возбуждающее касание губ? Теперь – трепещущая, разоблачающая тоненькая вена на бархатной коже ее шеи? Правильно ли он читает эти подсказки? Достоин ли он сметь коснуться губами этого сигнала несдерживаемой уже чувственности?

– Ты не утонул? – Рада рывком отодвинула штору. – Вода, наверное, остыла. – Осторожно опустила руку в ванну, избегая его взгляда. – Почти холодная. Давай добавлю горячей.

А Вадим ловил ее взгляд, так как эта возбуждающая в нем желание взрослая женщина застала его в таком положении – нагого, что почувствовал – безразличие или насмешка превратят его в своих же собственных глазах в ничтожество на всю жизнь.

Рада пустила горячую воду и стала легкими движениями руки разгонять ее по ванне, непроизвольно касаясь его стоп, коленей, бедра.

– Тебе тепло? – произнесла тихо и только теперь пустила его взгляд в свои глаза. В них Вадим увидел то, что еще не читал в девичьих глазах никогда. Он понял, что это. Но Рада упредила проскользнувшее шевеление его тела. – Не надо, маленький мой! Не надо, сладкий! Лежи, я все сделаю.

Ее рука с обручальным колечком шевелила теплую колыбель ванны, касалась напрягшегося обнаженного тела Вадима, поднимаясь все выше и выше по бедру, а пальцы другой расстегивали белый халат. Нерастраченная, неналюбившаяся женщина чувствовала и понимала, что своей рвущейся наружу страстью к этому почти мальчику или изничтожит себя в его глазах, или вознесет. Рада, допуская, что она возможно первая у него женщина, упреждала его неумелость, скованность и освобождала спрятанные от самой себя свои эротические грезы. И кто им судья?! Этим двоим! Да будь, что будет! Война все спишет!

Прошла еще неделя, прежде чем, Вадиму Буту было передано распоряжение завтра после завтрака явиться в канцелярию.

Наконец-то! Хуже нет, чем ждать и догонять. Вадиму уже невмоготу было давить бока в этом постылом госпитале. Отбытые в нем дни уже не были сжиганием армейского срока: "День прошел, и черт с ним". Это были уже отрезки, украденные у его молодости. Чувствовал Вадим себя вполне здоровым. Хороший сон и отменный аппетит делали свое дело – он окреп морально и физически, но все же раздумья о будущем омрачали иногда позитивный настрой. Куда он вернется? Кем вернется? Да и к кому? "Готовиться в институт, сидя безвылазно в селе полгода? Комиссованный... Опять в мастерские гайки крутить? Вряд ли машину дадут – опыта практически нет. Нет, в селе он не останется, однозначно. Эх, уехать бы куда-нибудь!"

Одно утешало Вадима. Он – свободен. Неволя – «обязанность священная», которую не объехать, не обойти, уже позади. Теперь и выбор, и решения только в его руках, и он к этому готов. Прожил Вадим за этот год, казалось, целую жизнь. И... умер в той жизни. Сейчас, чувствовал, стоял на пороге новой и сам был новым.

Рада не дежурила в эту ночь. Небесный Куратор судьбы Вадима почему то так решил. А может это Куратор Рады? И искать ее Вадим не посмел. Не посмел потому, что чувствовал – лишь она, Рада, имела на это право. Право найти и позвать. Право почувствовать, познать еще хоть раз Вадима, как мужчину. Мужчину, которого сама же сотворила. Или всего лишь оставить его в памяти объектом своих эротических фантазий, чтобы улетать, время от времени, в бесконечную неизведанность своего иллюзорного мира страсти, где он будет счастлив стать вечным рабом ее.

Но не воспользовалась Рада этим своим правом, хотя знала дату отъезда Вадима и дежурством поменяться могла. Она знала, что этот мальчик, ставший мужчиной в воплощении ее грез и этим вознеся и ее, и себя на вершину чувственности, уже заражен запомнить этот миг на всю жизнь. Но лишь тогда запомнить, когда ЭТО будет всего лишь раз – один единственный раз. А Рада очень хотела, чтобы Вадим помнил ее. И сама хотела помнить. Помнить его, но не имя. Чтобы в нечастых объятиях своего «благоверного», который, знала, никогда ее не оставит, за ее терпимость не оставит, случайно не раскрыться. И она привыкнет жить с мужем без любви. Да она и привыкла уже...

Роман Владимира Брянцева «ДОРОГА В ОДИН КОНЕЦ» доступен на ресурсах электронных книг: https://andronum.com/product/bryantsev-vladimir-doroga-v-odin-konets/ https://pda.litres.ru/vladimir-bryancev/doroga-v-odin-konec/chitat-onlayn