Текст книги "Московские легенды. По заветной дороге российской истории"

Автор книги: Владимир Муравьев

Хозяин квартиры И. И. Морчадзе в своих воспоминаниях, написанных уже после революции, рассказывает об аресте Маяковского: «У меня же в засаду попал и известный поэт Владимир Маяковский. Во время составления протокола, когда Владимиру Маяковскому пристав задал вопрос, кто он такой и почему пришел сюда, Маяковский ответил ему каламбуром:

– Я, Владимир Маяковский, пришел сюда по рисовальной части, отчего я, пристав Мещанской части, нахожу, что Владимир Маяковский виноват отчасти, а посему надо разорвать его на части.

Общий хохот…»

Следствием была доказана виновность Маяковского, предложена мера наказания: три года высылки под гласный надзор полиции в Нарымский край, но благодаря хлопотам матери и с учетом возраста он был выпущен «под родительскую ответственность».

Одиннадцать месяцев, проведенных в Бутырской тюрьме, Маяковский впоследствии в автобиографии «Я сам» назвал «важнейшим для него временем»: «После трех лет теории и практики – бросился на беллетристику». В результате он решил «прервать партийную работу» и «делать социалистическое искусство». За месяцы заключения он написал целую тетрадь стихотворений. Правда, по его собственному признанию, они были плохи, но главное – он почувствовал себя поэтом.

Дом № 57 до недавних времен среди местных жителей был известен как Дом-коммуна. На встречах со школьниками в дни революционных праздников ветераны партии и комсомола, вспоминая свою революционную молодость, тепло говорили и о нем. В 1918–1919 годах в этом доме был организован новый быт. Поселившиеся в нем молодые партийцы и комсомольцы жили коммуной, продовольственые карточки и половину зарплаты отдавали в общий котел. Жизнь была голодноватая, но веселая. Большинство коммунаров были бойцами районного Коммунистического отряда особого назначения, боролись с местной контрой, объявлялся призыв – часть бойцов уходили на фронт, а в отряд вступали новые бойцы. При Доме-коммуне был создан один из первых детских садов в районе.

К воздействию мистической ауры Мещанской следует отнести два эпизода литературного характера.

Первый связан с самым мистическим произведением советской литературы – романом Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита».

Все помнят ключевую, задающую тон роману сцену первого появления на его страницах Маргариты – в весенний день с букетом желтых цветов. Эти цветы – самая яркая цветовая деталь в романе и поэтому естественно останавливает на себе внимание даже рассеянного читателя.

Оказывается, желтые цветы в руках Маргариты предстали перед Булгаковым не на Тверской, как это описано в романе, а на 1-й Мещанской весной 1930 или 1931 года.

Маргарита Петровна Смирнова – жена высокопоставленного советского чиновника, комиссара-инспектора железных дорог РСФСР – молодая, красивая, хорошо и со вкусом одетая, приехав в город с дачи, где оставались дети под присмотром домработницы, а муж находился в командировке, шла по улице с желтыми весенними цветами в руках, ощущая приятное чувство свободы и радуясь тому, что никуда не нужно торопиться.

Ее нагнал мужчина небольшого роста, некоторое время шел за ней, затем остановился и, как пишет она в воспоминаниях, попросил «минуту помедлить, чтобы можно было представиться. Снял головной убор, очень почтительно, свободно поклонился, сказал: „Михаил Булгаков“».

Они пошли рядом, завязался разговор о Льве Толстом (Булгаков в это время работал над инсценировкой «Войны и мира»), о жизни Толстого в семье, не понимавшей его, вспомнили Кавказ, где, как оказалось, Маргарита Петровна и Булгаков жили в одно время, и Булгаков сказал, что он видел ее тогда один раз – и запомнил. На высказанное ею сомнение, «он, – пишет М. П. Смирнова, – очень серьезно посмотрел мне в глаза, без тени улыбки. Приблизил свое лицо и сказал почти шепотом: „Маргарита Петровна! А вы что, не знаете, что вас нельзя было не запомнить!“» Разговор переходил с одной темы на другую. «Беседа наша, – продолжает Маргарита Петровна, – была необычайно занимательна, откровенна. Мы никак не могли наговориться. Несколько раз я пыталась проститься с ним, но снова возникали какие-то вопросы, снова начинали говорить, спорить и, увлекаясь разговором, проходили мимо переулка, куда надо было свернуть к моему дому (дом М. П. Смирновой находился в районе Срединки на 3-й Мещанской; снесен при строительстве Олимпийского центра. – В. М.), и так незаметно, шаг за шагом, оказывались у Ржевского вокзала. Поворачивали обратно на 1-ю Мещанскую, и снова никак нельзя было расстаться у переулка, незаметно доходили до Колхозной (тогда – Сухаревской. – В. М.) площади. Этот путь от вокзала до площади мы проходили несколько раз…»

И еще одну деталь их разговора вспоминает она. «В самый разгар веселой беседы он вдруг спросил, почему у меня печальные глаза? Пришлось рассказать, что с мужем у меня мало общего, что мне скучно в его окружении, с его товарищами. Даже в его весьма шумном окружении чувствую себя одинокой. Жизнь складывалась трудно, и с мужем (было) не просто скучно, а тяжело. Михаил Афанасьевич очень внимательно и как-то бережно слушал меня».

Наконец Маргарита Петровна, простившись и не разрешив идти за ней, перешла на другую сторону улицы, зашла за дом и вошла в него с черного хода, полагая, что так он не сможет определить, в какой квартире она живет. Правда, условились встретиться через неделю.

Из окна Маргарита Петровна увидела, что Булгаков прохаживается по переулку. «Но на окна он не смотрел, задумчиво ходил, опустив голову. Потом почти остановился, поднял голову, смотрел высоко вдаль и опять медленно пошел вдоль переулка».

Много лет спустя, прочитав описание дома Маргариты в романе, она отметила точное сходство: «В калитку видно было все то, описано на стр. 86 кн. I: „Маленький домик в садике… ведущем от калитки… Напротив под забором сирень, липа, клен…“ Была и аллейка тополей от калитки и в глубине большой серебристый тополь».

Булгаков, не дождавшись назначенного дня встречи, приходил к дому Маргариты Петровны, о чем ей рассказала соседка: «Сидим во дворе на скамейке; приходил какой-то гражданин, не очень высокий, хорошо одет; ходил по двору, смотрел на окна, на подвал. Потом подошел к сидящим на скамейке, спросил – живет ли в этом доме такая высокая, молодая, красивая? Мы говорим, смеясь: „А кого вам надо? Хозяйку или домработницу? Они у нас обе молодые и обе красивые. Только их нет, на даче они“».

Маргарита Петровна еще несколько раз встречалась с Булгаковым, все более и более подпадая под его обаяние.

«Под впечатлением этой встречи, – пишет она, – я ходила несколько дней, как в тумане, ни о чем другом не могла думать. Настолько необычно было наше знакомство, настолько оно захватило нас с первых минут – трудно рассказать. Это было, как он выразился, какое-то наваждение.Вот и сейчас, прошло уже много лет, я не могу без волнения вспомнить о том сне. А тогда я места себе не находила, все думала, что же будет дальше?..»

Маргарита Петровна не решилась изменить свою жизнь и настояла на том, чтобы они расстались, пока она еще была, как она призналась, «в силах справиться с собой».

Прощаясь, Булгаков сказал:

– Маргарита Петровна, если вы когда-нибудь захотите меня увидеть, вы меня всегда найдете. Запомните только – Михаил Булгаков. А я вас никогда не смогу забыть.

«Он остался на другом тротуаре, – пишет Маргарита Петровна. – Перейдя дорогу, я оглянулась. И последнее, что я запомнила, – это протянутые ко мне руки. Как будто он меня звал, ждал, что я сейчас вернусь к нему. И такое скорбное, обиженное лицо! Смотрит и все что-то говорит, говорит… И эти руки за решеткой, протянутые ко мне…»

Она нашла в романе описание их прощания.

«Все было так, как написал он на стр. 94 кн. II; только не Маргарита с Воландом, а он так прощался со мной».

В своем утверждении Маргарита Петровна права: она понимала законы художественного творчества.

Второй эпизод относится к более поздним временам. На памяти у многих шумный успех романа Владимира Орлова «Альтист Данилов», написанный в 1973–1977 годах. Роман выделялся среди тогдашней советской литературы своим необычным подходом к современной тематике. Хотя в предисловии к журнальному изданию композитор Родион Щедрин писал, что «намерение» автора было «предпринять попытку нарисовать картину будней и праздников жизни музыканта», роман рассказывал не о профессиональных «буднях и праздниках», а о связях музыканта с мистической частью Вселенной, названной автором Девятью Слоями, и деятельностью мистических сил в реальном человеческом мире.

Адрес, где был вход из реального мира в Девять Слоев, по-московски описателен: «Остановка троллейбуса „Банный переулок“. Дом номер шестьдесят семь». (Название улицы – проспект Мира, бывшая 1-я Мещанская, опускается, потому что кому же неизвестно, где находится остановка троллейбуса «Банный переулок»!)

Итак, альтист Данилов вышел на Банном.

«Дом шестьдесят семь, как и соседний, продолжавший его, дом шестьдесят девятый, был трехэтажный, с высоким проемом въезда во двор в левой своей части. В этом проеме метрах в семи от уличного тротуара и находилась дверь для Данилова. Когда-то и с левой стороны к шестьдесят седьмому примыкал дом, дверь в проеме пускала жильцов на крутую лестницу, она вела на второй этаж и чердак. Лет пятнадцать назад старый дом сломали, на его место поставили табачный и квасной киоски, а чуть подальше устроили баскетбольную площадку, правда, теперь стойки для корзин были покорежены, кольца погнуты и посреди площадки утвердился стол для любителей домино и серьезного напитка. Дверь же в сломанный дом осталась, ее не заделали, и, поднявшись на третью ступеньку бывшего крыльца, можно было открыть дверь и шагнуть в небо. Кто и как присмотрел этот дом, Данилов не знал, но уже двенадцать лет являться в Девять Слоев по чрезвычайным вызовам полагалось исключительно здешним ходом. Прежде Данилов относился к этому указанию с иронией, было в нем нечто нарочитое, театральное, подобные игры могли быть рассчитаны лишь на детей. Но теперь пропала ирония. Ужасен был шестьдесят седьмой дом в ночную пору, жалок был и плох. Днем он не бросался в глаза, люди жили в нем обычные. А теперь этот шестьдесят седьмой наводил тоску. Рядом стоял семьдесят первый дом, огромный и угрюмый, его серые тяжелые полуколонны казались каменными ногами городского чудища. Низкорослых старичков соседей, притулившихся к нему, он держал как бы на поводке, властным присутствием давая понять им и всем, что они – гримасы прошлого и вот-вот должны развалиться и исчезнуть. Но пусть еще стоят, пока точное время им не назначено. (Снесли наконец эти дома-то. Зимой семьдесят шестого года и снесли. Теперь стоят новые. – Примеч. авт. романа.) И на самом деле была теперь какая-то мерзкая гримаса в кривых линиях кирпичных карнизов и межэтажных поясков старых домов, не выдержавших тяжести своего века, в обреченно изогнутой балке проезда во двор. Дом шестьдесят седьмой и вправду вот-вот должен был развалиться и исчезнуть, и каждому, кто являлся к нему, вызванный роковой повесткой с багровыми знаками, не могло не броситься это в глаза, не могла не явиться мысль, что вот и он все время был на поводке у чего-то сильного и властного и теперь и ему предстоит исчезнуть».

Данилов открыл дверь и – «шагнул в небо».

Дом № 67 снесен. Но небо за его дверью наверняка осталось, и вполне вероятно, что какой-нибудь романист еще увидит его на 1-й Мещанской, пока называемой чужим, навязанным московской улице именем – проспект Мира…

Заканчивается часть проспекта Мира, которая была 1-й Мещанской, двумя монументальными зданиями, стоящими друг против друга на правой и на левой стороне улицы, – домами № 78 и № 79, которые строились в 1938–1952 годах и которые, по объяснению архитектурного путеводителя, «оформляют южную сторону площади Рижского вокзала», выполняя роль парадного въезда.

Проспект мира. Четная сторона

^{Проспект Мира, д. 30. Дом, в котором в 1910–1925 гг. жил В. Я. Брюсов. Современная фотография}

Правая – четная сторона проспекта Мира в своей первоначальной застройке не имела больших, глубоких дворов. В ближайшей к Сухаревской площади части улицы ее ограничивали Шереметьевские огороды, сейчас занимаемые территорией Института Склифосовского, в дальней – дворы Переяславской слободы.

В то же время Сухаревский рынок, располагавшийся на Садово-Сухаревской улице справа от Сухаревой башни, переполненный рядами, лавками, трактирчиками, дойдя до угла с 1-й Мещанской и заняв угловое здание, пополз далее, прихватывая соседние с ним дома.

На плане середины XVIII века по угловому с Сухаревской площадью дому крупно написано: Харчевня, а дальше идут лавки; уличная торговля: «под навесом… очаг, где обваривают сайки» и продают их с пылу, с жару; постоялый двор для лошадей и экипажей; кузница. В двухэтажных домах верхние этажи занимали гостиницы и дешевые комнаты. Одним словом, начало правой стороны 1-й (или, как обозначено на плане, Большой) Мещанской представляло собой обычный вид торговой площади.

В принципе таким же оставался этот угол и в XVIII, и в XIX, и в XX веке, остатки торговой Сухаревской площади здесь предстают взору и современного наблюдателя.

Первые десять домов правой стороны проспекта Мира – это дома, построенные после пожара 1812 года. Вплоть до революции 1917 года в их первых этажах находились лавки, в верхних – дешевое жилье. Магазинами и конторами заняты они и сейчас.

В доме 2 сейчас книжный магазин. Оборудованные под домом большие подвалы (дом до революции принадлежал купеческой фирме «П. Малютин и сыновья») в первый год Великой Отечественной войны служили бомбоубежищем.

Домовладения 4, 6, 8, 10 с домами, выходящими фасадами на улицу и дворами со служебными помещениями – складами, конторами, жилыми закутками для сторожей, «мальчиков» и низших приказчиков, могут и сейчас дать некоторое представление о прошлых временах.

В доме № 10, принадлежавшем врачу Вердеревскому, сдававшему все помещения в нем внаем, в одном из дворовых помещений в 1905 году снимал комнату для своего правления профсоюз чаеразвесочников, созданный рабочими фабрики Перлова.

В юбилейный 1925-й год профсоюзом пищевиков на доме была установлена в память этого, одного из первых профсоюзов в Москве, мраморная мемориальная доска: «1905–1925. В этом доме помещался профсоюз рабочих чаеразвесочников в 1905–1906 годах. Мосгуботдел. Союз пищевиков».

Следующее домовладение, значащееся под № 12, сейчас выходит на проспект Мира тремя домами разновременной постройки. В XVIII–XIX веках это была городская усадьба с жилым домом и службами. Ближняя к Сухаревской площади постройка – каретный сарай XVIII века, он довольно хорошо сохранился и сейчас реставрируется. Следующее здание жилой дом. В основе его – палаты XVII века, в XVIII–XIX веках он перестраивался и оформлялся в стиле господствовавших тогда вкусов: в нем можно обнаружить и кирпичные наличники XVII века, и ампирные детали XIX, и среди абсолютно бесстильных пристроек творения XX века. Третий трехэтажный жилой дом построен в последней трети XIX века.

В 1920-е годы среднее старинное здание неожиданно привлекло к себе особое внимание: в Москве заговорили о том, что это и есть дом, в котором жил таинственный сподвижник Петра I колдун Брюс, и что этот дом связан с Сухаревой башней подземным ходом. Московские журналисты в то время писали об этом как о совершенно достоверном факте, хотя никаких исторических документов, подтверждающих его, никто не приводил.

Этот вопрос занимал также москвоведов и историков.

В 1925 году, когда Сухарева башня была передана Московскому коммунальному музею, ее директор П. В. Сытин, работавший над очерком ее истории, получил возможность проводить тщательные исследования как самой башни, так и ее окрестностей. Кроме того, проблемы истории Сухаревой башни и вопрос о доме Брюса был поднят на одном из заседаний Комиссии «Старая Москва».

Комиссия поручила обследовать подвалы Сухаревой башни и окрестные дома членам Комиссии – археологу, известному своими поисками библиотеки Ивана Грозного, И. Я. Стеллецкому, архитектору Н. Д. Виноградову и инженеру О. И. Пенчко, которые вместе с П. В. Сытиным и произвели такое обследование.

Результаты обследования были доложены на заседании Комиссии в декабре 1925 года и зафиксированы в протоколе:

«Во исполнение данного им поручения И. Я. Стеллецкий, П. Д. Виноградов и О. И. Пенчко сообщают результаты своего осмотра подземелья Сухаревой башни и соседнего брюсовского дома.

И. Я. Стеллецкий полагает, что создателем Сухаревой башни надо считать не Петра, а Лефорта. В башне найдено при осмотре пять подземных ходов, которые теперь замурованы. Надо обратиться в МКХ, чтобы оно дало возможность продолжить работы по исследованию этих ходов. В стене башни замурована доска чугунная. Надо полагать, что на ней были надписи с положениями общества Нептуна, тайного, но не масонского, а государственного. Дом Брюса на Мещанской может быть отнесен ко времени В. В. Голицына. В то время было построено в Москве около 3000 каменных домов. Подвалы дома Брюса напоминают подвалы дома Малюты Скуратова. Пол деревянный, под половицею земля, но дальше должен быть подземный ход от дома Брюса до Сухаревой башни.

Н. Д. Виноградов заявляет, что ходы из Сухаревой башни покрыты сводами из нового кирпича… Дом № 16 (по современной нумерации 14. – В. М.) на Мещанской относится к концу XVIII в., на плане 1803 года он показан. Дом № 14 (по современной нумерации 12. – В. М.) имеет кладку из кирпичей XVII века. Подвалы из белого камня, как у Троекурова, с печурами и с крючьями от дверей. В 1813 году дом был одноэтажным. На плане 1803 года он есть, принадлежал сначала Кобылину, потом Лобковой.

О. И. Пенчко находит, что подвалы дома № 14 не похожи на подвалы дома бывшего Археологического о-ва, но напоминают кладку Лефортовского дворца.

Затем вследствие замечаний П. Н. Миллера, Н. Р. Левинсона и Н. Д. Виноградова выяснилось, что молва связывает имя Брюса именно с домом № 14, что окна в нем растесаны и что нынешний вид фасада существует с 1876 года».

После обсуждения вопроса председатель Комиссии «Старая Москва» П. Н. Миллер подвел его итоги. Было решено, что необходимо сообщить о существовании подземного хода в Губмузей и Главмузей и продолжить поиск документов о принадлежности домовладения 14. Я. В. Брюсу.

Поиски были продолжены. Известный исследователь московских домовладений, составивший богатейшую картотеку, которой пользуются и современные москвоведы, член Комиссии «Старая Москва» Н. П. Чулков восстановил всю цепочку владельцев этого домовладения с XVII в.

Яков Вилимович Брюс действительно имел владение в Мещанской слободе. В переписи московских дворов 1716 года значится «Генерал-фельдцехмейстер Брюс Я. В. на Большой Мещанской у Сухаревой башни». Хотя местоположение владения не называлось, однако можно было опереться и на факт: точную дату – 1716 год.

Исследование Н. П. Чулкова показало, что домовладение под современным номером 12 было приобретено 26 июня 1675 года купцом Иваном Исаевым у торгового человека Кузьмы Григорьева; в 1682–1686 годах Исаев прикупил владения соседей (оттого оно и оказалось таким большим).

После смерти Ивана Исаева домом владеют его сыновья Семен и Илья. По переписям 1738–1745 годов двор числится за внуком Ивана – Иваном Семеновичем Исаевым. Только в 1777 году наследники Исаевых продали дом в чужие руки – вдове секунд-майора Марье Ивановне Масариновой, та продала его купцу Солодовникову, и затем, сменив около десятка владельцев, в начале XX века дом перешел к родным сестрам Анне Ивановне Звоновой и Ольге Ивановне Возничихиной.

Исследование Чулкова заключало в себе явно излишнюю информацию, но таков был принцип его работы: его справка должна обладать всей полнотой доступных ему сведений.

Составленный им перечень последовательных владельцев этого домовладения полностью исключил возможность принадлежности его когда-нибудь Брюсу.

Однако легенда о доме Брюса продолжала жить. Она обогатилась новыми подробностями и дошла до наших дней, время от времени попадая на страницы московских газет. Современная молваутверждает, что Брюс заковал и заключил в подземелье под Сухаревой башней злого духа, который бродит по подземным ходам, в давние времена проложенным от башни в разные места, и не может выйти наружу, так как выходы замурованы. Но в полночь на пятницу, если подойти к среднему окну дома Брюса, то можно услышать неясные звуки: их издает бродящий по подземным ходам злой дух.

Соседний дом № 14, охраняемый государством памятник архитектуры, – жилой дом конца XVIII века с палатами XVII века, как значится на охранной доске.

Под одним номером 14 объединены фактически два разных дома. В XVII веке здесь был загородный двор бояр Собакиных. В XVIII веке участком владели поочередно несколько купеческих фамилий, в конце века его приобретает гвардии генерал-поручик Матюшкин, а около 1820 года хозяином дома становится майор П. В. Грушецкий.

Мать Грушецкого Прасковья Васильевна вторым браком была за Иваном Матвеевичем Муравьевым-Апостолом – отцом трех декабристов – Матвея, Сергея и Ипполита (от его первого брака). Сестра Прасковьи Васильевны Екатерина Васильевна – мать декабриста Михаила Павловича Бестужева-Рюмина, признанного преступником высшего разряда и приговоренного к смерти. Таким образом, П. В. Грушецкий доводился двоюродным братом Бестужеву-Рюмину и сводным – братьям Муравьевым-Апостолам.

^{Проспект Мира д. 14. Современная фотография}

Грушецкий не входил в тайное общество, он поддерживал с братьями и их друзьями не очень близкие, но добрые отношения. Некоторое время в доме Грущецких на Мещанской жила вдова декабриста Михаила Фонвизина Наталья Дмитриевна, которая, как утверждают современники, послужила Пушкину прообразом Татьяны Лариной. Также тут жили после возвращения из ссылки декабристы братья Беляевы.

Грушецкие продали дом в 1850-е годы.

В 1870-е годы один из новых владельцев пристроил к дому трехэтажный флигель – фактически еще один дом. В 1880-е годы хозяин домовладения купец И. М. Зайцевский в новой части дома сдавал квартиру фабриканту-текстильщику А. А. Ганшину. Сын фабриканта студент Алексей Ганшин входил в марксистский кружок и в своей квартире в 1894 году печатал второй выпуск работы В. И. Ленина «Что такое „друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов?». Здесь же он был арестован.

В первые годы XX века домовладение приобрела купчиха 1-й гильдии Лия Гуревич («Торговля дровами») и владела им до 1917 года.

После революции дом оставался жилым, в нем были устроены коммунальные квартиры. В этом доме в детстве жил профессор Московского института химического машиностроения В. А. Любартович, написавший ряд интересных работ по москвоведению. В письме автору этой книги он поделился своими воспоминаниями.

«Первые 15 лет своей жизни я прожил в доме № 14 по 1-й Мещанской ул., с 1944 по 1959 г. С 1958 г. нумерация домов поменялась, и дом получил № 12. Домовладение № 12, как Вы справедливо отмечаете, имело три здания разновременной постройки. Двухэтажный дом XVIII–XIX вв. мне хорошо известен. Помню его громадные подвалы, в которых в наше время находились склады размещавшейся во дворе трикотажной фабрики и база расфасовки в стаканчики мороженого. В этом корпусе, или как говорили жильцы, во „флигеле“ жили интересные люди, и прежде всего профессор Николай Александрович Рыбников, психолог, доктор педагогических наук РСФСР, профессор Института психологии АН СССР…

Я хорошо помню эту чету (Н. А. и П. А. Рыбниковых), пожилых интеллигентных людей, живших в огромной коммунальной квартире № 12, на втором этаже „флигеля“, помню их собаку – немецкую овчарку по кличке Тимур, которую они выгуливали во дворе. В доме, населенном в основном „простым народом“, к Рыбникову относились как к ученому человеку с почтением, но с некоторой иронией.

В этом же „флигеле“ жил двоюродный брат моей бабушки Н. Е. Авдотьин со своим сыном Львом, который до недавнего времени здравствовал, был видным архитектором, профессором и проректором МАРХИ. Л. Н. Авдотьин проектировал ряд павильонов ВСХВ 1939–1954 гг. На первом этаже флигеля жили потомки купца Г. И. Щеголева, торговавшего чаем в дореволюционное время в лавке, располагавшейся в этом же доме, но в старом каретном сарае.

Моя семья жила в шестикомнатной коммунальной квартире на третьем этаже жилого дома постройки 1870-х гг. До революции в ней жил кучер чаеторговцев Перловых – И. А. Тюрин. Подъезд дома выходил на 1-ю Мещанскую, но был и отдельный выход во двор – „черный ход“. Этажом ниже в 1920-х гг., как помнила моя бабушка, доживала свой век домовладелица – упомянутая Вами О. И. Возничихина. В ее „уплотненной“ квартире жил одно время солист Большого театра (баритон) Иван Павлович Стрельцов (сценический псевдоним – Бурлак, 1893–1964), народный артист РСФСР. Рядом с нами, на 3 этаже, жил киноартист К. Лабутин (фильм „Сказание о земле Сибирской“).

Самым значительным событием 1950-х гг. для меня было проведение Всемирного фестиваля молодежи 1957 г. Тогда во дворе дома был проведены чрезвычайные благоустроительные работы; были сломаны дровяные сараи, все жильцы трудились на посадке деревьев и кустарников, строили детскую площадку. Колонна участников фестиваля в день открытия шла мимо дома, и во дворе располагались наготове (на всякий случай, видимо) солдаты с радиостанцией…»

Дом № 14 получил статус памятника архитектуры и истории и был поставлен на государственную охрану. В начале 1970-х годов жильцы из него были отселены, и начались реставрационные работы. Руководил реставрацией О. И. Журин.

После окончания реставрации в старой части дома № 14 открылся Народный музей истории Дзержинского района, организованный учителями-краеведами. В нем удалось собрать богатый фонд вещей и документов, рассказывающих об истории Москвы и района. Среди экспонатов были такие редкости, как височные кольца – украшения москвичек XII века, пушки начала XVIII века, Библия времен царя Алексея Михайловича, документы начала XX века, редкие книги.

Учителя проводили в музее уроки, школьники встречались с ветеранами, для посетителей проводились лекции. Кроме постоянной экспозиции, музей устраивал тематические выставки, откликаясь на юбилеи и запросы современности.

Среди выставок особенный успех имела открытая весной 1993 года выставка, посвященная памяти певца, композитора и поэта Игоря Талькова. В экспозиции этой первой, устроенной после гибели певца в октябре 1991 года, выставки были представлены рукописи, личные вещи, фотографии из семейных альбомов, отзывы прессы. Выставка так хорошо посещалась, к ней и к личности Талькова был проявлен такой интерес, что шел разговор сделать ее постоянной, открыть Музей Игоря Талькова. Но через год выставку закрыли, повод обычный – нехватка средств.

Однако эта выставка сыграла свою роль: она заставила взглянуть на творчество современного певца как на исторический факт, задуматься о причине его популярности. В скорбные дни похорон по Комсомольскому проспекту к Дворцу молодежи, где был установлен гроб, накрытый российским национальным флагом, шла неиссякаемая многотысячная очередь. В основном – молодежь. Тогда говорили, что людей собрали популярность певца, неожиданность трагедии, острота потери. Три года спустя острота боли утихла, и уже не страшный конец, а его жизнь, творчество и дело выходили на первый план.

Игорь Тальков – одна из немногих исторических фигур нашего времени, в которой будущие историки найдут объяснение самых глубинных процессов, которые начинались при его жизни и которым еще предстоит развернуться.

Минуло 11 лет со дня убийства Талькова, следствие убийцу не нашло, суд не осудил, прокуратура дело не закрывает…

А его песни четвертьвековой давности остаются так же остры, актуальны, какими они были тогда. Может быть, теперь то, что доставляло ему такую боль и вызывало ненависть, стало виднее и понятнее людям.

^{Игорь Тальков. Фотография}

Его песни – это удивление и возмущение прозревшего человека. Страстное желание рассказать о том, что он понял, и боль от того, что этого не хотят или не могут понять люди, его сограждане, хотя это так ясно и так важно для них всех.

 
Родина моя —
Нищая сума.
Родина моя,
Ты сошла с ума.
 
 
Восьмой десяток лет омывают не дожди
Твой крест;
То слезы льют твои великие сыны
С небес,
Они взирают с облаков,
как ты под игом дураков
Клонишься,
то запиваешь и грустишь,
то голодаешь и молчишь,
то молишься.
Родина моя
Скорбна и нема…
Родина моя,
Ты сошла с ума.
 

В своих песнях Тальков говорит о том, что теперь все уже поняли: о преступных деяниях коммунистического руководства, и кричит, пытается открыть глаза современникам на то, что в сегодняшней России у власти остались самые бесчестные из прежних коммунистов: «старый волк КПСС в овечью шкуру влез», «стал капиталистом коммунист», «обрядился в демократа брежневский пират», «перестроились комсорги», и эти «правители грабят страну, попирая закон», – опять народ обманут ими. Тальков не был не первым и не единственным, кто заметил и отметил все это. Об этом кто с возмущением, кто с иронией – жалким оружием бессилия – люди уже говорили между собой. Кое-кто решался выступить с трибуны, написать в газетной статье. А песни Талькова, собиравшие залы, уже одним этим свидетельствовали о том, что настроения и мысли, заложенные в его песнях, уже бродят в народе и овладевают умами, и певец помогает людям прояснить и сформулировать их, дает веру в то, что, несмотря ни на какие «метаморфозы», ложь обязательно обнаружится.

 
Перестроиться несложно,
Только вот ведь в чем беда:
Перестроить можно рожу,
Ну а душу – никогда.
 

Закончить рассказ о выставке, посвященной Игорю Талькову, в Народном музее истории Дзержинского района я хочу не строками из какой-нибудь его известной песни, а его четырехстрочным стихотворением:

 
Кто любит длинную беседу —
тот мало делать норовит.
Кто рано празднует победу —
тот никогда не победит.
 

После закрытия выставки коммерческая фирма вытеснила из помещения и сам музей. Под возмущенные газетные заметки с выразительными заглавиями: «От музея отказались все», «Музей в осаде», «Музей занимает оборону» префектура Центрального округа решила спор в пользу коммерции, и Народный музей со всеми своими экспонатами и сотрудниками был выкинут из занимаемого им помещения, куда вселились коммерсанты. Однако история Музея на этом не закончилась. В 1999 году Музей был восстановлен, причем с иным, более высоким статусом не как общественная, а как муниципальная организация «Историко-краеведческий музей Мещанского района». В мае 2000 года открылась экспозиция, и в настоящее время музей продолжает функционировать.