Текст книги "Московские легенды. По заветной дороге российской истории"

Автор книги: Владимир Муравьев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 65 страниц) [доступный отрывок для чтения: 27 страниц]

Семь десятков лет, прошедшие со сноса Сухаревой башни, оказались не в силах повлиять ни на ее известность, ни на ее славу. Сейчас в Москве о снесенной Сухаревой башне знают и говорят больше, чем о многих благополучно стоящих на улицах города также достойных внимания и уважения произведениях зодчества.

Сухарева башня – московский миф. И делающие разворот на Сухаревской площади машины, объезжая остающийся пустым ее центр, словно движутся вокруг невидимой, но продолжающей стоять на своем месте легендарной башни.

В этом тайна Сухаревской площади, и поэтому она никогда не станет просто перекрестком.

Предыстория Сухаревой башни

^{Сухарева башня. Фотография 1880-х гг.}

Сухарева башня требует к себе особого подхода, нежели какой-либо другой архитектурный памятник, и поэтому ее история приобретает такие черты, которые для обычного исторического сочинения, мягко говоря, не характерны, но в данном случае закономерны и неизбежны.

Прежде всего обратим внимание читателя на то, что Сухарева башня – не просто архитектурный памятник национального и мирового значения, но – что еще важнее – заветная народная легенда, и заветный народный символ.

Ни об одном московском здании не существует столько преданий народных сказов, быличек (этот жанр фольклора В. И. Даль определяет так: «иногда вымысел, но сбыточный, несказочный»), легенд, устойчивых слухов, сколько о Сухаревой башне.

Во всех, к сожалению, очень немногочисленных, исторических работах о Сухаревой башне, изданных в XIX и XX веках, обязательно поднимается вопрос о фольклорных и легендарных источниках ее истории.

Автор первой монографической работы о Сухаревой башне «Сухарева башня в Москве» (1862 г., до этого в газете и сборнике – 1842, 1846 гг.) профессор Московского университета, историк, археолог, филолог Иван Михайлович Снегирев писал: «С историею Сухаревой башни соединено много любопытных и важных воспоминаний, много чудесных преданий», замечая при этом: «Они составляют внутреннюю жизнь этого памятника». Он пересказывает в своем очерке уже известные в литературе легенды (называя их преданиями) о колдуне Брюсе и другие и в то же время помещает новые, лично им услышанные от старожилов.

Следующая работа о Сухаревой башне под таким же названием, как и у Снегирева, «Сухарева башня в Москве. Исторический очерк» была издана в 1913 году Московской городской управой. Ее автор И. И. Фомин, ученый архивист, служащий Архива Московского городского управления, в предисловии пишет, что очерк написан «в связи с вопросом о реставрации Сухаревой башни и целесообразном использовании ее помещений». Хотя автор в том же предисловии предупреждает, что в своем труде он «обращает преимущественное внимание» на технические проблемы, но несмотря на это приводит в нем легендарное свидетельство о Петре I как о вероятном архитекторе башни.

Выдающийся москвовед, доктор исторических наук Петр Васильевич Сытин свою книгу «Сухарева башня» (1926 г.) снабдил весьма знаменательным подзаголовком «Народные легенды о башне, ее история, реставрация и современное состояние», явно подразумевая, что в данном случае документ и предание как исторические источники имеют равное значение.

Автор новейшей работы о Сухаревой башне «Сухарева башня. Исторический памятник и проблема его воссоздания» (1997 г.) научный сотрудник Института истории естествознания и техники Георгий Михайлович Щербо, несмотря на специальную задачу, определенную названием книги, заявляет в ней, что не может ограничиться одной строительно-технической стороной темы. «Оценить такое насыщенное „историческим дыханием“ сооружение, как Сухарева башня, – пишет он, – невозможно без учета человеческого фактора. История башни тесно связана с жизнью и деятельностью многих людей разных сословий и происхождения и судеб».

Иван Михайлович Снегирев, беззаветно любивший Москву и, по единодушным отзывам современников, знавший ее историю и памятники как никто другой, был первым и единственным исследователем Сухаревой башни, почувствовавшим ее одухотворенность и сказавшим не только об исторических годах и событиях, протекших над нею, но и о внутренней жизни «сего памятника». Для пояснения хода мысли Снегирева и выявления более четкого терминологического смысла его суждений стоит сопоставить его слова с известным высказыванием М. Ю. Лермонтова из сочинения «Панорама Москвы».

«Москва не есть обыкновенный большой город, каких тысяча; – пишет Лермонтов, – Москва не безмолвная громада камней холодных, составленных в симметрическом порядке… нет! у нее есть своя душа, своя жизнь. Как в древнем римском кладбище, каждый камень храпит надпись, для толпы непонятную, по богатую, обильную мыслями, чувством и вдохновением для ученого, патриота и поэта!..»

Лермонтов написал это за 12 лет до очерка Снегирева. Но «Панорама Москвы» была опубликована только в 1891 в году, поэтому Снегирев не мог ее знать. Однако общность ощущения Москвы двумя москвичами – юным поэтом и маститым ученым (кстати, профессором латинского языка и римских древностей) несомненна. И не случайно общая народная молва отметила, что задолго до того, как была построена Сухарева башня, место, на котором она стоит, уже было связано с дорогим для народного сознания именем.

Из предания, передававшегося в слободах окрест Сухаревой башне из поколения в поколение, всем их жителям было известно, что в давние времена, в княжение великого князя Московского Дмитрия Ивановича, по прозванию Донской, святой преподобный игумен Сергий Радонежский, идучи из своего Троицкого монастыря в первопрестольный град Москву, всегда останавливался на отдых как раз на том месте, где стоит башня. Тогда здесь был лес, а до города, находившегося на Боровицком холме над Москвой-рекой, оставалось еще около трех верст. Преподобный сидел-отдыхал под елью, прислонив к дереву посошок, и творил святую молитву.

В память об этом на Сухаревой башне был установлен образ преподобного Сергия. Преподобный был также изображен и на полковом знамени стрельцов, охранявших башню. Пушкари, а основным оружием башни были пушки, особенно чтили Сергия – он считался покровителем российской артиллерии.

Сергий Радонежский – духовный вождь в борьбе русского народа за освобождение от татарского ига, благословивший Дмитрия Донского на Куликовскую битву, был и остается одним из самых почитаемых на Руси святых.

В. О. Ключевский в 1892 году в юбилейные торжества в ознаменование 500-летия кончины Сергия Радонежского и по поводу многотысячного пешего крестного хода из Москвы в Троице-Сергиеву лавру произнес свою знаменитую речь «Значение преподобного Сергия для русского народа и государства».

В ней историк говорил, что в течение пяти веков идут к Сергию с мольбами и вопросами русские люди, среди которых были и иноки, и князья, и вельможи, и простые люди, «на селе живущие», и что и ныне (речь идет о конце XIX века) не иссяк и не изменился по составу поток приходящих к его гробу. Духовное непреходящее влияние имени и заветов Сергия на многие поколения Ключевский объясняет тем, что «Сергий своей жизнью, самой возможностью такой жизни дал почувствовать заскорбевшему народу, что в нем еще не все доброе погасло и замерло; своим появлением среди соотечественников, сидевших во тьме и сени смертной, он открыл им глаза на самих себя, помог им заглянуть в свой собственный внутренний мрак и разглядеть там еще тлевшие искры того же огня, которым горел озаривший их светоч…».

Сухарева башня со своего основания пребывала с именем святого Сергия Радонежского и под его образом.

Как и все исторические средневековые города, Москву для защиты от нападения врагов окружали крепостные стены.

Сначала, когда город умещался на Боровицком холме, его защищала сохранившаяся до нынешних времен Кремлевская стена. Затем по мере роста города и превращения пригородных слобод и сел в городские улицы были построены новые линии крепостных стен: в начале XVI века – Китайгородская стена вокруг прилегающего к Кремлю района, и сейчас называющегося Китай-городом; еще полвека спустя по сегодняшнему Бульварному кольцу встала стена Белого города.

К концу XVI века московский посад разросся и распространился настолько, что, выйдя за пределы Белого города, подошел как раз к той границе, по которой проходит нынешнее Садовое кольцо.

Весной 1591 года в Москве было получено известие о том, что хан Крымской орды Казы-Гирей собирает войско к походу на Русь, и царь Федор Иоаннович повелел строить укрепления вокруг новых посадов.

Строительство укреплений вокруг Москвы при нависшей над городом опасности шло очень быстро: ставились надолбы, тыны, частоколы, устраивались завалы, рылись рвы и насыпались валы.

Современники называли эти укрепления Скородомом, так как они были скорозадуманы и скоропоставлены. В 1591 году врагам не удалось подойти к городу: после жестокого сражения у села Коломенского Казы-Гирей отступил от Москвы. Русское войско преследовало крымцев до Тулы и захватило много пленных. Но нападение татар показало, что существует реальная опасность для города и необходима четвертая линия обороны. «По отходе же Крымского Царя, – сообщает летопись, – чающе его впредь к Москве приходу, повеле Государь кругом Москвы, около всех посадов поставить град древяной», то есть основательную, настоящую крепостную стену.

На следующий год строительство было закончено. Вставшая вокруг посадов крепостная стена представляла собой внушительное сооружение: она имела 50 башен, в том числе 34 проездных, по внешней стороне стены был вырыт широкий и глубокий ров. Новая стена получила название Деревянный город. На так называемом Петровом плане Москвы (он был найден в архиве Петра I), сделанном в 1597–1599 годах, хорошо видны башни и стены Деревянного города.

Проездные башни, или, как их называли в Москве, ворота, ставились там, где к стене подходили дороги, и получили свое название по той дороге, которая проходила через них, или по городской улице, которая к ним вела.

Старинная дорога на Владимир, Суздаль, Ярославль и другие северо-восточные земли к тому времени на территории города давно уже стала улицей и называлась Сретенкой, и поэтому башня Деревянного города на Владимирской дороге получила название Сретенские ворота.

^{Сухарева башня. Фрагмент литографии середины ХIХ в.}

Изображение Сретенских ворот на Петровом плане дает полное представление об их внешнем виде. Ворота имеют два проезда, над проездами видны бойницы, завершается башня тремя боевыми и одновременно наблюдательными площадками, покрытыми шатровыми крышами. С внешней стороны стены через ров к башне перекинут бревенчатый мост.

В Смуту начала XVII века, когда в Москве находились польско-литовские войска и русское ополчение в жестоких боях выбивало врага из города, стены и башни деревянного города были сожжены интервентами. После того как Деревянный город стал границей города, церемониальные государственные встречи стали проходить у его ворот.

Особенно знаменательными в истории страны стали две встречи у Сретенских ворот.

Первая происходила 18 июля 1605 года. Тогда москвичи встречали за Сретенскими воротами Деревянного города прибытие инокини Марфы – последней жены Ивана Грозного, матери царевича Дмитрия.

В Москве уже царствовал Лжедмитрий, и ему было необходимо, чтобы Марфа признала его своим сыном. Главное действо развивалось при въезде в Москву. Царица ехала в открытой карете, Лжедмитрий с обнаженной головой шел рядом с каретой, царственные мать и сын, как описывает современник, выражали радость встречи, и, видя это, растроганный народ «вопил и плакал».

Для народа это было время надежд – страна наконец-то обрела законного доброго, как надеялись, царя. Тогда почти все поверили, что Дмитрий действительно чудесно спасшийся царский сын, поверили и материнскому слову. До сих пор эта вера жива, и даже некоторые ученые историки разделяют ее.

2 мая 1613 года, в воскресный день, там же освобожденная от польских оккупантов Москва встречала избранного Земским собором и потому законного царя Михаила Романова. В находящейся в Оружейной палате рукописной книге XVII века «Избрание на царство Михаила Федоровича Романова», проиллюстрированной большим количеством миниатюр, среди прочих сюжетов изображена и эта встреча. От самых стен, вдоль дороги с одной стороны выстроены стрелецкие полки с распущенными цветными знаменами, с другой стороны – густая толпа бородатых почтенных купцов, а вокруг юного царя – священство с иконами, бояре.

Но так как книга «Избрание на царство Михаила Федоровича Романова» была написана в середине XVII века, то стены и ворота Деревянного города на этой иллюстрации не соответствуют времени изображенной встречи, они представляют их состояние на время создания книги. Лишь два десятилетия спустя после сожжения поляками, в 1630-е годы кольцо оборонительных укреплений Москвы по линии Деревянного города было полностью восстановлено и усилено. Теперь были возведены укрепления в виде земляного вала со рвом перед ним и за ним. Высокий земляной вал и рвы были основной частью новой оборонительной линии, но по нему, как и прежде, был построен деревянный «острог», то есть крепостные стены и башни. Проездные башни нового острога были выше и мощнее прежних, так как они стояли не на валу, а на материке, и вал примыкал к ним вплотную. С вала был вход на верхний ярус башни, где стояли пушки.

Охрану городских стен и ворот несли стрельцы.

^{Московские стрельцы. Рисунок ХVII в.}

В XVII веке основную часть российских военных сил составляло стрелецкое войско, которое, кроме исполнения своих прямых военных задач, играло значительную роль в общественной и политической жизни страны.

Стрелецкое войско было создано в середине XVI века Иваном Грозным, когда в русской армии получило широкое распространение огнестрельное оружие – пушки и оружие ручного огненного боя – пищали. На Руси это оружие получило название по внешнему сходству с музыкальным духовым инструментом – дудкой-пищалью. Ружье называли просто пищалью, пушку – колесной пищалью. Вооруженные пищалями воины назывались стрельцами.

Московское стрелецкое войско Ивана Грозного состояло из 6 полков по 500 человек, командовали полками стрелецкие головы из боярских детей, и было определено стрельцам жалованье – четыре рубля на год. Стрельцы несли охрану царского дворца, городских стен и ворот. Поселены были стрельцы особыми слободами.

После Ивана Грозного стрелецкое войско перестало быть исключительно царской охраной. Полки стрельцов появились и в других городах. Стрелецкие полки участвовали в походах, в военных действиях, приобретая характер общегосударственной армии. Однако при этом стрелецкое войско сохраняло и некоторые свои особенности, заложенные при его образовании. Организация и правовое положение стрелецкое войско зиждились на принципах, издавна существовавших на Руси и сохранившихся до XX века в казачьих войсках.

Стрельцами могли стать только вольные люди, их служба была пожизненной и наследственной. Стрельцы получали от казны денежное, хлебное жалованье, «сукно на платье из царския казны ежегодь». У них были свои «начальные люди»: головы, полуголовы, полковники, сотники, назначавшиеся из дворян, и пятидесятники и десятники – из рядовых стрельцов. Стрельцы имели льготы по налогам и побочным приработкам – торговле, ремесленничеству, но при этом они были обязаны за свой счет приобретать военное снаряжение, содержать в порядке вверенные им укрепления.

Таким образом, стрельцы представляли собой особое сословие потомственных военных со своими правами, обязанностями, традициями и особым бытовым укладом. Они занимали место между поместным служилым дворянством и городским посадским населением. У каждых городских ворот дежурил один определенный стрелецкий полк, и тут же находилась слобода, в которой стрельцы этого полка жили.

В составе московского населения стрельцы занимали заметное место и в городской общественной жизни играли значительную роль. Стрелецкие полки назывались по фамилии командира-полковника, а стрелецкая слобода получала название по полку.

До сих пор в Москве сохраняется память о дислокации стрелецких полков в названиях улиц и переулков. Например, там, где сейчас находятся Зубовские улица и площадь, стоял стрелецкий полк полковника Ивана Зубова и была стрелецкая слобода Зубово, где Большой и Малый Левшинские переулки – полковника Афанасия Левшина, где Большой и Малый Николоворобинские переулки – полковника Данилы Воробина, где Вишняковский переулок – полковника Матвея Вишнякова. Названия слобод отразились также в названиях слободских церквей: церковь Знамения Пресвятой Богородицы, что в Зубове, Покрова Богородицы, что в старом Левшинском полку, Николая Чудотворца в Воробине и в других.

У Сретенских ворот Земляного города располагался стрелецкий полк полковника, имевшего также придворное звание стольника, Лаврентия Панкратьевича Сухарева.

Стрельцы Сухаревского полка не только несли службу по охране ворот, но также – в очередь – назначались на дежурство в Кремль. Кроме того, у них была обязанность при возвращении царя или царицы из загородного «похода» встречать их поезд у Земляного города «и идти подле царя или царицы, по обе стороны, для проезду и тесноты людской». Поэтому Сухаревский полк был известен при дворе.

Постройка Сухаревой башни

^{Cухарева башня. Чертеж}

Во второй половине XVII века усиливается влияние стрелецкого войска во внутренней политической жизни России. Стрелецкие начальники принимают участие в дворцовых интригах, чувствуя за собой силу своих полков, да и сами стрельцы втягиваются в борьбу общественных сил, защищая свои интересы.

В то же время стрелецкое войско в составе русской армии начинает терять свое значение. Его полувоенные отряды постепенно заменялись профессиональными воинскими частями. При Борисе Годунове появились наемные иностранные офицеры и солдаты, при Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче из дворян, боярских детей и вольных людей были созданы солдатские – «рейтарские» – полки, получавшие жалованье; ими командовали иностранные и русские офицеры, обучая их западному строю. Профессиональное войско оказалось более удобным для правительства и в том смысле, что оно было более послушным и управляемым, чем стрельцы.

Постепенно урезались стрелецкие льготы и привилегии, стрелецкие начальники нарушали традиционные права стрельцов. Это было прямо связано с процессами преобразования государственного управления. Бюрократизация государства при царе Алексее Михайловиче, постоянное увеличение управленческого аппарата создали в обществе непропорционально большую прослойку чиновников, контролирующих, распределяющих, руководящих, учитывающих.

Все они в той или иной степени имели возможность красть казенные средства и брать взятки, чем и пользовались. Эти чиновники создали свою мораль, в которой воровство и обман были признаны не пороком и преступлением, а нормой жизни. Взяточничество, лихоимство, воровство поразили всю государственную машину, различие было лишь в том, что большие чины брали больше, мелочь – по мелочи. То же самое было и в армии. Стрелецкое начальство постепенно стало смотреть на стрельцов как на своих холопов, помыкая ими и обирая их, присваивало казенное, государево, стрелецкое жалованье, заставляло стрельцов, их жен и детей работать на себя. Поскольку стрелецкие начальники были помещиками и землевладельцами, то бесплатные рабочие руки требовались и в их имениях. Стрельцы катастрофически нищали, как, впрочем, и весь народ. Они искали защиты в Стрелецких приказах, у вельмож, в суде, но тщетно.

^{Н. Дмитриев-Оренбургский. Московское восстание 1682 г. Картина 1862 г.}

В московских бунтах городских низов – Соляном 1648 года и Медном 1662-го – стрельцы не принимали участия, но наступило время, когда государственные «реформы» прямо коснулись и их, и они взбунтовались. Это произошло в 1682 году, и толчок к выступлению дали политические события. К этому времени большинством доведенных до отчаяния стрельцов и других слобожан овладела мысль, что единственный способ избавиться от грабежа и угнетения начальников – это физически расправиться со «злодеями».

В 1680-е годы в высших правительственных кругах в Кремле подспудно шла борьба за трон, который формально занимали малолетние Иван и Петр Алексеевичи и на который претендовала их сестра царевна Софья.

Придворная интрига не интересовала стрельцов. В своих бедах они обвиняли не царей Ивана и Петра, а их окружение – правительство и чиновников. Люди верили в то, что если бы цари знали о настоящем положении народа, то защитили бы парод и наказали бы угнетающих его. Поэтому когда в мае 1682 года сторонники царевны Софьи пустили слух, что Нарышкины – родственники второй жены царя Алексея Михайловича, матери Петра, – «извели» царя Ивана, сына Алексея Михайловича от первого брака, стрельцы с оружием, с развернутыми знаменами бросились в Кремль, чтобы расправиться с Нарышкиными. В партии Нарышкиных было немало бояр и начальников, ненавистных народу. Впрочем, как и в противоположной партии. Вдовствующая царица Наталья Кирилловна вывела на Красное крыльцо царевичей Ивана и Петра. С ней вместе вышли патриарх и ближние бояре. Толпа остановилась и стихла. Потом кто-то крикнул про обман, и несколько стрельцов, подставив лестницу, влезли на Красное крыльцо, подступили к Ивану и спросили: настоящий ли он царевич Иван Алексеевич и кто из бояр-изменииков его изводит? Иван ответил, что он настоящий царевич, его никто не изводит и жаловаться ему не на кого.

Бунт угас. Но тут из толпы выкрикнули имена недоброхотов царевича – Матвеева и Нарышкиных, закричали, что Иван Нарышкин по злому умыслу примеривал на себя царский венец и царские регалии, и поэтому пусть Государь выдаст народу своих недоброхотов. С разных сторон начали выкрикивать имена ненавистных вельмож и требовать выдачи. В это время один из начальников Стрелецкого приказа, сторонник Нарышкиных, князь М. Ю. Долгорукий неосторожно пригрозил стрельцам виселицей. Стрельцами вновь овладела ярость, Долгорукого стащили с крыльца и убили.

Это послужило началом общего открытого возмущения. Распаленная толпа требовала выдачи и других своих обидчиков. Несколько вельмож были убиты здесь же. По всей Москве стрельцы и посадские люди грабили дома «злодеев». Царица увела Ивана и Петра в Грановитую палату, а затем под охраной стрельцов Сухаревского полка царское семейство было вывезено в село Преображенское. В продолжение всего времени Стрелецкого бунта, руководимого Софьей и заговорщиками, желающими возвести ее на трон, Сухаревский полк дежурил при царице и сопровождал ее повсюду.

Наконец 29 мая Собор, составленный из бояр, окольничих и думных людей, определил: обоим братьям «стоять на царском месте» рядом, а правление «ради юных лет» обоих государей «вручить» сестре их – благоверной царевне и великой княжне Софии Алексеевне. Затем начался разбор жалоб и требований стрельцов. Злоупотребления и произвол стрелецких начальников и царских чиновников были столь очевидны и бесспорны, что их невозможно было опровергнуть или скрыть. Правительству пришлось признать праведность народного гнева. Царские указы о наказаниях начальников-лихоимцев, кроме собственно кары, по существующей форме содержали также подробные перечни фактов и действий, которые вменялись обвиняемому в вину.

Вот, например, указ, адресованный полковнику Семену Грибоедову:

«Били челом на тебя (…) пятидесятники и десятники, и рядовые стрельцы того приказа, у которого ты был: будучи-де ты у того приказа, им, стрельцам, налоги и обиды и всякие тесноты чинил, и, приметываяся к ним для взятков своих и для работ, бил их жестокими бои. И для своих же взятков по наговорам пятисотных и приставов из них, стрельцов, бил батоги ругательством, взяв в руку батога по два и по три и по четыре.

… А из государева жалованья вычитал ты у них многие деньги и хлеб и теми сборными и остаточными деньгами и хлебом корыствовался…»

Приговор был таков: «За тую твою вину и к стрельцам за такие налоги и обиды и за многие взятки тебя от приказа отставить и полковничий чин у тебя отнять, и деревни, что даны тебе к приказу, отписать в Стрелецкий приказ, а у приказа на твое место быть иному полковнику… За те же твои вины, что ты, будучи у приказа, чинил им, стрельцам, всякую тесноту и обиды для своей корысти, учинити тебе наказание, бить тебя батоги».

Восстание 1682 года – единственное в истории Москвы восстание, в котором народ добился победы. Летом 1682 года от имени царей Ивана и Петра была выдана «Жалованная грамота московским стрельцам, солдатам, гостям, посадским людям и ямщикам», в которой говорилось, что «в Московском Российском государстве учинилось побиение» ради защиты Дома Пресвятые Богородицы, государей царей, ради освобождения «от неправды в царствующем и богоспасаемом граде Москвы», и в память сего велено поставить «в Китае городе на Красной площади столп, и тех побитых злодеев, кто за что побиты, на том столпе имена подписать, чтобы впредь иные, помняще наше государское крестное целование, чинили правду».

Столп на Красной площади был поставлен, надписи на нем сделаны. Но царское правительство, вынужденное пойти на уступки, не собиралось менять систему и искоренять причины недовольства. Очень скоро вернулись на службу отставленные полковники и другие начальники. Между прочим, Грибоедов – вор, лихоимец и казнокрад, которого даже царский суд приговорил к наказанию батогами, год спустя был награжден царским указом «десятью рублями». А в октябре столп с Красной площади убрали, он простоял всего пять месяцев.

Любопытна мотивировка его сноса. «Тот-де столп поставлен не к похваленью Московского государства, и ту-де подпись чтут многих государств иноземцы и всяких чинов люди, и в иных-де государствах о том поносно… И тем… в царствующем граде Москве в Китае на Красной площади каменный столп с подписью искоренить, и тому столпу не быть, чтоб в том от иных многих государств поношения и бесчестья не было, и их бы государские неприятели о том не порадовались».

О прямом участии Сухаревского полка в событиях 1682 года имеются лишь отрывочные сведения. В следственных делах есть документ, названный так: «Список оружия, самовольно взятого стрельцами и невозвращенного на Пушечный двор». В нем указано, что стрельцы Сухарева полка взяли 1 карабин и 10 перевязей; до этого они взяли «из зелейной палаты бочку, а в ней зелья мушкетного шесть пуд да фитилю 3 пуда». Следствие велось долго и не прекратилось даже после того, как были вынесены приговоры о высылке бунтовавших стрельцов из Москвы. Сухаревский полк, судя по переписке о перемещении стрельцов, был частично переформирован. В декабре 1683 года была составлена «роспись» стрельцам московских полков, находящихся на Украине, коих нельзя «к Москве отпустить». Далее идет указание о численности таких стрельцов по полкам: полку Остафьева – 191 человек, Нармацкого – 159 человек, Сухарева – 96 человек, Полуехтова – 84 человека.

Но, видимо, на фоне других полков Сухаревский был более спокойным. Авторы XVIII века традиционно отмечали, что Сухарев полк «не мешался в бунты».

В 1684 году стрелецким полкам были даны (говоря языком того времени, «построены») новые знамена. Сухаревский полк получил знамя для полка и личное знамя для полковника. В середине XIX века они хранились в Оружейной палате. И. М. Снегирев в статье «Сухарева башня в Москве» приводит описание: «На знамени полковника Сухарева написан с одной стороны по золоту на камке образ Всемилостивого Спаса с припавшими к стонам Его св. Николаем и преп. Сергием, а с другой: образа Знамения Богородицы в облаках и четырех святителей Московских. На полковом знамени с одной стороны образ Покрова Богородицы, а над ним Всемилостивый Спас во славе, и подпись: „построено сие знамя в лето 1684“».

В 1689 году Петру исполнилось 17 лет. Его потешное войско превратилось в серьезное воинское соединение. Между тем царевна Софья, провозглашенная правительницей при малолетних царях Петре и Иоанне, не оставляла мечты о троне. В 1687 году она дала поручение своему верному стороннику, начальнику Стрелецкого приказа, Федору Шакловитому выяснить, насколько она может надеяться на стрельцов в случае захвата единоличной власти. «Если бы я вздумала венчаться царским венцом, – сказала она Шакловитому, – проведай у стрельцов, какая будет от них отповедь». Шакловитый исполнил поручение правительницы. Но ответ получил уклончивый. Хотя некоторые полковники и не прочь были бы видеть Софью на троне, но стрелецкая верхушка решительно отказалась подать ей соответствующую челобитную, опираясь на которую как на законный повод, царевна могла бы предпринять решительные действия.

^{С. В. Иванов. Стрельцы. Картина 1906 г.}

Софья старалась воздействовать на общественное мнение в России и за границей. Был напечатан и раздавался бесплатно ее гравированный портрет, на котором она была представлена в царской короне, с державой и скипетром. В подписи к гравюре она была названа «самодержицей». В то же время Софья и ее сторонники подготавливали свержение Петра и Ивана. В 1689 году, на летнюю Казанскую, произошло первое серьезное столкновение Петра и Софьи. (Об этом рассказывалось в главе о Казанском соборе.)

Петр и его сторонники догадывались о заговоре Софьи. 7 августа 1689 года стрельцы по приказу Софьи, собрались на Красной площади, и на вопрос брата, зачем поднято войско, она ответила, что идет на богомолье и стрельцы должны ее сопровождать. Петр ей не поверил. Два дня спустя в Преображенское, где находился Петр, ночью явился лазутчик из окружения Софьи с сообщением, что «умышляется смертное убийство на великого государя и на государыню царицу».

Петра разбудили, он очень испугался. «Петр прямо с постели, не успев надеть сапог, бросился в конюшню, велел оседлать себе лошадь, вскочил на нее и скрылся в ближайший лес, – пишет в своих воспоминаниях генерал Патрик Гордон, командир Бутырского солдатского полка, – туда принесли ему платье; он наскоро оделся и поскакал, в сопровождении немногих лиц, в Троицкий монастырь, куда, измученный, приехал в 6 часов утра. Его сняли с коня и уложили в постель. Обливаясь горькими слезами, он рассказал настоятелю монастыря о случившемся и требовал защиты. Стража царя и некоторые царедворцы в тот же день прибыли в Троицкий монастырь. В следующую ночь были получены кое-какие известия из Москвы. Внезапное удаление царя распространило ужас в столице, однако клевреты Софьи старались держать все дело в тайне или делали вид, будто оно не заслуживает внимания». «Вольно ж ему, – говорил о Петре Шакловитый, – взбесяся бегать».