Текст книги "За тайнами Плутона"

Автор книги: Владимир Обручев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Роборовский (...) видел разрушенные станции и засыпанные колодцы, кости верблюдов и лошадей, испытал бурю, во время которой галька величиной с кедровый орех, поднятая ветром, больно била в лицо. Чтобы не унесло юрту, пришлось привязать ее к вьюкам. Он отметил, что обрывы гор, сложенные из красных глин, разрушены и расчленены ветрами на странные формы, не поддающиеся описанию; местность страшно изборождена, изрыта и расчленена на столовидные высоты и глубокие котловины...

В начале второго участка дорога, постепенно приблизившаяся по пьедесталу Тянь-Шаня к предгорьям его, пересекает длинный отрог скалистых гор, протянувшийся на юго-запад в глубь пустыни и состоящий из двух десятков отдельных гряд (...). Мы ночевали на ключах, не доезжая этого отрога (...), пересекли весь отрог и выехали затем в обширную впадину Дун-иен-чже, ограниченную с севера самим Тянь-шанем (...).

Эта впадина достигает 40 – 45 км длины с востока на запад и от 5 до 10 км ширины с севера на юг (...).

В этой впадине также свирепствуют бури, срывающиеся с холодных высот Тянь-Шаня. Нам рассказывали, что лет десять тому назад со станции Цзи-ге-цзинзе в восточной части впадины выехал обоз из 15 китайских телег. На станции предупреждали, что надвигается сильная буря, но китайцы ответили, что в телегах она им не страшна, и уехали. Но на следующую станцию Чоглу-чай они не прибыли. Очевидно, буря смела телеги, животных и людей вдоль подножия Чоглучайской цепи гор и погубила всех.

Мы сами испытали на третий день пути по впадине сильную бурю. С 6 часов утра поднялся сильный ветер с запада-северо-запада; к 9 часам он достиг такой силы, что трудно было держаться в седле, а при сильных порывах лошадь шаталась и сворачивала с дороги: мы шли на юго-запад, так что ветер был не встречный, а боковой. Даже завьюченные верблюды пошатывались при порывах и останавливались. Я пробовал бросать вверх камни в 1 – 2 фунта весом; обратно они падали не вертикально, а под углом в 60 70 градусов, а плоские плитки буря сносила на 10 – 20 м в сторону (...).

О силе ветров свидетельствовали также грядки, попадавшиеся на дне впадины на голой почве пустыни или солончака между зарослями. Эти грядки состояли из гравия и мелкой гальки величиной от 2 до 6 мм, достигали высоты 30 см и представляли гигантскую рябь, наметенную ветрами, переносившими не только песок, но и камешки указанной величины. Во время бури воздух над впадиной наполнился пылью, которая вздымалась столбами с голого солончака центральной части и с песчаных бугров среди зарослей, тогда как на окружающей пустыне, давно уже выметенной ветрами, только более сильные вихри вздымали небольшие столбы пыли.

Из этой впадины дорога переваливает по ущелью через отроги Тянь-шаня в другую впадину – Си-иен-чже гораздо меньшей величины, но также с солончаком посередине, окаймленным зарослями тростника с лужицами соленой воды, но без деревьев. Склоны этой впадины представляли необычайно сильное развитие пустынного загара, покрывавшего все скалы, обломки и щебень твердых коренных пород. На этом мрачном черном фоне выделялись только холмики у подножия гор, состоявшие из желтых глин и рыхлых песчаников, на которых загар в связи с их мягкостью и легкой разрушаемостью развиваться не может. Этот загар очень удручает геолога, так как совершенно скрывает под собой все разнообразие строения гор, которое в виду обнаженности склонов было бы легко быстро установить. А при загаре приходится облазить весь склон, отбивая молотком шаг за шагом выступы пород, чтобы увидеть их цвет и состав.

Это необычайное развитие загара на южном склоне Тянь-шаня я также ставлю в зависимость от силы и обилия бурь в этой области: пылинки, переносимые ветром, полируют загар и сообщают ему его блеск.

Из этой впадины (...) дорога выходит по длинному и извилистому безводному ущелью, пересекающему передовую цепь Тянь-Шаня (...), направляясь на юго-запад... Пьедестал в начале сильно расчленен оврагами и сухими руслами на столовые высоты, усыпанные щебнем и галькой, но далее, к югу, представляет черную пустыню (...). Растительность состоит из редких и мелких кустиков по неглубоким сухим руслам, слегка врезанным в поверхность пустыни, тогда как промежуточные между ними площади в сотни и тысячи квадратных метров совершенно голые. Усеивающие их галька и щебень сплошь покрыты черным блестящим загаром, и при взгляде на запад или юг под косыми лучами поднявшегося солнца поверхность пустыни сверкала миллионами синеватых огоньков, а при взгляде на восток против солнца, она подавляла своим мрачным цветом (...).

За день мы спустились по пьедесталу незаметно на целых 700 м. Только на следующий день пьедестал кончился (...) довольно высоким обрывом и откосом, у подошвы которого выбиваются ключи. Тут дорога спустилась в широкую впадину, ограничивающую с севера длинную цепь плоских холмов и увалов Чиктым-таг, сложенных из третичных песчаников и конгломератов. Благодаря выходам этих пород во впадине появляется вода в виде ключей, питающих несколько оазисов и образующих даже ручейки, текущие на юг по долинам, промытым в Чиктым-таге (...).

По этой впадине (...) мы шли этот и следующий день. Затем Чиктым-таг кончился, и от подножия черной пустыни на юг протянулся большой оазис городка Пичан, орошаемый более обильной речкой, образуемой ключами из-под толщи наносов. Обширные заросли разных трав, колючки тростника, рассеянные среди них отдельные пашни, фанзы, группы деревьев занимают большую площадь, которая протягивается на юг до подножия высот Кум-тага. Ради посещения последнего мы остановились среди зарослей недалеко от его подножия, и я сделал пешком экскурсию в глубь его. Оказалось, что Кум-таг действительно представляет собой целые горы из сыпучего песка, как показывает его название ("кум" – песок, "таг" – гора, хребет). Они поднимаются на 150 – 200 м над оазисом и состоят из огромных сложных барханов, занимающих обширную площадь длиной с запада на восток около 60 км и шириной с севера на юг около 40 км, заполняя значительную часть западного конца огромной впадины, которая отделяет пьедестал Тянь-шаня от поднятия Бей-шаня и его западного продолжения – Курук-тага. Эти барханные горы сыпучего песка совершенно голые, лишенные растительности, которая появляется только на северной окраине их. Вдоль северного подножия Кум-тага тянется пояс бугристых песков обычной высоты в 5 – 10 м, которые кажутся карликами по сравнению с самим Кум-тагом (...).

Это огромное скопление сыпучего песка скорее всего продукт бурь, дующих в "долине бесов", расположенной непосредственно к востоку от Кум-тага. В этой долине, как мы уже знаем, происходит сильное развевание мягких глин и песчаников частыми бурями. Песок уносился бурями на запад и юго-запад и постепенно накопился, заняв огромную площадь.

Дорога из Пикчана в следующий оазис, Люкчун, пролегает по долине, ограниченной справа обрывами Скалистой гряды Сыр-кып-таг, а слева барханными горами Кум-тага. Люкчунский оазис расположен на речке, прорывающей Сыр-кып-таг. В этом оазисе я хотел посетить метеорологическую станцию, устроенную экспедицией Роборовского на два года, чтобы выяснить климат обширной впадины, открытой еще экспедицией Грум-Гржимайло в этой части подножия Восточного Тянь-шаня (...).

По наблюдениям метеорологической станции, абсолютная высота этой части впадины к югу от оазиса Люкчун оказалась около 17 м ниже уровня океана, а самая глубокая часть впадины с озером Боджанте, по нивелировке, выполненной Роборовским, достигает 130 м ниже уровня океана (с вероятной ошибкой в 25 м). Эти наблюдения подтвердили, что в центре материка Азии поверхность земли значительно вдавлена в виде крупной впадины ниже уровня океана (...).

В программе моей экспедиции стояло также изучение группы Богдо-ула в Восточном Тянь-шане, которую не посещал еще ни один геолог. Но выполнить эту задачу я был не в состоянии. Шла вторая половина сентября, и в Богдо-ула выпал уже глубокий снег, так что идти в глубь гор было слишком поздно (...).

Приходилось думать только о том, как доехать скорее до Кульджи (...).

Два года продолжалась экспедиция. 27 сентября (9 октября) 1892

года Обручев вышел из Кяхты, а 10 (22) октября 1894 года прибыл в

пограничный китайский город Кульджу. За это время, как подсчитал сам

Владимир Афанасьевич, было пройдено в общей сложности 13 тысяч 625

километров. На протяжении 12 тысяч 705 километров проводилась

планомерная геологическая съемка, собранная коллекция включала в себя

7000 образцов, в том числе 1200 отпечатков ископаемых животных и

растений.

Единственный спутник его – Цоктоев – не оправдал, к сожалению,

надежд. Его пришлось рассчитать и отправить в Кяхту. Фактически все

эти два года Владимир Афанасьевич был совершенно одинок в чужой

стране. И все экспедиционные заботы почти полностью лежали на нем.

"Я настолько устал от двухлетней, почти беспрерывной работы, что уже на пути от Сучжоу приходилось заставлять себя вести правильно наблюдения... Многие предметы снаряжения пришли в негодность, как, например, обувь, которую уже в Люкчуне кое-как починили туземные сапожники, или были израсходованы, как, например, записные книжки, тетради и бумага, так что еще недели две работы – и мне буквально не на чем было бы записывать наблюдения и вести дневники..."

И еще: "Пожалуй, больше всего я страдал от своего одиночества: ведь кругом меня не было ни одного русского человека. Долгие месяцы я был оторван от родины, не мог получать даже известий от своей семьи. Иногда бывало очень тяжело и тревожно. Только горячий интерес к работе, страсть исследователя помогали мне преодолевать все лишения и трудности".

Общая протяженность маршрутной топографической съемки составила

9432 километра. С помощью анероида и гипсотермометра было определено

838 абсолютных высот. Более пяти с половиной тысяч километров Обручев

прошел по местам, до него не посещавшимся европейскими

путешественниками.

Главным географическим результатом работ стало, пожалуй,

обследование Наньшаня. Несколько раз пересек Владимир Афанасьевич эту

горную страну. На картах появились хребты Русского географического

общества, Мушкетова, Семенова, Потанина, Зюсса.

Оживленную дискуссию вызвали взгляды Обручева на происхождение

лесса – читатель уже познакомился с ними.

Не стоит говорить о многочисленных теориях образования лесса,

существовавших до Обручева, – их количество уже тогда превышало

десяток. И не стоит утверждать, что эоловая теория Обручева стала

общепризнанной.

Более того, собственные его взгляды менялись со временем.

Владимир Афанасьевич постепенно признал, что в образовании лесса

могли принимать участие и вода, и почвообразовательные процессы, что

"в Азии образование толщ лесса ясно связано с оледенениями". Но

главная мысль эоловой гипотезы оставалась неизменной – тонкие

пылевидные продукты выветривания переносятся вместе с песком

господствующими ветрами и откладываются уже за поясом песков, где

сила ветра окончательно иссякает.

К настоящему времени насчитывают уже более семидесяти (!)

гипотез о происхождении лесса. Но не существует даже общепризнанного

определения термина "лесс". Ученые спорят: порода это или почва?

Однако на каких бы позициях ни стоял автор очередной статьи о

лессе, он непременно процитирует работы Обручева. "Все его выводы о

роли ветра прошли жесткую проверку – временем и стали незыблемой

классикой", – пишет геолог В. А. Друянов в своей книге об Обручеве...

Вернувшись из экспедиции в Китай, Владимир Афанасьевич и сам,

пожалуй, не заметил, как из скромного провинциального геолога он

начал становиться ученым с мировой известностью. Еще до его

возвращения в "Известиях Русского географического общества" были

опубликованы восемь его писем, предварительных отчетов. А потом – год

за годом – все новые и новые статьи.

В 1894 году Русское географическое общество присудило В. А.

Обручеву премию имени Пржевальского, в 1898 году Парижская академия

наук – премию имени Чихачева. А в 1901 году двухтомный труд Владимира

Афанасьевича о его путешествии по Центральной Азии был удостоен

высшей награды Русского географического общества – Константиновской

золотой медали.

Особенно большой интерес, а в дальнейшем большой резонанс

вызвала одна из находок Обручева, сделанная еще в самом начале

экспедиции – в пустынях Внутренней Монголии.

Рихтгофен считал, что в третичное время на месте пустынь

плескалось огромное внутреннее море Хан-хай. Это мнение было

общепризнанным, ни у кого не вызывало сомнений.

"Я нашел какие-то острые и длинные кости, – писал Обручев, – и, конечно, подумал, что это кости какой-то неизвестной рыбы, жившей в этом море".

Открытие могло бы и не состояться, если бы на месте Обручева

оказался другой, менее педантичный, менее "въедливый" исследователь.

Боясь ошибиться в своих предположениях, Владимир Афанасьевич

послал обломки известному австрийскому геологу, президенту Венской

академии наук Эдуарду Зюссу.

Ответ не заставил себя ждать:

"Позавчера пришла маленькая посылка – ? 2 и сегодня большая – ?1. Мне надо рассказать Вам нечто весьма неожиданное... Удалось некоторые обломки зубов соединить, и выяснилось, что они, б е з в с я к о г о с о м н е н и я, принадлежат большому травоядному наземному млекопитающему... Может быть, удастся в ближайшие дни соединить еще несколько обломков и получить еще более точные результаты... Но для понимания Гоби эта вещь очень важна".

Три недели спустя Зюсс пишет вновь:

"Это, без сомнения, носорог, и, также без сомнения, это пресноводные отложения, которые, наверно, не старше среднетретичного возраста. Это чрезвычайно замечательно, и Вы доставили этой неожиданной находкой очень существенный материал для дальнейшего понимания Гоби, во всяком случае, в направлении, мною совсем не ожидавшемся".

Многие годы спустя американские и советские палеонтологи

обнаружат в пустыне Гоби – именно там, где указал Обручев – целое

кладбище останков ископаемых животных – титанотериев, динозавров,

пресмыкающихся, даже целые гнезда окаменевших яиц. Но вопрос о

существовании третичного моря в центре Азии будет уже безоговорочно

решен той самой первой находкой Владимира Афанасьевича – море Хан-хай

никогда не существовало!

Переписка Обручева с Зюссом началась еще в 1891 году и

продолжалась почти четверть века.

Эдуарда Зюсса по праву считают одним из основоположников

современной геологии. Его многотомную монографию "Лик Земли"

сравнивают с такими эпохальными трудами, как "Космос" Александра

Гумбольдта и "Происхождение видов" Чарлза Дарвина.

Как раз в те годы Зюсс готовил к печати том, посвященный Азии, и

Владимир Афанасьевич еще в рукописях, корректурах посылал ему свои

рефераты, статьи, карты. К сожалению, мы не можем процитировать

письма Обручева: архив прославленного австрийского геолога погиб во

время второй мировой войны. Но в архиве Владимира Афанасьевича

сохранились письма Зюсса, которые дают представление о содержании их

переписки, о вкладе Обручева в Азиатский том монографии.

3 а п р е л я 1893 г о д а: "Вашим любезным письмом из Пекина от 9 января Вы доставили мне большую радость и сообщили весьма интересные сведения.

Я благодарю Вас сердечно, что Вы в этой дали сохранили память обо мне, и радуюсь Вашим выдающимся достижениям...

Теперь я составляю карту основных линий азиатской горной системы, и любое любезное сообщение имеет для меня величайшее значение... Я пожелаю Вам счастливого выполнения работ Вашей великой экспедиции. Я не знаю, где это письмо Вас застанет, но будьте уверены, что Ваши коллеги-геологи следят за Вашими работами с большим интересом и сердечным признанием".

17 я н в а р я 1894 г о д а: "Эти строки имеют целью с благодарностью подтвердить получение Вашего столь содержательного письма из Сучжоу от 2 – 4 сентября... Раньше чем через год я не опубликую своего труда, но Ваши любезные сообщения позволили мне в процессе моей работы находиться все время на высоте современных исследований Азии... Мне хочется поблагодарить Вас от всего сердца и пожелать счастья в исследованиях Наньшаня, которые, несмотря на все путешествия предшествовавших ученых, столь плодотворны, что обеспечивают Вам заслуженное и выдающееся место в истории географии в ряду исследователей Центральной Азии на все времена. Вы достигли этой цели в молодые годы, и наша наука должна еще многое ожидать от Вас. Я бы хотел, чтобы Вы повсюду, на Вашей родине и вне ее, получили признание, которое Вы заслужили своими выдающимися работами".

5 н о я б р я 1894 г о д а: "Вчера мне было очень приятно получить через Пекин Ваше любезное письмо из Сучжоу... Надеюсь, что Вы уже счастливо достигли Петербурга. Там, конечно. Ваши специалисты не откажут Вам в том признании, на которое Вам дают право Ваши исключительные достижения. Между исследователями Центральной Азии теперь имя Обручева будет во все времена называться в числе первых, и своим путешествием Вы создали славу не только себе самому, но и Вашему народу...

Тем, что Вы дали одной из крупных азиатских цепей мое скромное имя. Вы доставили мне большую радость и отметили столь особенным отличием, что, по правде, я не знаю, как Вас благодарить, чтобы выразить вполне мои чувства. Я рассматриваю это как величайшую честь для себя и как ценнейшую награду, подобной которой я до сих пор еще не получал. Она будет в моей старости высоким поощрением за истекшие годы моей работы".

2 м а я 1896 г о д а: "После того как я недавно так нерешительно спрашивал Вас о связи Хамар-Дабана и Саянского хребта к югу от Байкала, я обязан Вам сегодня сообщить, что мне после долгих поисков удалось найти молодого человека, который хорошо говорит по-русски и немецки, так что при его помощи я ознакомлюсь с русской литературой... Мне теперь многое сделалось ясным, что я раньше не понимал. С удивлением слежу я за объяснениями Черского и Чекановского и счастлив разнообразными данными, в то время как до сих пор был ограничен сведениями из скудных немецких и французских резюме.

Ваши любезные письма о Забайкалье имеют для меня еще большее значение; наконец-то исполнились мои многолетние стремления, долго остававшиеся без результата, – ознакомиться с замечательными трудами русских специалистов. Конечно, это требует терпения и времени, но я каждый день все глубже проникаю в сущность предмета, и интерес мой растет с каждым отрывком".

22 и ю н я 1898 г о д а: "Я получил Ваше содержательное письмо от 12/24 мая и недоумеваю, как я должен выразить Вам свою благодарность за столь обильные и любезные сообщения...

Ваше послание не могло прийти более своевременно: я только что заказал в Лейпциге вычертить речную сеть части Центральной Азии... и подготовить ее гравировку, чтобы нанести главные линии. А теперь я получил Ваши важнейшие дополнения.

Так как Вы любезно обещаете мне, что осенью Вы предполагаете прислать еще дальнейшие сообщения о Чите, то я решил окончание моей карты отложить до этого времени; то, что Вы сообщаете об отклонении разлома Яблонового хребта в направлении Малханского хребта, так интересно и неожиданно, что каждая новая деталь будет важна".

3 с е н т я б р я 1898 г о д а: "Я принял полностью Ваши взгляды на дизъюнктивные линии в этой области и позволил себе нанести большую часть Ваших линий на карту основных структурных линий Внутренней Азии, которая находится в работе... С величайшим интересом ожидаю Ваши дальнейшие любезные сообщения..."

4 а в г у с т а 1899 г о д а: "Последние присланные мне корректурные листы "Китая" долго ждали меня, так как я сам совершил маленькую поездку...

Можете ли Вы сообщить мне на открытке, лежит ли вулкан Мушкетова или вулкан Обручева к западу от Витима? Я отметил только, что по обе стороны колена есть по вулкану".

14 о к т я б р я 1899 г о д а: "Вы мне опять доставили много радости. Прежде всего я должен поблагодарить за доклад и карту. ...Во-вторых, спасибо за новые корректурные листы. Я очень рад, что у меня есть Алашань...

Благодарю также за интересный китайский лист XXI. Когда я получил его, я был несколько удивлен формой Сулайхэ и искаженным южным очертанием Бейшаня. Ваше любезное письмо успокоило меня. Гранитную топографию я также получил и благодарю за нее".

13 ф е в р а л я 1900 г о д а: "Вы так любезны и дружественны ко мне, что все мое письмо должно превратиться в благодарность. Я благодарю Вас сердечно за конец (корректур) 1-го тома "Китая", с окончанием которого я сердечно поздравляю, так же, как с началом 2-го, а также в высшей степени важным забайкальским отчетом. Сейчас я погрузился целиком в альпийскую главу... Мне очень желательны Ваши дальнейшие сообщения о Хингане".

17 а в г у с т а 1900 г о д а: "Только что я получил листы 43 – 54 великолепного второго тома и сердечно благодарю. Ваш прекрасный опрокинутый профиль Алашаня в т. 1, а также все вплоть до Ланьчжоу я тщательно изучил. Ваши карты и, в частности, карта лессовой области Наньшаня были мне чрезвычайно полезны. Не будет ли это чересчур неучтиво с моей стороны, если я попрошу прислать какой-нибудь использованный оттиск карт к этим последним таблицам".

6 ф е в р а л я 1901 г о д а: "Я только что получил Ваши последние листы корректуры и таблицы и тороплюсь поблагодарить Вас. Вам удалось путем этой большой и серьезной работы уже в молодые годы стать в ряды важнейших исследователей Азии, оказать большие услуги нашей науке, повысить признание научной работы Вашей родины и обеспечить себе благодарность и высокое признание со стороны всех специалистов... Теперь никто не может говорить о структуре этой большой части света без того, чтобы не назвать Ваше имя".

Многие годы спустя академик Вернадский, вспоминая свои встречи с

Зюссом, напишет академику Обручеву: "От него я слышал, что он считал

том, посвященный России, больше Вашим, чем своим".

Надо только исправить небольшую ошибку Вернадского – том, о

котором говорил Зюсс, был посвящен Азии в целом...

Вернувшись в ноябре 1894 года из Китая, Владимир Афанасьевич

недолго пробыл в Петербурге. Уже в мае всей семьей вновь выехали в

Иркутск – вновь пароходами по рекам, вновь по Сибирскому тракту.

Уже начиналась постройка Транссибирской железной дороги, и

Владимир Афанасьевич, оставаясь геологом Иркутского горного

управления, был назначен начальником Восточносибирской горной партии,

которая должна была обследовать будущую трассу.

Четыре следующих полевых сезона прошли в маршрутах по Южному

Забайкалью – до устья Шилки включительно. Вместе с двумя помощниками

Обручев провел планомерную, хотя и не детальную, геологическую

съемку; были описаны главные месторождения полезных ископаемых

золота, железа, угля, который в первую очередь требовался для

строящейся железной дороги.

Конечно, Обручева интересовали и общие вопросы геологии

Забайкалья. Как считал Зюсс, весь этот район представляет собой некий

первичный участок земной коры – "Древнее темя Азии". Геологические

данные, собранные к тому времени, свидетельствовали о полном

отсутствии морских отложений в этом районе. Следовательно, высокое

нагорье Забайкалья за всю геологическую историю никогда не

затоплялось морем. По мнению Зюсса, при позднейших складчатых

движениях к этому нагорью присоединялись более молодые горные цепи

алтаиды, которые постепенно наращивали площадь Азиатского материка.

Подытоживая собственные наблюдения в Забайкалье, Обручев писал:

"Отсутствие палеозойских морских отложений позволяет думать, что вся область после образования складок из архейских (то есть древнейших) и метаморфических пород осушилась, больше не затоплялась морем, а подвергалась разломам, которые расчленили ее поверхность на возвышенности (горсты) и впадины (грабены). По трещинам разломов в разное время прорывались вулканические излияния. Во впадинах некоторое время существовали большие озера, в которых отложилась угленосная толща; она была нарушена только слабыми складкообразовательными движениями, а больше – разломами, по которым изливались базальты. В четвертичное время во впадинах опять образовались большие озера, воды которых заливали склоны горных цепей на значительную высоту; они представляли целую сеть, имевшую сток в Байкал, уровень которого стоял значительно выше современного, что обнаружил уже Черский. По этой сети озер в Байкал могли пробраться жители моря: тюлень, губка и др., появление которых в пресном озере, расположенном среди обширного материка, иначе трудно объяснить.

В общем, наши наблюдения в Селенгинской Даурии как будто подтвердили вывод Черского относительно большой древности этой области, отсутствия в ее пределах палеозойских и более молодых морских отложений и ее вхождение в состав высокого плоскогорья, которое с востока... ограничено Яблоновым хребтом; было выяснено большое развитие угленосных третичных и четвертичных отложений, а высокое залегание последних на склонах согласовалось с его выводом о прежнем, более высоком уровне Байкала. Среди новых данных наибольшее значение имели наблюдения относительно распространенных разломов и вертикальных движений земной коры, создавших современный рельеф, а также связанных с ними излияний вулканических пород (...).

На основании всех имеющихся данных нужно думать, что Селенгинская Даурия в вышеуказанных границах представляет очень древний участок материка Азии, сложенный из докембрийских отложений, подвергшихся складчатой дислокации в конце докембрия. С тех пор, с начала палеозоя, эта область оставалась сушей и подвергалась вертикальным движениям. Ее древние складчатые хребты были уже размыты в течение палеозоя, в конце которого... эти движения в нескольких местах создали впадины, в которых образовались озера и отложились осадки, кое-где с углем, перемежаясь с обильным вулканическим материалом происходивших одновременно излияний и извержений. Рельеф, созданный этими движениями, к половине мезозоя был уже сглажен, и в конце юры новые движения того же типа опять создали впадины, еще более многочисленные, с озерами, в которых образовались угленосные отложения. Омоложенный рельеф снова сглаживался и еще несколько раз подновлялся вертикальными движениями в третичное и четвертичное время, сопутствуемыми излияниями базальта. Последние поднятия четвертичного времени вызвали оледенение высших цепей, во всяком случае двукратное.

Но интересный вывод, вытекающий из наличия молодых вертикальных движений, омоложавших рельеф Селенгинской Даурии, состоит в следующем: нахождение угленосных толщ на перевале железной дороги через хребет Цаган-дабан, слоистых галечников и песков высоко на склонах современных хребтов теперь уже нельзя считать доказательствами прежнего высокого стояния уровня вод как в мезозойских, так и в четвертичных озерах, заполнявших впадины между этими хребтами. Эти водные отложения при молодых поднятиях могли или даже должны были быть подняты выше своего первоначального положения, и судить по их современному положению о высоте уровня озер, в которых они отложились, над дном современных долин, нельзя. И так как горные цепи, образующие раму оз. Байкал, принимали участие в молодых поднятиях, то вывод Черского о прежнем высоком уровне этого озера, сделанный на основании нахождения озерных песков и галечников на высоте до 330 м над современным уровнем, требует пересмотра с новой точки зрения..."

Древнее темя Азии – одна из проблем, которые интересовали

Владимира Афанасьевича всю жизнь. Почти полвека спустя он писал:

"Приходится отметить, что этот вопрос о древнем темени, главную часть

которого составляет Селенгинская Даурия, до сих пор еще не решен

окончательно, так как все позднейшие исследования этой области не

смогли собрать достаточно материала для этого решения... Хотя на

Витимском плоскогорье уже найдена морская фауна среднего докембрия,

но временное затопление части древнего темени морем еще не доказывает

отсутствия этого темени".

На протяжении многих десятилетий проблема древнего темени

вызывала оживленные, даже ожесточенные споры. Порой Обручев был

полемически резок: "...отсутствие этого темени еще никем бесспорно не

доказано, и, пока этого не будет сделано, я не имею основания

отвергать его".

Только после кончины Владимира Афанасьевича новые геологические

данные позволили наконец решить этот спорный вопрос. По современным

представлениям, древнее темя Азии никогда не существовало. И сам этот

термин сдан теперь в архив истории геологии...

Осенью 1898 года Обручев возвращался в Петербург уже на поезде.

Восточно-Сибирская партия полностью завершила свои полевые работы.

Надо было заканчивать разборку геологических коллекций

забайкальских и китайских, надо было готовить к печати дневники

путешествия по Центральной Азии...

"Петербургский период" длился три года. Обручев побывал в Вене,

наконец-то лично познакомился с Зюссом. В 1899 году принимал участие

в работе VII Международного географического конгресса, а год спустя

в работе VIII Международного геологического конгресса. Вышли в свет

два тома его "Дневников", удостоенные Золотой медали Русского

географического общества.

Весной 1901 года Владимир Афанасьевич получил неожиданное

предложение – возглавить кафедру геологии и стать деканом горного

отделения, которое создавалось в только что распахнувшем двери

Томском технологическом институте.

Дважды уже предлагали ему перейти на преподавательскую работу

в Москве, в Петербурге, но он отказывался.

"К преподавательской деятельности у меня большой склонности не было и возникало опасение, что профессура сильно затруднит мою исследовательскую работу, которая составляла уже основную задачу моей жизни. В этом отношении Е. Л. Зубашев (директор института. – А. Ш.) успокоил меня указанием, что летние каникулы давали возможность уезжать на полевые работы, а границы Центральной Азии, которая все еще привлекала меня, были от Томска только немного дальше, чем от Иркутска. В смете Томского технологического института имелись суммы на научные экспедиции.

Жена согласилась ехать в Сибирь... В отношении ученья сыновей, о котором уже приходилось думать, я узнал с удовольствием, что в Томске имелось реальное училище, так что не было необходимости отдавать детей в классическую гимназию, к которой я по личному опыту питал отвращение. Обдумав все "за" и "против", я дал свое согласие".

Как он мог не дать согласия, когда и горное отделение, и кафедра

геологии должны были стать первыми в Сибири! Но...

Обручев, уже всемирно известный ученый, не имел до сих пор

никаких ученых званий, кроме единственного – геолог. И это самое "но"