Текст книги "Мамочка и смысл жизни."
Автор книги: Влад Снегирев
Жанр:
Психология
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
По дороге на следующую сессию Мирна опять прослушала ту злосчастную запись доктора Лэша, а затем запись последней встречи. Неплохо, думала она, ей понравилось, как она держала себя на последней встрече. Она радовалась, что заставила этого сосунка отрабатывать свои деньги. Как восхитительно, что он чувствовал себя неуверенно, когда дело касалось ее замечаний об оплате; я сделаю так, решила она, чтобы каждую сессию он отрабатывал свои деньги. Хватит ходить вокруг да около.
– Вчера на работе, – начала час Мирна, – я сидела в дамской комнате и подслушала, что говорили обо мне некоторые девчонки.
– И? Что же ты услышала? – Эрнста всегда интриговали истории о подслушанных разговорах.
– Вещи, которые мне не понравились. Что у меня мания зарабатывать деньги. Что я не говорю ни о чем, кроме этого, что у меня нет других интересов. Что я скучна и со мной трудно иметь дело.
– Ужасно! Как, наверное, обидно было слышать такое.
– Я чувствовала себя преданной теми, кто, как я думала, заботится обо мне. Просто удар под дых.
– Преданной? Какие между вами были отношения? – Ну, они притворялись, что любят меня, заботятся обо мне, что они мои друзья.
– Как насчет других твоих коллег? Как они к тебе относятся?
– Если вы не возражаете, доктор Лэш, я решила, что раз вы говорили о том, чтобы оставаться здесь, в этом офисе – вы помните? – сосредоточиться на наших взаимоотношениях, – то я хотела бы попробовать.
– Совершенно верно. – На лице Эрнста отразилось потрясение. Он не мог поверить своим ушам.
– Так позвольте мне спросить вас, – сказала Мирна положив ногу на ногу так, чтобы слышно было шуршание чулок, – а вы так же думаете обо мне?
– Как так же? – оторопел Эрнст.
– Как я только что сказала. Вы считаете меня ограниченной? Скучной? Трудной в общении?
– Я не испытываю тех чувств, что ты назвала, к тебе, да и к любому другому.
– Иными словами, вообще никогда, – сказала Мирна, которую невозможно было удержать.
Эрнст почувствовал, что в горле пересохло. Он попытался незаметно сглотнуть.
– Давай посмотрим на это с другой стороны. Когда ты отстраняешься от меня, когда ты без конца повторяешь одно и то же – например, говоришь о своих биржевых акциях или о своем длительном конфликте с компанией, то я чувствую, что расстояние между нами увеличивается. Лучше сказать, мне это менее интересно.
– Менее интересно? Другими словами – скучно?
– О нет, я не это имею в виду, скучно – это социальная ситуация, не подходящая для терапевтической. Пациент, то есть ты – существует не для того, чтобы развлекать меня. Я обращаю внимание на то, как мой пациент взаимодействует со мной и другими, чтобы…
– Но, без сомнения, – перебила она, – ты находишь некоторых пациентов скучными.
– Ну, – сказал Эрнст, вытаскивая салфетку из коробочки на боковом столе и сжимая между ладонями, – Я постоянно исследую свои чувства, и если я… э… не заинтересован…
–. То есть тебе скучно?
– Не совсем. Если я… э… отдален от пациента, я думаю об этом без осуждения. Я думаю о встрече и стараюсь понять, что между нами происходит.
Попытка Эрнста вытереть ладони не ускользнула от Мирны. «Хорошо, – подумала она. – Стопятидесяти-долларовый пот».
– А сегодня? Я наскучила тебе сегодня?
– Сейчас? Я точно могу сказать, что сегодня ты не скучна и с тобой совсем не трудно общаться. Я чувствую заинтересованность. Небольшую угрозу. Пытаюсь быть открытым и не защищаться. А теперь ты расскажи мне, что ты переживаешь.
– Сегодня все намного лучше.
– Лучше? Могла бы ты выразиться еще более неопределенно?
– Что?
– Извини, Мирна. Неудачная попытка пошутить.
Я пытаюсь сказать… мне кажется, ты стараешься уклониться и утаить свои переживания.
Час заканчивался, и, поднимаясь, Мирна сказала:
– Я могу сказать тебе о других своих переживаниях.
– Да?
– Я немного переживаю от того, что слишком тороплю тебя. Заставляю тебя усиленно работать.
– И? Что же в том, что я усиленно работаю?
– Я не хочу, чтобы ты поднимал мою оплату.
– Увидимся на следующей неделе, Мирна.
Вечер Эрнст провел за чтением, но чувствовал себя утомленным и озабоченным. Хотя в этот день он встретился с восьмью пациентами, он думал о Мирне больше, чем об остальных семи.
В тот вечер Мирна чувствовала себя полной сил после просмотра объявлений о знакомствах в Интернете она позвонила сестре, с которой они не разговаривали уже несколько месяцев, и долго с ней беседовала.
Когда Мирна наконец-то заснула, ей приснилось что она в ожидании стоит у окна с чемоданом в руке. Показалось странное такси – веселое, жизнерадостное такси из мультфильма. На его двери написано: «The Freud Taxi Company»[17]17
Таксомоторная компания Фрейда.
[Закрыть]. Через мгновение она замечает что буквы поменялись: «The Fraud Taxi Company»[18]18
Таксомоторная компания мошенника.
[Закрыть].
Несмотря на задетое самолюбие и недоверие к Эрнсту, Мирна стала проявлять большой интерес к терапии; даже во время рабочего дня она ловила себя на мыслях о предстоящей сессии.
«Уловка о подслушанном разговоре в дамской комнате сработала отлично», – думала она, намереваясь продолжать изобретать способы, позволяющие использовать услышанную запись на каждой встрече. На следующей неделе это будет его выражение «скулящая».
– На днях сестра сказала мне по телефону, – ничуть не смущаясь своей лжи, начала она эту встречу, – что родители часто называли меня «мисс Жалоба», когда я была маленькой. Ты говорил, что я могу использовать это безопасное место здесь, в твоем офисе, для выражения того, о чем я не могу говорить в другом месте.
Эрнст энергично закивал.
– И меня все интересовало, не думаешь ли ты, что я много скулю.
– Что значит «скулишь», Мирна?
– Ну ты знаешь – жалуюсь, говорю жалобным голосом, говорю так, что людям хочется сбежать от меня. Так?
– А ты сама как думаешь, Мирна?
– Я не согласна с этим. А ты?
Не в состоянии ни уйти от ответа, ни наврать, ни сказать правду, Эрнст замялся:
– Если под словом «скулить» ты подразумеваешь свои повторяющиеся и непродуктивные жалобы на жизнь, тогда – да, ты так и делаешь.
– Пример, пожалуйста.
– Я обещаю ответить, – сказал Эрнст, решив, что наступило время для замечания о ходе процесса, – но позволь сначала я тебе кое-что скажу, Мирна. Я потрясен переменами, произошедшими за последние недели. Это случилось так быстро. Ты заметила это?
– Какими переменами?
– Какими? Наверное, всеми. Посмотри, что ты делаешь: ты стала откровенной, сосредоточенной, заинтересованной. Как ты говоришь, ты сосредоточена на том, что происходит в этой комнате; ты говоришь о том, что происходит между нами.
– И это хорошо?
– Это прекрасно, Мирна! Я рад этому. Сказать по-честному, в прошлом, бывало, мне казалось, что ты с трудом замечаешь мое присутствие рядом с тобой в этой комнате. Сказав, что это здорово, я подразумеваю, что ты двигаешься в правильном направлении. Но ты до сих пор кажешься – как бы это сказать – такой пристрастной, такой… ну, едкой, как будто ты продолжаешь злиться на меня. Это так?
– Я не сержусь на тебя, просто разочарована всей своей жизнью. Но ты обещал привести мне примеры моих жалоб.
Внезапно эта женщина, которая так медленно продвигалась, начала двигаться слишком быстро. Эрнсту пришлось сосредоточить все свое внимание на беседе.
– Не так быстро. Я не ухожу от ответа, Мирна. Мне просто кажется, ты пытаешься заклеймить меня этим. Я сказал «повторяющиеся» и приведу пример этого: твои чувства в отношении твоих работодателей. Насколько они неэффективны, как можно так истощить компанию, нанимать некомпетентных работников, как они несправедливы в вопросах оплаты труда. Ты повторяла это снова и снова. Час за часом. Так же как и свое мнение по поводу знакомств – ты знаешь, о чем я. В эти часы меня не покидало чувство непричастности и бесполезности.
– Но это то, что беспокоит меня, – ты же говорил делиться тем, что меня волнует.
– Ты абсолютно права, Мирна. Я знаю, что это дилемма, но дело не в том, что ты говорила, а в том, как ты говорила. Однако я не хочу отклоняться от первоначальной темы. Только один тот факт, что мы так открыто разговариваем, подтверждает то, о чем я говорил ранее, – ты изменилась, на наших сессиях ты работаешь лучше и усерднее. Однако на сегодня время подошло к концу, на следующей неделе давай начнем с этого места. А, да, вот чек на следующий месяц.
– Хмм, – сказала Мирна, снимая ногу с ноги, не забыв энергично прошуршать чулками, и посмотрела на чек прежде, чем убрать его в сумку. – Я разочарована!
– Что ты имеешь в виду?
– Все еще сто пятьдесят за час. Никаких скидок за то, что я была хорошим пациентом?
На следующей неделе, по дороге на сеанс терапии, слушая запись Эрнста, Мирна решила направить обсуждение в сторону его комментариев о ее внешнем виде и сексуальной привлекательности. Это было непросто.
– На прошлой неделе, – начала она, – ты сказал, что мы начнем с того, на чем остановились.
– Хорошо, с чего начнем?
– В конце прошлой встречи ты говорил о том, что я скулю по поводу одиночества…
– Ого! Ты будто цитируешь мои слова о том, что ты скулишь. Это были не мои слова – повторяю, не мои. Я говорил о твоих повторяющихся замечаниях.
Мирна, конечно же, была осведомлена лучше. «Скулила» было как раз его словом: она же слышала, как он произносил его на кассете. Но, желая продолжить, она позволила ему немного приврать.
– Ты сказал, что тебе наскучили мои разговоры об одиночестве. Как же я могу работать с этим, если не поговорю на эту тему?
– Конечно, ты хотела бы поговорить об основных своих заботах. Как я сказал, важно то, как ты говоришь об этом.
– Что значит «как»?
– Мне казалось, что ты говоришь не со мной. Я оставался вне игры. Раз за разом ты повторяла мне одно и то же – неравное соотношение между мужским и женским населением, неприятная сцена в продуктовом магазине, визуальный контроль при входе в бар для одиноких, обезличенность служб знакомств в Интернете. И каждый раз ты говорила мне это как в первый раз, будто ты ни разу не задавалась вопросом о том, говорила ли ты мне об этом прежде или как я могу относиться к таким частым повторам.
Молчание. Мирна уставилась в пол.
– Что ты почувствовала в ответ на мои слова?
– Я стараюсь переварить их. Немного горчит. Извини, что не была более внимательной.
– Мирна, я не осуждаю тебя. Хорошо, что мы подняли этот вопрос, и хорошо, что я дал тебе обратную связь. Так мы и учимся.
– Трудно думать о других, когда чувствуешь себя в ловушке, чувствуешь себя увязшей в порочном круге.
– Ты останешься в порочном круге, пока будешь думать, что виноват всегда кто-то другой: твои некомпетентные работодатели или варварская система возрастного ценза в службе знакомств или люди в магазине – подонки. Я не говорю, что они не такие, и не оправдываю их, я говорю, – Эрнст чеканил каждое свое слово, – что ничем не могу помочь тебе с ними. Единственный способ помочь тебе разорвать этот круг – сосредоточиться на тебе, на том, что в тебе самой может провоцировать эти ситуации или усугублять их.
– Я одинока, а на каждого парня десять женщин, – Мирна была вне себя, но говорила уже не так решительно. – А ты хочешь, чтобы я обсуждала свою ответственность за это?
– Подожди, остановись, Мирна! Мы здесь, вернись в эту комнату. Послушай. Я не отрицаю – ситуация со знакомствами тяжелая. Послушай меня: я не отрицаю. Но наша работа заключается в том, чтобы помочь тебе измениться, что в свою очередь может изменить к лучшему ситуацию. Заметь, я говорю прямо. Ты умная и привлекательная женщина, очень привлекательная. Если бы ты не была скована тревожными чувствами – к примеру, негодованием и злостью, страхом и соперничеством, – ты бы без проблем смогла встретить подходящего мужчину.
Мирна была потрясена прямотой доктора Лэша. Но, хотя она понимала, что должна остановиться и отреагировать на его слова, она упорствовала в задуманном.
– Ты никогда прежде не говорил о моей привлекательности.
– А ты не считаешь себя привлекательной?
– Иногда да, а иногда нет. Но я получаю слишком мало подтверждений от мужчин. Я бы могла использовать твою прямую обратную связь.
Эрнст замолчал. Что сказать? Зная, что через несколько недель ему предстоит докладывать на семинаре о своих словах, он сделал паузу.
– Я догадываюсь, что мужчины не общаются с тобой не из-за твоего внешнего вида.
– А если бы ты был одинок, ты бы обратил на меня внимание?
– Опять тот же вопрос; я уже отвечал на него. Еще минуту назад я сказал, что ты привлекательная женщина. Скажи мне, о чем ты на самом деле спрашиваешь?
– Нет, я задаю другой вопрос. Ты говоришь, я привлекательна, но ты не сказал, обратил бы ты на меня внимание?
– Внимание?
– Доктор Лэш, ты уходишь от ответа. Мне кажется, ты понимаешь, о чем я говорю. Если бы ты встретил меня не как пациентку, а в какой-то иной ситуации, что тогда? Ты бы посмотрел на меня и ушел? Или стал бы заигрывать со мной? Или рассчитывал бы на одну ночь, после которой оставил бы меня?
– Давай взглянем на то, что происходит между нами сегодня. Ты ставишь меня в затруднительное положение. Что ты выигрываешь при этом? Что происходит внутри тебя, Мирна?
– Но разве я не делаю то, о чем ты меня просил, доктор Лэш? Говорю о наших отношениях, здесь и сейчас?
– Я согласен. Без сомнения, все изменилось – и к лучшему. Мне стала больше нравиться наша работа, и я надеюсь – тебе тоже.
Молчание. Мирна избегает взгляда Эрнста.
– Надеюсь, тебе тоже, – повторил Эрнст еще раз.
Мирна еле заметно кивает.
– Вот видишь? Ты кивнула, слабо, но кивнула! Самое большее три миллиметра. Это я и имею в виду Я едва заметил это. Будто ты хочешь показать мне как можно меньше. Меня это озадачивает. Мне кажется, ты в основном спрашиваешь, а не говоришь о наших отношениях.
– Но ты говорил, и неоднократно, что первый шаг – это получить обратную связь.
– Получить и усвоить обратную связь. Правильно. Но в наши несколько последних встреч ты просто собирала обратную связь – задавала много вопросов и получала ответы. То есть я даю тебе обратную связь, а ты чаще всего задаешь следующий вопрос.
– Чего именно чаще?
– Чаще, чем что-либо другое. Например, чаще, чем заглядываешь внутрь себя, чтобы обдумать, обсудить и систематизировать значения обратной связи. Что это значило, было ли это справедливым, что это пробудило внутри тебя, что ты почувствовала от сказанных мною слов.
– Хорошо. Честно говоря, мне удивительно слышать, что ты находишь меня привлекательной. Твое поведение говорит об обратном.
– Нет, здесь, в этом офисе, я не думаю о твоей привлекательности. Меня больше занимает глубинная встреча с тобой: с твоей сущностью, с твоей – знаю, что это звучит банально, – душой.
– Может, мне не стоит настаивать, – Мирна чувствовала силу своего вопроса, – но мои внешние данные для меня очень важны и мне любопытно, что ты думаешь обо мне – какие мои черты для тебя более привлекательны? И еще: что бы произошло, если бы мы встретились не в силу профессиональной необходимости, а где-нибудь в обществе?
Она меня замучила, простонал про себя Эрнст. Сбылся худшие из его кошмаров о ситуации «здесь и сейчас». Он раб собственного выбора. Эрнст всегда боялся, что в один прекрасный день его прижмут к стенке, что, собственно, сейчас и произошло. Обыкновенный терапевт, без сомнения, не стал бы отвечать на этот вопрос, а отразил бы его, показав все его значения: Почему ты задаешь этот вопрос? А почему сейчас? Какие фантазии лежат в его основании? Что бы ты хотела услышать в ответ?
Но для Эрнста это было неприемлемо. Строя свой терапевтический подход на подлинном взаимодействии, он не мог сейчас отступить и пересмотреть принципы своей работы. Ничего не оставалось, кроме как, вцепившись в собственную целостность, окунуться в ледяную воду правды.
– Физически ты привлекательна со всех сторон – симпатичное лицо, прекрасные блестящие волосы, ошеломительная фигура…
– Под фигурой ты подразумеваешь мою грудь? – перебила Мирна, выпрямляясь.
– Да все – твоя осанка, ухоженность, стройность – все.
– Иногда мне кажется, что ты пялишься на мою грудь – или на пуговицы на моей блузке, – Мирна почувствовала приток жалости и добавила: – Многие мужчины так делают.
– Даже если я это и делаю, то сам того не замечаю, – сказал Эрнст. Он был слишком взволнован, чтобы заниматься тем, чем должен был, – поощрять высказывания ее глубинных чувств о своем внешнем виде, включая грудь, – он старался выкарабкаться на безопасное место. – Но я уже говорил, что считаю тебя привлекательной женщиной.
– Означает ли это, что ты захотел бы близости со мной, – я имею в виду, в гипотетической ситуации?
– Я уже не одинок, но если представить себя в том времени, когда я был свободен, я знаю, что физически ты подошла бы мне по всем параметрам. Но есть некоторые другие вещи, о которых я задумался бы.
– Например?
– Например, то, что происходит здесь сейчас, Мирна. Послушай внимательно, что я хочу сказать. Ты слушаешь и защищаешься. Ты аккумулируешь информацию, полученную от меня, но ничего не даешь взамен! Мне верится, что ты пытаешься относиться ко мне по-другому, но я не воспринимаю это как взаимодействие. Мне также не кажется, что ты относишься ко мне как к личности – ты относишься ко мне как к базе данных, из которой ты выкачиваешь информацию.
– Ты хочешь сказать, что я не могу установить с тобой контакта из-за своих жалоб?
– Нет, я говорю не об этом. Все, Мирна, наше время истекло, на сегодня придется прерваться. Но когда ты будешь прослушивать запись этой сессии, обрати внимание на то, что я сказал минуту назад о том, как ты относишься ко мне. Я думаю, это самое важное, что я когда-либо тебе говорил.
После сессии Мирна, не теряя времени, поставила кассету, следуя совету Эрнста. Начав с «физически ты подошла бы мне по всем параметрам», она слушала очень внимательно.
«– Но есть некоторые другие вещи, о которых я задумался бы… Послушай внимательно, что я хочу сказать. Ты слушаешь и защищаешься. Ты аккумулируешь информацию, полученную от меня, но ничего не даешь взамен!. Мне также не кажется, что ты относишься ко мне как к личности – ты относишься ко мне как к базе данных, из которой ты выкачиваешь информацию… Когда ты будешь прослушивать запись этой сессии, обрати внимание на то, что я сказал минуту назад… Я думаю это самое важное, что я когда-либо тебе говорил».
Поменяв кассеты, Мирна снова прослушала запись о контрпереносе. Ее поразили те же фразы.
«…она не собирается взаимодействовать со мной и понимать это – она утверждает, что это неуместно… Сколько же, черт побери, раз я объяснял ей, как это важно – рассмотреть наши взаимоотношения?… Все, что я делаю, недостаточно хорошо для нее… никакой нежности, никакого тепла».
Возможно, доктор Лэш прав, подумала она. Я на самом деле никогда не думала о нем, его жизни, его опыте. Но я могу это изменить. Сегодня. Прямо сейчас по дороге домой.
Но она была неспособна сосредоточиться больше чем на минуту-две. Чтобы успокоить свои мысли, она обратилась к технике, которой научилась несколько лет назад на занятии по медитации. Оставив часть своего сознания сосредоточенным на дороге, с помощью другой она воссоздала образ метлы, выметающей все возникающие в голове бессвязные мысли. Сделав это, она сосредоточилась на дыхании: вдох – и медленный выдох.
Хорошо. Ее мысли успокоились, она позволила себе представить лицо доктора Лэша, сначала улыбающееся и внимательное, затем хмурящееся и отворачивающееся. В течение последних нескольких недель, с того времени, как она услышала ту запись, ее чувства по отношению к нему раскручивались по спирали.
Мне нужно сказать ему одну вещь, думала она… он стойкий. Я держу бедного парня на привязи вот уже несколько недель. Заставляю его потеть. Снова и снова бросаю ему в лицо его же слова. А он продолжает отражать удары. Держится. Не сдается. И он не увиливает, не изворачивается, не пытается лгать, как делала я. Может быть, позволяет себе маленькие хитрости, как тогда когда старался отказаться от слова «скулить». Или может быть, он старается избавить меня от боли?
Мирна вышла из задумчивости, как раз чтобы повернуть на 380-е шоссе, а затем опять легко отдалась во власть фантазий. Интересно, что доктор Лэш делает сейчас? Диктует? Записывает замечания об их встрече? Укладывает записи в ящик стола? Или сидит за столом и в этот момент думает обо мне? Этот стол. Стол отца. А отец думает обо мне сейчас? Может быть, он до сих пор где-то здесь, может, наблюдает за мной. Нет, папа превратился в прах. Оголенный череп. Кучка пыли. И все его мысли обо мне – тоже пыль. Все его воспоминания, его любовь, ненависть, уныние – все пыль. Даже меньше, чем пыль, – все это электромагнитные вспышки, исчезнувшие без следа. Я знаю, папа, должно быть, любил меня – все об этом говорили: тетя Элин, тетя Мария, дядя Джо, но он не мог сказать об этом мне. Если бы я только услышала от него эти слова.
Съезжая с шоссе, Мирна аккуратно припарковалась. Она взглянула вверх. Какое сегодня небо! – размышляла она. Большое небо. Слова… как можно описать его? Чистейшее – величественное – покрытое облаками. Светлые полосы облаков. Нет, прозрачные. Так лучше – мне нравится это слово. Прозрачные – прозрачные облака. А может быть, завеса волнистых облаков – облака, похожие на волны белого песка, движимые волнением ветра! Хорошо. Хорошо. Мне нравится.
Она взяла ручку и набросала несколько линий на обороте розовой квитанции из химчистки. Тронувшись с места, она снова начала размышлять. Как бы папа произнес эти слова? «Мирна, я люблю тебя, Мирна, я горжусь тобой – люблю тебя – люблю – ты лучшая дочь, самая лучшая дочь на свете». И что дальше? Снова пыль.
Ну и что, что он не сказал их никогда? А кто-нибудь говорил такое ему? Его родители? Никогда. Эти истории о них – его вечно пьющий отец, который умер болезненным и безмолвным, и его мать, которая еще два раза выходила замуж за алкоголиков. А я? Я когда-нибудь говорила ему эти слова? Хоть кому-нибудь говорила их?
Мирна задрожала и отмахнулась от своих мыслей. Как это не похоже на нее – эти мысли. Речь, поиск красивых слов. А воспоминания об отце? Это тоже было странно: она редко возвращалась к нему в мыслях. А как же ее решение думать о докторе Лэше?
Она попробовала еще раз. На минуту она представила его сидящим за столом, но затем возник другой образ из прошлого. Поздняя ночь. Должно быть, она уже долго спала. Шаги в холле. Поток света, струящийся из-под дверей родительской спальни. Мягкие голоса. Она услышала свое имя. «Мирна». Должно быть, они лежали под толстым пушистым одеялом. Постельный разговор. Говорили о ней. Она прильнула к полу, прижавшись щекой к ледяному линолеуму, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь под дверью, услышать тайные слова родителей о ней.
А теперь, подумала она, глядя на плеер, я узнала эту тайну; я знаю эти слова. Эти слова в конце сессии – какие они были? Она поставила кассету, промотала назад и стала слушать.
«-…Мирна. Послушай внимательно, что я хочу сказать. Ты слушаешь и защищаешься. Ты аккумулируешь информацию, полученную от меня, но ничего не даешь взамен! Мне верится, что ты пытаешься относиться ко мне по-другому, но я не воспринимаю это как взаимодействие. Мне также не кажется, что ты относишься ко мне как к личности – ты относишься ко мне как к базе данных, из которой ты выкачиваешь информацию».
Выкачивание информации из «базы данных». Она кивнула. Возможно, он прав.
Она повернула обратно на шоссе 101.
В начале следующей сессии Мирна сидела молча. Как всегда нетерпеливый, Эрнст попытался подтолкнуть ее:
– Где были твои мысли несколько последних минут?
– Я думала о том, как ты начнешь сессию.
– Какие у тебя предпочтения, Мирна? Если бы желания исполнялись, каким бы ты пожелала видеть начало нашей встречи? Какая фраза была бы самой подходящей или какой вопрос?
– Ты бы мог сказать: «Привет, Мирна. Я так рад видеть тебя».
– Привет, Мирна. Я так рад видеть тебя сегодня, – немедленно повторил Эрнст, скрывая удивление от ответа Мирны. На последних встречах с ней подобные откровенно хитрые ходы постоянно терпели фиаско, и он задал вопрос без особой надежды на успех. Как чудесно, что она стала такой смелой! И ему было правда приятно видеть ее – это было больше, чем чудо.
– Спасибо. Очень мило с твоей стороны, хотя ты сказал не совсем правильно.
– Как?
– Ты вставил лишнее слово, – сказала Мирна. – Слово сегодня.
– Значение которого?.
– Помните, доктор Лэш, как вы обычно говорили мне: «Вопрос перестает таковым быть, если ты знаешь ответ».
– Ты права, но я пошутил. Помни, Мирна, иногда у терапевтов есть особые привилегии в беседе.
– Тогда для меня ясно, что слово «сегодня» говорит о том, что обычно вы были не рады меня видеть.
«И еще недавно, – думал Эрнст, – я считал ее чуть ли не умственно отсталой?»
– Продолжай, – сказал он, улыбаясь. – Почему я не хотел видеть тебя?
Она колебалась. Она не хотела, чтобы разговор пошел в этом направлении.
– Попробуй. Попробуй ответить на этот вопрос, Мирна. Почему ты думаешь, что я не всегда рад тебя видеть? Свободные ассоциации – скажи то, что приходит тебе на ум.
Тишина. Слова быстро приходили. Она попробовала собрать их и отсортировать, сдержать их, но слов, переполняющих душу, было слишком много.
– Почему ты не рад видеть меня? – начала она. – Почему? Я знаю почему. Потому что я неутонченная и вульгарная, у меня плохой вкус. – «Как мне не хочется это делать», – подумала она, но не могла остановиться, продолжая закипать, очищать пространство между ними, – и потому что я жесткая и ограниченная, я никогда не говорю ничего прекрасного или поэтического! – Достаточно, достаточно! Она пыталась сжать зубы, прикусить язык. Но слова набирали силу, которую она не могла сдержать, и она выплеснула их. – Я не мягкая, мужчины бегут от меня – слишком много острых углов, локти, колени, – и я неблагодарная, я отравляю наши взаимоотношения постоянными разговорами о счетах, и – и… – На мгновение она остановилась, а затем она закончила капризным тоном: – И моя грудь слишком большая. – Истощенная, она откинулась на стуле. Все было сказано.
Эрнст был потрясен. Теперь именно он погрузился в Молчание. Эти слова – его слова. Откуда они? Он посмотрел на Мирну, которая согнулась, схватившись за голову. Как ответить? Его мысли блуждали; ему хотелось сказать: «Твоя грудь не такая уж большая». Но, слава богу, он не стал этого делать. Время подтрунивать еще не пришло. Он знал, что должен принять слова Мирны со всей серьезностью и уважением. Он хватался за спасательный круг, который доступен терапевтам даже в самом штормящем из морей: комментарий процесса, то есть замечания по процессу, значение взаимоотношений, больше внимания тому, как это произносит пациент, а не содержанию.
– Твои слова полны эмоций, Мирна, – сказал он тихо. – Кажется, ты хотела сказать их очень давно.
– Думаю, что да. – Мирна несколько раз глубоко вздохнула. – Слова живут сами по себе. Им необходим был выход.
– Выход гнева по отношению ко мне – может быть, по отношению к нам обоим.
– Обоим? Тебе и мне? Наверное, правда. Но гнев утихает. Может быть, поэтому я и смогла сказать все это сегодня.
– Мне нравится, что ты стала мне больше доверять.
– Я на самом деле хотела поговорить о других вещах сегодня.
– Каких, например? – Эрнст ухватился за эту идею – что угодно, только бы поменять направление.
Пока Мирна переводила дух, он задумался над ее странной интуицией, пугающим взрывом слов. Он был удивлен, что она так много узнала о нем! Как? Есть только одна возможность: подсознательное сопереживание. Так, как говорил доктор Вернер. Значит, все это время Вернер был прав, думал он. Почему я не позволил ему научить себя? Каким же грубияном я был. Как сказал доктор Вернер? Что я несносный ребенок, ниспровергатель идолов? Ну, может быть, пришло время выбросить из головы мои юношеские попытки допрашивать и разоблачать старших – не все, что они говорят, полная чушь. Никогда больше я не усомнюсь в подсознательном сопереживании. Возможно, это был такого рода эксперимент, который подтолкнул Фрейда серьезно отнестись к идее телепатического взаимодействия.
– Где сейчас твои мысли, Мирна? – наконец спросил он.
– Мне столько хочется сказать. Я не знаю, с чего начать. Прошлой ночью я видела сон. – Она показала блокнот. – Посмотри, я записала его.
– Ты стала серьезнее относиться к терапии.
– С пользой трачу свои сто пятьдесят. Oй! – Она прикрыла рот рукой. – Я не это имела в виду – извини.
– Извинения приняты. Ты сама поймала себя – это главное. Наверное, тебя взволновал мой комплимент.
Мирна кивнула и поспешила почитать свой сон из блокнота:
«Я сделала пластическую операцию на носу. Они снимают бинты. С носом все в порядке, но моя кожа сморщилась, рот не закрывается и похож на огромную дыру в пол-лица. Видны мои миндалины – огромные, раздутые, воспаленные. Темно-красные. Потом появляется врач с нимбом. Вдруг мне удается закрыть рот. Он задает мне вопросы, но я не отвечаю. Я не хочу открывать рот и показывать ему огромную зияющую дыру».
– Нимб? – спросил Эрнст, когда она остановилась.
– Ну, знаешь, сияние, святое сияние, ореол.
– Хорошо. Нимб. Мирна, какие у тебя возникли мысли по поводу этого сна?
– Мне кажется, я знаю, что ты бы сказал по поводу этого сна.
– Старайся говорить о своем опыте. Свободные ассоциации. Что приходит на ум, как только ты вспоминаешь этот сон?
– Большая дыра на лице.
– Какие мысли приходят, связанные с этим?
– Пещеристый, глубокий, печальный, черный. Еще?
– Продолжай.
– Гигантский, обширный, громадный, чудовищный прямо тартар.
– Тартар?
– Знаешь, ад – или пропасть, где были заключены титаны.
– Хорошо. Интересное слово. Да, но вернемся к сну. Ты говоришь, что есть что-то, что ты хочешь скрыть от доктора, чтобы он не видел этого, и я догадываюсь, что доктор – я?
– С этим трудно поспорить. Не хочу, чтобы ты видел эту зияющую дыру, эту пустоту.
– А если ты откроешь рот, то я увижу это. То есть ты охраняешь себя, охраняешь свои слова. Ты все еще видишь сон, Мирна? Все еще ясно?
Она кивнула.
– Продолжай смотреть его – какая часть сна теперь тебе интересна?
– Миндалины – в них много энергии.
– Посмотри на них. Что ты видишь? Что приходит на ум?
– Они горячие, обжигающие.
– Продолжай.
– Готовые разорваться, опухшие, раздувшиеся, распухшие, набухающие…
– Распухшие, раздувшиеся? А другое слово – «словно тартар»? Те же самые слова, Мирна?
– Я просматривала словарь на этой неделе.
– Да, я хотел бы услышать побольше об этом, но сейчас давай вернемся к твоему сну. Миндалины, они видны, если ты откроешь рот. Так же как и пустота. И они как будто горят. Что же произойдет?
– Гной, уродство, что-то неприятное, протухшее, отвратительное, гадкое…