Текст книги "Алеет восток (Мв-14) (СИ)"

Автор книги: Влад Савин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Был начат переход к организации "3-1-1-1", то есть в стрелковой дивизии три стрелковых полка, один танковый, один артиллерийский, один ПВО, в танковой дивизии соответственно, три танковых, один стрелковый, артиллерия и ПВО – в первую очередь на новый штат переводились именно танковые соединения, лучше умеющие эксплуатировать технику. Следует учесть: перевооружение проводилось, когда наша промышленность массово переходила на мирные рельсы! И например, ходовая часть танка Т-55 использовалась и для тягача АТ-Т, которых делалось даже больше, чем танков – и для артиллерии, и как база для инженерных машин, и в народном хозяйстве, где эти машины оказались очень востребованы при освоении северных районов. Потому в войсках можно было встретить и ленд-лизовскую технику, и производства ГДР – что добавляло забот с эксплуатацией и ремонтом. Имелся и печальный опыт – еще довоенная попытка включить с штат стрелковой дивизии батальон танков Т-26 – из-за отсутствия технически грамотного личного состава, процент неисправных машин был недопустимо высок. Потому, и сейчас переходу на новый штат подвергались прежде всего танковые и механизированные части. И все равно, проблема подготовки личного состава стояла очень остро – было очевидно, что решить ее в самих строевых частях не удастся, и значит, необходимо сформировать учебные батальоны, обеспечить их техникой и инструкторами, выделить полигоны.

А ведь были еще проблемы унификации техники и уставов (для взаимодействия) с Фольксармее ГДР, с Армией Народной Италии, а также с болгарскими, румынскими, венгерскими, польскими товарищами. И если танки унифицировать удалось – передачей наших Т-54, Т-44, даже Т-34-85, то с артиллерией и легкой бронетехникой был полный разнобой, так в Фольксармее основным бронетранспортером все еще оставался "тип 251", производство которого было налажено – выпуск наших БТР-40 и БТР-152 не обеспечивал потребности даже Советской Армии. Аналогично и со стрелковым вооружением – если в СССР в целом был осуществлен переход на "промежуточный" патрон 7.62 обр.1943, то в армиях наших европейских союзников оставались "немецкие" калибры 7.92 и 9мм (под последний, он же "парабеллум", в ГДР даже выпускался вариант нашего автомата ППС, понравившегося немцам больше, чем их собственный МР-40).

Принципиально новым моментом, в сравнению с недавними временами Великой Отечественной войны, было развитие армейской авиации. Можно сказать, что тактически, задачи, выполняемые тогда легкобомбардировочными полками на По-2, были схожими – но лишь с появлением вертолетов, армейская авиация вышла на новый уровень. Уже в 1948 году в опытную эксплуатацию был передан "малый" вертолет Ми-1, на подходе были "средний" (будущий Ми-4) и "большой" (будущий Як-24) вертолеты, как в транспортно-десантной, так и в "штурмовой" модификации, с подвеской пакета РС. Также, на армейскую авиацию была возложена функция взаимодействия наземных войск с ВВС – для чего в штат полка (в первую очередь, в танковых частях) был введен взвод авианаведения (три специально оборудованные машины на базе БТР).

И, в такой обстановке, отдельными кругами в органах НКГБ и верхушке Партии, было инициировано "генеральское дело". Были сняты с должностей, а затем арестованы генералы Гордов, Кулик, еще некоторые из ответственных товарищей. А 13 апреля 1949 года и я был вызван в Военную Коллегию Верховного Суда для дачи показаний. Там я с удивлением узнал, что мне, как и другим обвиняемым, инкриминируется присвоение трофейного имущества в особо крупных размерах!

Верно, что когда наши войска вошли в Германию, то хорошо помнили, как вели себя гитлеровцы на нашей земле. И был широко известный приказ, по которому отправка домой "трофейных посылок" была узаконена. Но категорически заявляю, что во-первых, трофеями считалось исключительно имущество германской армии, нацистского государства, лиц признанных виновными в преступлениях, а также бесхозное, чьих законных владельцев невозможно было установить – никаких массовых грабежей, тем более с насилием и убийствами, не было, за отдельные подобные случаи сурово карала военная прокуратура! Во-вторых, с объявлением "сражающейся Германии" кем-то вроде нашего союзника, юридически исчез объект для мести, и наши войска формально находились не на вражеской а на союзной территории, будущей ГДР. В-третьих, практика, когда трофейное имущество использовалось как своего рода "наградной фонд" для отличившихся офицеров, а также для обустройства советских военных учреждений, была общепринятой – или члены трибунала считают, что тот "эшелон с мебелью, предметами искусства, и прочим ценным имуществом", предназначался исключительно для моей личной дачи?! И не надо далеко ходить за примерами – после дальневосточной войны сорок пятого года, многие офицеры армии и флота носят наградные японские мечи, хотя эта практика была поначалу чистой самодеятельностью товарищей Василевского и Лазарева, и узаконена лишь после.

Мои ответы трибунал не удовлетворили. Больше того, как я понял из замечаний членов суда, и вопросов, задаваемых мне, и товарищам Сидневу, Бежанову, Клепову, проходившим свидетелями, меня и других подозревают не в банальном присвоении трофеев, а в ведении провокационных разговоров, ставящих под сомнение роль товарища Сталина в Победе, попытках посредством подкупа "трофеями" создать круг офицеров, преданных лично себе, и в замышлении ни больше ни меньше, государственного переворота! Тон разговора, вернее, допроса, становился таким, что я ожидал, сейчас вызовут конвой. Но вместо этого было:

–Вы можете привести хоть какие-то обстоятельства, в смягчение своей вины, товарищ Жуков? (хорошо хоть пока "товарищ", а не "гражданин").

–Обстоятельства есть. Товарищ Жюков все ж один из лучших полководцэв Советского Союза, в отличие от всяких там Тухачевских.

У Сталина в последние годы появилась привычка, незаметно входить, прислушиваться к разговору, и вступать с замечанием в самый неожиданный момент. Иосиф Виссарионович занял свое место в президиуме, не говоря больше ничего. Но меня быстро отпустили, задав еще несколько малозначащих вопросов.

А после заседания, секретарь мне передал – товарищ Жуков, вам назначена встреча с товарищем Сталиным, через полчаса. Машина ждет.

И задал Иосиф Виссарионович мне первым делом один вопрос:

–Разговоры вел? Честно отвечай.

Врать товарищу Сталину вот так, с глазу на глаз, было нельзя. И оттого, что ложь он чувствовал инстинктивно, и потому, что если все-таки кому-то удавалось соврать, и это после становилось известно – то такой человек навсегда становился в глазах Сталина абсолютно конченным, не имеющим право ни на доверие, ни на уважение. Были разговоры – но на уровне трепа за бутылкой. Ну как в армии, "плох тот солдат, кто не мечтает стать генералом" – и не секрет, что даже летехи могут после боя рассуждать, "а вот если бы я командовал полком, то сделал бы так". Но чтобы всерьез?

–Ну и дурак – сказал Сталин – не за то, что разговоры были. В будущем наверное, целый жанр придумают, "альтернативную фантастику", где такие вот летехи станут изощряться, "а окажись я на месте Кутузова"? А за то дурак, что не подумал, что кто-то твои разговоры может принять всерьез. Это не про абакумовских орлов, а про таких как Кириченко – не забыл, что в Киеве было в сорок четвертом? Взаправду ведь хотел, "Украина це доминион", ну а дальше... Вот помру я – сколько мне осталось, пять лет, десять, пятнадцать – и начнется, кому "на трон" сесть? Что из этого выйдет для СССР – да ничего хорошего! Тобой, дураком, как пешкой играли, не на "заговор", а на завтрашний день, когда меня не станет, за кого ты будешь тогда? А пока придется тебе в наказание, на фронт, на войну, из Москвы подальше. Когда вернешься с победой, поговорим.

Снова война – с кем, где? Что ж – мой долг, как советского полководца, состоял в защите государственных интересов СССР, от любого внешнего врага, посмевшего на них посягнуть. Да и не так страшен враг, как трибунал – а напугать нас, прошедших фронт Великой Отечественной, очередным локальным конфликтом, было невозможно. Мы не хотели войны – но и не боялись ее. И если кто-то решил, что может говорить с нами с позиции силы, претендовать на наши земли, добиваться политических уступок – пусть не обижается, когда после не соберет своих костей!

В то время СССР не вел никакой большой войны. Однако на границах было неспокойно. Очаг войны зрел в Палестине (вспыхнет пожаром через семь лет, в 1955 году). Турция, после Иранского конфликта позапрошлого года, составляла планы реванша – нам было известно, что военный психоз в Анкаре, "вернем Проливы", далеко зашкаливал за былое французское "вернем Эльзас и Лотарингию", что как известно, завершилось Первой Мировой войной. И главное, уже три года возле наших границ пылала разрушительная гражданская война в Китае. И если Партия, Правительство и лично товарищ Сталин решили, что налицо угроза для безопасности СССР – значит, я сделаю все, чтобы враг был разбит, и мир возле наших рубежей был восстановлен!

Сталин подошел к стене, отдернул шторку, под которой была карта. Китай. Тоже, знакомые места!

–Товарищ Жуков, у нас есть все основания полагать, что в течение ближайшего года-двух произойдет прямое нападение на территорию нас и наших друзей. Или случатся некие события, потребовавшие нашего вмешательства. В любом случае, ваша задача – обеспечить соблюдение государственных интересов СССР. И неприкосновенность советской территории. Нас категорически не устроит победа Чан Кай Ши. Но нам не нужна и победа Мао.

Я был удивлен. Современному читателю трудно это понять – но в те годы мы с большим вниманием и сочувствием следили за героической борьбой китайского народа против японских агрессоров и империалистических колонизаторов. Товарищ Мао казался нам китайским "Ильичем". Конечно, мы знали о разногласиях между Мао и Гао Ганом, но считали это сугубо внутрипартийными противоречиями КПК – Мао Цзе-Дун выступал за скорейшую мировую революцию, призывая едва ли не к войне со всем капиталистическим миром, а Гао Ган уделял основное внимание закреплению на уже достигнутых позициях, социалистическому строительству в Народной Маньчжурии. Пожалуй, тогда Мао, это китайский Троцкий! Ну а Гао Ган, как товарищ Сталин, взял курс на победу социализма в отдельной стране. А если вспомнить, чем подобные разногласия завершились у нас, и сопоставить с известным фактом, кому сейчас идет подавляющая часть советской помощи...

–Разрешите вопрос. Товарищ Сталин? Мы собираемся вмешаться в китайскую Гражданскую войну?

Иосиф Виссарионович чуть помолчал, затем ответил:

–Мы вынуждены вмешаться в китайскую гражданскую войну. Белокитайская сволочь во главе с Чан Кай Ши прикрывается лозунгами национально-освободительного движения, но объективно является марионеткой американских империалистов. Их победа приведёт к продолжению закабаления Китая, хотя выгодоприобретателем при этом будут исключительно США. В то же время китайские коммунисты скатываются в оппортунизм и национализм. В Особом районе сохраняется помещичье землевладение, с крестьян дерут три шкуры, "как даже японцы не брали". Мао, на словах ратуя за мировую революцию, считает китайской территорией не только Маньчжурию, но и Монголию, Туву, Корею и даже наше Приморье. И если прежде он прислушивался к критике, то сейчас устраивает необоснованные репрессии против тех товарищей из КПК, кто стоят на позиции марксизма-интернационализма, а не буржуазного национализма. Нам известно о его тайных переговорах с представителями США, на предмет перейти в их лагерь взамен Чан Кай Ши. Некоторые сравнивают его с Троцким. Они ошибаются. Мао это новый Пилсудский, ведущий коммунистическую партию Китая по тому пути, который прошла в своё время польская социалистическая партия. Представьте, что завтра он победит – и начнет проводить оголтелую буржуазно-националистическую политику, подобно тому, как панская Польша стала злейшим врагом на нашем западном рубеже. Я спрашиваю вас, товарищ Жуков, нужен ли Советскому Союзу такой сосед?

–Мы собираемся объявить войну Мао?

–Нет, товарищ Жюков. Вмешавшись вооруженной силой в споры китайских коммунистов мы лишь углубим раскол в их лагере, сыграем на руку буржуазной пропаганде, оттолкнём от себя широкие народные массы и подвергнем китайский народ новым бедствиям. Поэтому в военном плане мы вынуждены выжидать и обороняться. Однако мы продолжаем поддерживать китайских товарищей, сохранившим верность идеалам марксизма и пролетарского интернационализма. И уж конечно, мы не потерпим победы белокитайцев. Вот только есть серьезные основания считать, что в ближайшее время равновесие на китайском фронте будет серьезно поколеблено. А это категорически не в интересах СССР! Мы не будем вмешиваться во внутрикитайскую войну. Скорее уж, мы выступим, как милиционер, разнимающий двух дерущихся хулиганов, и восстанавливающий законность на территории. Нашу законность – вы меня поняли, товарищ Жюков? При том, что это наверняка не понравится нашим "заклятым друзьям" – которые не упустят случая прибрать все, до чего дотянутся!

То есть, намечается что-то вроде освободительного похода тридцать девятого года, тогда Польшу делили, сейчас Китай? Уже 1 мая 1949 года я прибыл в Читу. Я хорошо помнил Монголию, где был в тридцать девятом – с севера леса и горы, как наш Алтай, на юге степи, по которым пастухи пасут свои стада, как века назад. Наш самый верный союзник здесь, с сорок первого в ожидании японского вторжения, в армию был отмобилизован больший процент населения чем даже в СССР! Не были на фронте Отечественной, в отличии от тувинцев, но поставляли нам лошадей, мясной скот, шерсть, множество других ценных и нужных вещей. В сорок четвертом согласились ступить с нами в ассоциацию, общее государство – где мы отвечаем за оборону и внешние сношения, но в основном не вмешиваемся во внутримонгольские дела. Сейчас Монголия пребывала в статусе примерно как прибалтийские республики в 1940 году, когда еще сохранялись, например, национальные армии, и граница не была открытой. Получившая значительное прибавление территории, что очень понравилось товарищу Чойбалсану. Исторически, границу между Монголией и Китаем отметили сами китайцы, построив свою Великую Стену. И в сорок пятом, конно-механизированные "тумены" товарища Чойбалсана заняли свою историческую территорию не только на востоке (бывшая "Внутренняя Монголия", клин между МНР и Маньчжоу-го), но и на юге, продвинувшись до Стены. На карте, граница проходит от города Хук-Хото, и дальше через Хуанхэ, отсекая половину Ордосского плато, до Учдуна, дальше на запад идут пески Гоби. В тех местах кочевали племена баргутов, родственные монголам, враждебные китайцам, но не дружественные и нам – по приказу японских хозяев, они не раз совершали басмаческие набеги на территорию МНР. Но теперь японцев здесь не стало, а жизнь кочевника – это не только стада, но и торговля в ближних городах, кто держит в руках степную торговлю, тот диктует правила. О монгольской политике в этих краях стоит написать отдельную книгу – сейчас же, в целом, кочевые племена были лояльны нам. И стояли в степи наши заставы, ибо в степи уважают прежде всего силу – кто может подкрепить свои притязания оружием, тот и прав. Китайцы протестовали – но кто их слушал теперь? Тем более, что население той территории (упомянутые кочевники), явно выразили свое желание быть гражданами Советской Монголии, а не Китая – и также готовы были защищать это свое право оружием, по крайней мере отряды и Мао и Чан Кай Ши севернее Стены появляться не решались.

Таким образом, географически мы имели с Особым районом Китая непосредственную связь. Практического значения это, однако, не имело – и по причине "фронтовых" отношений монголов с китайцами, равно как и по отсутствию в том районе каких-либо дорог, а также необходимости в значительном грузопотоке между советской зоной и Мао. В то же время с восточной стороны Особого района вклинивалась гоминьдановская территория, с центром в городе Тайюань, занятая крупной группировкой чанкайшистских войск. Обеспечивающей локтевую связь армии на фронте против Мао – с теми, кто прикрывает границу с советской зоной. И если на фронте, по данным разведки, было около восьмидесяти дивизий, то против СССР и Маньчжурской Народной республики гоминьдановцы развернули свыше ста соединений – то есть по числу дивизий, чанкайшисты были почти равны вермахту на 22 июня 1941 года. Правда, не было ни одной танковой – лишь весьма малое число отдельных батальонов и даже рот, вооруженных не самой новой американской техникой. Но и 10я армия НОАК не имела своих танковых дивизий.

Планы, разработанные нашими штабами, предусматривали различные варианты. В случае агрессии Гоминьдана или США против Манчьжурской народной республики, предполагалось сразу задействовать советские войска – 6-я гвардейская танковая армия, в 1946 году переформирована в 6-ю механизированную (но в разговоре еще долго сохранялось прежнее название), дислоцированная севернее Пекина, имела в своем составе три танковые дивизии и части усиления, всего свыше 800 танков и САУ – и крупные силы ВВС, включая бомбардировщики Ил-28, во втором случае (наш "освободительный поход" в Китай) было крайне нежелательным по политическим причинам, прямое столкновение советских войск с Армией США. Потому, тогда вперед должны были идти войска 10й армии НОАК, которая размерами уже далеко выходила за пределы обычной общевойсковой армии, включая себя двадцать девять стрелковых дивизий – а еще, имела в оперативном подчинении Корейский добровольческий корпус (десять стрелковых дивизий, и шесть отдельных танковых полков), Маньчжурский добровольческий корпус (четырнадцать стрелковых дивизий, четыре отдельных танковых полка); однако бесспорно, что по своему качеству, прежде всего уровню боевой подготовки, китайцы были слабейшим звеном нашей военной группировки – должным однако сыграть главную роль! Оттого, главным направлением деятельности штаба ЗабВО было резкое усиление боеспособности китайских частей (а также, в меньшей степени, КНА и МНА).

Официально, мой штаб, как командующего Забайкальским военным округом, был в Чите. Но поскольку округу были прямо подчинены советские войска в Маньчжурии и Монголии, а также все вооруженные силы этих республик, и приданный корейский добровольческий корпус, то я гораздо чаще бывал в Харбине, выезжал и в Пекин. При этом я пользовался документами на имя "генерал-лейтенанта Лисицына" – это имя китайцы переиначили на свой лад. По моему требованию, ЗабВО и Группа Советских войск в Китае и Маньчжурии перевооружались на новейшую технику с таким же приоритетом, что западные (прифронтовые) округа – так, 6я гвардейская танковая армия получала танки Т-55, бронетранспортеры БТР-152, инженерные машины, в авиации истребительные полки были более чем наполовину перевооружены на реактивные истребители Миг-15, имелась бомбардировочная дивизия на Ил-28. Так как по прибытии я обнаружил в ЗабВО массовые настроения благодушия и самоуспокоенности – а ведь этот округ должен был по плану, стать тылом и источником резервов для Китайского фронта – то пришлось прибегнуть к резким и непопулярным мерам, повышая дисциплину и боеготовность. Еще больших усилий потребовала реорганизация китайских войск, подтягивания уровня их боеспособности к хотя бы сравнимому с Советской Армией.

Боевая учеба по интенсивности не уступала тому, что было в ГСВГ – и лимитировалась лишь количеством полигонов, объемом выделяемых боеприпасов и ГСМ, и износом техники (тут очень кстати оказался опыт корейских товарищей, сумевших найти оригинальные приемы сбережения ресурсов, при высокой эффективности тренировочного процесса). Большое внимание уделялось развитию сержантских полковых школ, краткосрочных курсов младших лейтенантов (подобно нашей практике в Великую Отечественную войну), в Харбине было даже создано военное училище, готовившее из наиболее отличившихся младших командиров – офицеров ротного звена. Командные вакансии от батальона и выше, а также штабы, приходилось заполнять советскими офицерами. Кроме того, применялось включение отдельных советских частей и подразделений в корейские и маньчжурские соединения, для придания боевой стойкости – подобно римским "триариям" (третья линия в строю легиона, наиболее стойкие старые солдаты – если первые две линии терпели поражение, они отходили за триариев и снова собирались в боевой порядок). Именно такой была, например, 1-я танковая дивизия КНА – как правило, у корейцев и маньчжур не было танковых соединений уровня выше полка – 56й гвардейский танко-самоходный тяжелый полк принял "шефство" над двумя корейскими полками.

Велась активная партийно-политическая работа. Упор делался на враждебную классовую сущность американской марионетки Чан Кай Ши, ведущего по существу, антикитайскую политику. Про Мао же говорилось, что он конечно коммунист, но с отклонениями, например не признает интернационализма, неохотно принимал нашу помощь, хочет все построить сам, свой, национальный социализм – у наших военнослужащих эти слова сразу вызывали настороженность, "нацсоциализм, это как у Гитлера?". Не настолько – но вот он считает, что товарищи корейцы и маньчжуры ниже, чем китайцы. И что часть нашей, советской земли – принадлежит Китаю. Так что возможно, придется и его вразумлять, хотя и не хотелось бы!

Гоминьдановская армия не казалась нам сильным противником, несмотря на численность и материально-техническую помощь от США. Боеспособность чанкайшистских войск была очень сильно снижена из-за полуфеодального характера китайского государства, где каждый генерал вел себя как независимый барон. К этому добавлялись тотальная коррупция, воровство, разложение в собственно китайских тылах, дезертирство, низкая мотивация и боевой дух масс – все как у наших "белых" в конце нашей Гражданской. И крайне низкий уровень образования и технической грамотности, общий для Китая – отчего укомплектовать технические рода войск, как танкистов, артиллеристов, связистов, авиацию, требуемым числом личного состава было практически невозможно. Кроме того, если у нас "благородия" все ж умели драться, имея за плечами опыт германской войны – то офицеры и генералы Чан Кай Ши имели квалификацию, в лучшем случае, на нижнем уровне Японской Императорской Армии времен Халхин-Гола, а в худшем просто купили чин за деньги.

Группировка китайских войск, расположенная в пограничной с нами территории, насчитывала свыше ста дивизий. Однако, как я уже сказал, среди них не был ни одной танковой, хотя так называемая "гвардия" самого Чан Кай Ши, семь дивизий из состава упомянутой группировки, не считая отдельных подразделений, была моторизована, и даже имела в составе каждой из дивизий по танковому батальону. Дислокация китайских войск в пограничной полосе была хорошо нам известна по разведданным, с учетом фактической прозрачности границы, через которую перемещалось местное население. К нашему удивлению, гоминьдановцы фактически не готовились к обороне, не строили укрепленных рубежей – патрули и колючая проволока обеспечивали лишь охрану границы от несанкционированных переходов гражданских лиц. Главное же ошибкой китайских генералов было, что подавляющая часть войск их пограничной группировки располагалось гарнизонами, в деревнях и лагерях, на удалении не более чем от десяти до тридцати километров до границы, связь была исключительно проводная. То есть, до значительной части гоминьдановцев вполне могла достать наша артиллерия с исходного рубежа – а остальные места сосредоточения противника попадали под удар штурмовой авиации (десять советских и шесть корейских полков на Ил-10), а затем подвергались атаке наших танковых частей.

Если с севера, как было сказано, Особый район непосредственно граничил с монгольской территорией, то с востока его от нашей зоны отрезал глубоко вдающийся на север "аппендикс", с городом Тайюбань – главной базой гоминьдановцев на этом участке фронта, проходившего дальше к западу по реке Хуанхэ. Для захвата этого важного пункта был выделен целый корпус – одна советская и две корейских горнострелковые дивизии. К югу лежал Кайфын, важный транспортный узел, через который шло снабжение южного участка фронта чанкайшистов против Особого района – он был целью для нашей сильной танковой группировки, включающей в себя упомянутую 1ю корейскую танковую дивизию и приданные ей в оперативное подчинение две корейские стрелковые дивизии, посаженные на машины. Планом предусматривалось буквально на вторые сутки переместить часть авиации вперед, на захваченные китайские аэродромы (выделялись батальоны аэродромного обслуживания и охраны, части ПВО, необходимое снабжение и транспорт).

Чтобы не тревожить противника, танковые соединения должны быть выдвинуты на исходные рубежи вблизи линии фронта за сутки до начала наступления – будучи до того развернуты в тылу, на удалении до ста километров. Именно так, по опыту Отечественной войны, проходила подготовка к вводу в прорыв наших танковых армий.

25 августа 1950 года.

Восходит солнце над Сианем. Как все три тысячи лет, что стоит этот город в провинции Шэнси. В долине между гор, на реке Вэй, впадающую в Великую Желтую реку – Хуанхэ.

Председателю Мао тут не нравилось. То ли дело Яньань, почти в четырехстах километрах к северу – как пещерная крепость в горах! Здесь же слишком все открыто и незащищено. Но положение обязывает – что было приемлемым для главы Особого Района, то не подойдет для правителя всего Китая! Пусть пока лишь в будущем – но намерение надо обозначить уже сейчас! Чтоб не считали ровней всяким царькам-милитаристам!

Был ли Мао-Цзе-Дун коммунистом – или всего лишь восточным деспотом с "красной" окраской? А разве великие Императоры, правящие Китаем века – не были в то же время истинными конфуцианцами? И по большому счету, Конфуций тоже был революционером – всю жизнь проповедовал, как правители и народ должны себя вести по отношению друг к другу, а когда очередной правитель решал, что пора уже укоротить мудреца на голову, успевал сбежать к соседу, благо та эпоха носила название Семи Царств. Но если конфуцианская вера и определяемая ею политика была разной у всех Династий – то отчего коммунизм китайский и русский должны совпадать? И не воплощением же Конфуция себя объявить – Вождь революционного пролетариата и крестьянства, больше к эпохе подходит. И если нет в Китае революционного класса – значит, его надо создать. Чего не желали понимать эти городские теоретики, Ван Мин и Гао Ган!

Это Чан, и всякая милитаристская мелочь – царьки. Потому что за душой у них нет ничего, кроме собственной мошны. А он, Мао, сумел дать крестьянскому классу Идею! Верно, что и в Особом районе над крестьянами были помещики – для удобства сбора налогов, не к каждому же мелкому хозяину с военным отрядом приходить? И налоги были больше, чем в остальных провинциях. Но зато "красный помещик", будучи по существу управляющим, а не владельцем, не имел права по своей воле согнать крестьянина с земли, не мог отнять у него все. А крестьянин мог уйти из деревни и стать сначала бойцом НОАК, а затем партийным функционером. И эти функционеры были равны с крестьянами перед революционным законом – пожалуй, у них было даже больше шансов быть расстрелянными "за неправильные взгляды". Вот отчего народ (и не только в Особом районе!) шел за коммунистами. А число перебежчиков из воинства Чан Кай Ши в НОАК намного превышало движение в обратную сторону. Ну а жестокость, даже по отношению к своим соратникам, это неизбежный атрибут китайской власти, проверенный тысячелетиями: недостаточно жестокие правители – долго не жили!

Кто главный враг сейчас? Чан Кай Ши не вызывал уже у Мао интереса – как политический труп. Японцы поднимутся нескоро, американцы далеко, все прочие белые дьяволы из Европы очень сильно ослаблены. А вот русские, волей судьбы ближний сосед, оказались неожиданно сильны – и опасны, не только мощью своих войск!

Так устроена жизнь – пока дети не выросли, они живут в родительском доме, послушные воле главы семьи. Возмужав, они требуют себе долю от семейного надела, и строят свой дом. Единство Китая все века держалось на сильной центральной власти – когда же она слабела, провинции разбегались в стороны в мятежах. Именно потому плавания Чхэн Хэ остались эпизодом – в заморской колонизации не было смысла, если даже британцы так потеряли свои американские колонии? А вот у русских все было иначе – Мао не понимал, отчего даже вольные ватаги беглецов в Сибирь от гнета московского царя, осев на новых землях и обложив данью местное население, вместо того, чтобы отложиться, слали царю собранный ясак с просьбой включить эти земли в состав государства Московского и прислать воеводу с ратными людьми? И если эти русские сейчас, нагло захватив Маньчжурию, явно не собираются оттуда уходить, и даже Пекин под вопросом, отдадут ли – то что они сделают с Китаем дальше?

И это – вопрос выживания китайского народа! То, что советские не убивают китайцев, а всего лишь сгибают под себя, еще страшнее! Этого не понимает Гао Ган, в ненависти к Чану ставший русской марионеткой. Но это отчетливо видит он, Вождь Мао! И неважно, что русские пока что сильны, а Китай слаб. Главное, что он, Мао, сделал свой выбор, и видит, куда ему вести свой народ!

Так что, Сиань, древнейшая столица Китая в течение Тринадцати Династий, где сидел сам Великий Император Цинь Ши Хуанди, была достойным местом для Правителя! В войну город бомбили японцы, здесь прокатились и сражения Смуты – но сохранилось еще много строений, помнящих древних Императоров: величественные городские стены с башнями и воротами, Большая пагода диких гусей, Малая пагода диких гусей, Большая Мечеть в мусульманском квартале, Колокольная и Барабанная башни – с которых подавались сигналы жителям, утром вставать и приступать к работе, вечером расходиться по домам и запирать двери. Народ любит пышность – как и жестокость. Подобно тому, как на главной площади собирались толпы, посмотреть на зрелища – выступления циркачей, и публичные казни.

Размышления Мао прервали сигналы тревоги – удары железной палкой по подвешенному рельсу. Высоко в небе появилась маленькая точка, оставляя за собой след – летел самолет. Со времен японских бомбежек, жители Сиани не забывали о воздушной угрозе, защищаясь самым простым и доступным способом – по сигналу, прятались в подвалах и погребах. Хотя многие продолжали заниматься своими делами – ведь гоминьдановцы Сиань не бомбили? Однако в последние дни над городом часто замечали чужие самолеты, и кто-то вспоминал, что американцы сделали с Токио и Хиросимой. Им возражали, а за что янки быть злыми на нас, мы ведь их не трогали, как японцы в Перл-Харборе? Да, мы воюем с Гоминьданом, который вроде как их союзник – но ведь в войну с Японией, американцы прилетали и к нам, и даже привозили свои дары!