355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Виталий Бодров » Все перемены - к лучшему » Текст книги (страница 1)
Все перемены - к лучшему
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 02:15

Текст книги "Все перемены - к лучшему"


Автор книги: Виталий Бодров



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Виталий Бодров
Все перемены – к лучшему

Пролог

– Да у Вас, батенька, серебрянка, – сухощавый пожилой лекарь сочувствующе покачал головой. – Надо же, как не повезло! Болезнь-то в наших краях редкая…

Кельд наклонил голову, не смея взглянуть в серые глаза старика. Чего он боялся? Увидеть в них свой приговор? Он и так через минуту будет произнесен. Жалость он боялся в них увидеть. Ту самую жалость, что для менестреля страшнее самой смерти.

– Сколько мне осталось? – спросил он, и сам не узнал свой голос. Куда делись чудные обертоны, которыми восхищались толпы слушателей? Хриплым был его голос, неузнаваемым. Испуганным, быть может. Неужели он так боится смерти?

– Неделю, – старичок тоже избегал его взгляда. Взял со стола кубок, покрутил в руках, поставил на место. Вытер зачем-то руки о синий поношенный сюртук. – Серебрянка, батенька, болезнь точная, промашек не дает. Ровно неделя, не больше, но зато уж никак и не меньше.

– Неделя счастливой жизни, – Кельд нашел в себе силы усмехнуться. – Что ж, другим не выпало и этого. Неделя, полная вина, искристых шуток и красивых женщин…

– А не хватит ли Вам, батенька, жизнь-то прожигать? – лекарь впервые поймал его взгляд, и Кельд отшатнулся от старика, словно тот его ударил. В серых глазах блеснул…гнев? Разочарование? – Который год уже в пьянках да дебошах. А ведь какой талант был! Кто песни Ваши слушал – смеялся и плакал, душой вверх возносился! А сейчас, сударь, кем Вы стали?

– Умирающим, – буркнул Кельд, отводя взгляд. Он надеялся, что старик не заметит, как он покраснел… впрочем, он же лекарь, заметит наверняка.

– Да пойми же ты, – старик неожиданно отбросил прежний тон, говорил быстро и горячо. – Тебе повезло, несказанно повезло! Ты был нищим, писал свои песни лишь для себя и своих друзей, вкладывал в них душу. Потом стал знаменит, богат, любим всеми… И что? Во что превратились твои песни? Жвачка для дураков и слезливых женщин!

Кельд уставился в пол, разглядывая рисунок ковра и носки своих модных туфель. В том, что ему говорил лекарь, было слишком много правды. Он любил жить, умел радоваться жизни и получать удовольствие от всего вокруг. Отчего же его песни перестали греть душу? Как, когда он потерял то, что делало его творцом? Разменял на деньги и славу? На вино и женщин?

– Все перемены – к лучшему, – продолжал вещать старик. – У тебя есть неделя! Целых семь дней, чтобы создать лучшую свою песню! Песню, которая заставит весь мир склониться над твоим гробом! Которая заставит плакать даже глухих. Которая…

Кельд перестал его слушать. Гнетущий страх, слепой, холодный страх перед смертью покидал его. Смерть – она ждет каждого. Даже вон того босоногого пацаненка, играющего под окном. Кого-то раньше, кого-то позже. Так ли важно, умрешь ты сейчас или проживешь на пару лет больше, после чего загнешься от неумеренного пьянства, дурной болезни или ножа под ребро?

А у него есть целая неделя, чтобы сделать то, что он уже долгие годы собирался сделать, каждый раз откладывая на потом. Целых семь дней, бесконечно долгих дней, чтобы написать Песню. Лучшую, единственную Песню. Ту, ради которой он родился на свет.

– Пойду я, сударь, – сказал, наконец, Кельд, посмотрев в глаза лекарю. Тот мигом прервал свой затянувшийся монолог и улыбнулся. От уголков глаз пробежали морщинки, придавая старику неожиданно озорной вид.

– Идите, батенька, идите. Вижу, поняли старика… И запомните, сударь мой: все перемены – к лучшему. Крепенько запомните…

День 1

Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Кельд потянулся, расправляя затекшие плечи, радостно улыбнулся неяркому осеннему солнцу. С удивлением ощутил, как неожиданно легко и спокойно стало на душе. Ему больше нечего было бояться, нечего было желать. Срок – семь дней, и надо прожить их так…Чтобы вся прошлая жизнь померкла рядом с этой последней неделей. Восхитительной, необычной, волнующей неделей.

Он зашагал к дому, жадно вбирая запахи ранней осени. Последнего осколочка лета, спешно собиравшегося уже в дальние края. Хорошее время для смерти, подумал он.

Мощеная дорожка привычно вывела его к дому. Кельд окинул взглядом прекрасное творение знаменитого зодчего и невольно поежился. Сейчас дом, такой родной и обжитый, представлялся ему скорее тюрьмой. Нет, он не будет писать в нем Песню. Только заберет гитару, и сразу уйдет. Потому что из всех вещей, что он имел, только гитара была ему дорога. Да и не была она вещью. Друг, верный спутник, капризная любовница – что угодно, только не вещь.

Ему пришлось изрядно повозиться, прежде, чем он нашел ее. Старая, потертая, в выцветшем кожаном чехле, она была гораздо более дорога ему чем нарядные горделивые инструменты, изготовленные прославленными мастерами.

Кельд старательно вытер с нее пыль, расстегнул чехол, положил инструмент на колено. Нежно погладил гитару, словно лаская женщину.

– Здравствуй, подруга, – сказал он, и та отозвалась мелодичным звоном струн. Он улыбнулся, убрал инструмент в старый чехол. Не оглядываясь, вышел из дома, ничего с собой больше не взяв.

Дверь за его спиной печально заскрипела, словно прощаясь с менестрелем.

Идти пришлось по узким улочкам, отворачиваясь от редких прохожих. Кельд был чересчур знаменит, не так уж много нашлось бы людей в городе, которые не знали его в лицо.

По счастью, прохожих было немного. Кельд беспрепятственно добрался до городских ворот. Оба стражника тут же узнали его, расплылись в улыбках. Кельд приветствовал их довольно сухо. Популярность, что так радовала его вчера, сегодня раздражала. Словно плата за оставленный в прошлом талант. Словно награда за предательство себя самого.

– Доброго здоровья вам, сударь, – почтительно сказал один из стражников. Кельд улыбнулся, потом захохотал в полный голос.

Стражники, так ничего и не поняв, посмеялись с ним за компанию. А потом менестрель сел прямо на мостовую у ворот и сыграл им только что пришедшую в голову мелодию. Музыку осенних листьев. Без слов. Просто музыку…

Когда он закончил играть, в глазах у стражников стояли слезы…

Кельд легко поднялся, бережно убрал гитару в чехол.

– Мне пора, – просто сказал он и зашагал прочь, не оглядываясь. Красное вечернее солнце долго смотрело ему вслед, пока не скрылось за горизонтом…

Все перемены – к лучшему…

Ночь 1

Аскарон сладко потянулся, и сел на постели. Только дураки считают, что вампиры спят непременно в гробах. Нет, иные именно в них и отдыхают днем, но зачем же всех грести под одну гребенку? Среди людей бездомных тоже хватает.

В комнате было темно. Ночью всегда темно, вампиры света не любят. Глаза режет, да и к чему он, если ты прекрасно видишь в темноте? Лишнее напоминание о солнце, теперь недоступном, смертельном, опасном…

Аскарон по-человечески вздохнул. Солнце – это было единственное, по чему он скучал. Все остальные чувства были ему недоступны. Исчезли, канули в Реку Смерти после того, как он принял вторую жизнь.

Впрочем нет, не все. Некоторые остались. К примеру, зависть. Зависть к тем, кто может ощущать теплоту ласкового солнца, нежность летней травы на рассвете, холод осеннего дождя… К тем, кому доступны смех и радость, слезы и боль. Он, Аскарон, давно уже этого не испытывал, и все же недостаточно давно, чтобы забыть.

И еще одно чувство было ему доступно. Голод! Всепоглощающее желание свежей крови, красной лентой змеящейся из вены. Восторг Песни Предвкушения перед тем, как он вонзает клыки в покорно подставленную шею. Затянутые туманной поволокой глаза жертвы, что неизменно делит с ним сладость Песни. И восхитительная струйка жизни, перетекающей к нему от умирающего…

Аскарон облизнулся. Сегодня он вновь испытает это чувство, что сильнее любых эмоций людей.

Он усмехнулся, обнажив клыки. Надел просторный черный плащ – дань многовековой традиции.

Когда-то он, только что ставший вампиром, сожалел о своей судьбе. Потом просто смирился с ней. Теперь же ему нравится быть вампиром, хозяином над жизнью и смертью.

Все перемены – к лучшему.

День 2

Кельд проснулся с первыми петухами. То есть, с первыми лучами солнца, потому что в лесу петухов, как известно, нет. Потер руками глаза, нехотя встал. Костер, разумеется, погас за ночь, тело затекло. За последние годы он отвык от ночевок под открытым небом. Пальцы сами потянулись к гитаре, подтянули колки. И новая песня разлилась по замершему в восхищении лесу.

Она приснилась ему, эта песня. Непохожая на те, что он писал в последние годы…

Отзвучал последний аккорд. Кельд посидел еще немного на засохшей валежине, решительно встал и убрал гитару в чехол. Дорога звала, манила его.

Он вышел на дорогу. Большой торговый тракт его не привлекал, слишком людно на нем осенью. А творчество несовместимо с многолюдством.

Осталось всего шесть дней. Верил ли он в смерть? Какой представлял себе ее? Уж точно не той старухой с косой, которой пугают детей. Другом с понимающими глазами? Красивой девушкой с нежной улыбкой? Или видел в ней морщинистое ласковое лицо матери? Он не знал и сам. Смерти он больше не боялся, появись она перед ним прямо сейчас, Кельд с улыбкой пожал бы ей руку.

Начал накрапывать мелкий осенний дождь. Кельд недовольно поморщился, дождь он не любил. Солнце, только солнце поднимало ему настроение. Он натянул капюшон плаща по самые брови. Дождь все усиливался, ненавязчиво переходя в затяжной ливень. Кельд неожиданно для себя улыбнулся. Кто знает, не последний ли это дождь в его жизни? Он посмотрел на тяжелые, свинцовые облака другим взглядом. Природа плачет по мне? Мне кажется, она не права… Смерть – довольно смешная штука, если разобраться. Еще более смешная, чем жизнь.

Постепенно, дождь начал его раздражать. Кельд с ворчанием натянул на мокрые волосы капюшон. Неужели и умирать придется под дождем? Кельд не хотел. Он помолился бы любому из богов, если б верил в их помощь. Увы, богам нет дела до смертных.

Кельд коснулся чехла с гитарой, но доставать инструмент не стал. Гитару он берег. Что с того, что жизни осталось всего на шесть дней? Гитара проживет дольше. Он хотел лишь, чтобы его подруга досталась настоящему барду, а не украсила собой коллекцию какого-нибудь богатого поклонника его таланта. Гитара должна жить даже после его смерти! А лежать под стеклом или висеть на стене – для инструмента это хуже смерти. Он знал это по себе…

Кельд неожиданно для себя согнулся в приступе кашля. Нет, серебрянка здесь не причем. Как объяснил ему лекарь, она лишь меняет железо в крови на серебро. Отчего человек умирает быстро и без мучений. Наверное, он просто подстыл ночью, уснув на голой земле. Отвык он уже от подобных ночевок. Надо бы купить одеяло, встревожено подумал Кельд. Простуда для барда – страшнее чумы. Как он петь будет, если охрипнет?

Дождь, очевидно, решил, что с него хватит. Тяжелые тучи не спешили уходить прочь, но поднявшийся ветерок говорил о том, что долго они не задержатся. В разрывах туч ненадолго показалось солнце, и снова исчезло, но Кельд преисполнился уверенности, что оно еще вернется.

Он оказался прав. Тучи упорно цеплялись за небо, но победоносное солнце торжествующе пробивало в их рядах все новые и новые бреши. Легкий ветерок потрепал напоследок плащ, еле слышно хмыкнул и исчез. Небо очистилось полностью, солнце благосклонно взирало с небес, заняв, наконец, свое законное место.

Дорога привела его в деревню, где сразу же были закуплены необходимые припасы. Про одеяла Кельд вспомнил в последний момент, и все же не слишком поздно.

Теперь следовало перекусить и отправляться дальше. Хозяин лавки показал пальцем на корчму, единственную в деревне. Кельд коротко поблагодарил его и отправился по указанному направлению.

Днем в деревне обычно малолюдно. У всех свои заботы, без которых человеку просто не прожить. И тем не менее, в корчме обреталась компания молодых бездельников. Будь это столица, Кельд причислил бы их к «золотой молодежи», не смотря на небрежность в одежде и манерах. Мода нынче на небрежность, как раз из деревни и пришедшая. Сынки больших шишек не нашли ничего лучшего, как взять пример в одежде и манерах с деревенских парней.

Эти же явно были заезжими. Парни хлестали вино и старательно имитировали деревенскую речь, не слишком, впрочем, удачно. Завидев Кельда, они на миг замолчали, с интересом разглядывая новоприбывшего. Бард, не обращая на них внимания, занял дальний столик и жестом подозвал к семе корчмаря.

– Кусок мяса, немного хлеба, сыр и бокал вина, – заказал он, зажмурившись от предвкушения. Как же он, оказывается, соскучился по этой простой пище.

– Бокал? А это что за штука? – оторопел корчмарь. – У нас в деревне и слова-то такого не знают, сударь мой. Кружку, ежели изволите, принесу.

Кельд расхохотался. Молодежь заинтересованно оглянулась на него, прежде, чем продолжить изучение кувшина. Далеко не первого, насколько он мог судить.

– Кружку, так кружку. Я не привередлив, – заявил бард, отсмеявшись. Корчмарь кивнул и неторопливо пошел к стойке.

Кельд занялся поглощением завтрака, точнее уже обеда, если судить по времени. Тело радовалось теплу корчмы, вкусу простой пищи. Оно и знать не желало, что есть в мире такая штука, как смерть. До которой осталось не так уж и долго.

Между тем, мальчикам надоело хлестать вино и захотелось приключений. Объектом они избрали симпатичную служаночку, подошедшую убрать со стола. Девочка, в отличии от своих городских коллег, оказалась не шлюхой, и на предложение переспать, не колеблясь, ответила звонкой пощечиной. Сопляк, должно быть, первый раз получивший по морде, злобно выругался и сильным ударом сбил ее с ног. Корчмарь, вооружившись дубинкой, бросился подавлять драку, но Кельд оказался быстрее.

– Только последняя мразь позволяет себе ударить женщину, – негромко заметил он, глядя прямо в глаза молокососу. Тот вспыхнул, потянулся к короткому мечу, висевшему на поясе.

– Очень смелый, да? Герой нашелся…

– Смелый, – согласился Кельд, чувствуя, как поет в жилах кровь в ожидании схватки. – Герой, да. А ты – мразь, и другим уже не будешь.

Сопляк потянул из ножен меч, стараясь выглядеть крутым и тертым жизнью. Смотрелось это, мягко говоря, довольно нелепо. Кельд презрительно усмехнулся, и потянул из чехла гитару, намеренно подражая движениям противника. И запел, перебирая нежные струны.

О чем он пел, он не помнил. Так бывало не раз, когда поднявшаяся откуда-то снизу, из самой глубины его «я», волна уносила с собой рассудок, оставляя лишь ощущение божественной, запредельной радости и понимание того, что жить стоит. Именно ради таких моментов – стоит.

Ничего не понимающий, растерянный молокосос крутил в руках бесполезный меч. Оглянулся на своих дружков в поисках поддержки, но те, раскрыв рты, слушали певца. Подай им сейчас корчмарь воду вместо вина – выпили бы, не заметив.

Голос Кельда набирал силу, легкой птицей взлетая в заоблачные выси. Из-за печки выскочили две крысы, завороженно слушая песню и ничуть не страшась своих извечных врагов-людей.

Корчмарь застыл у стойки, словно изваяние, забыв про свою дубинку. В глазах его блестели слезы. Служанка завороженно смотрела на певца широко раскрытыми глазами.

Песня вела из за собой, всех, кто был в тот момент в корчме. Прибежал на звук голоса повар, остановился у двери, внимая певцу. А Кельд все пел…

Когда утих последний аккорд, в корчме стояла мертвая тишина. Посетителям, которых заметно прибавилось за эти минуты, казалось святотатством хоть чем-то ее нарушить. Спугнуть хрупкое очарование отзвучавшей мелодии…

Первым опомнился корчмарь. Нырнув за стойку, он подбежал к Кельду с настоящим хрустальным бокалом, наверное, единственным во всей деревне.

– Ваш бокал, сударь, – торжественно объявил он, доверху наполняя его вином – Как вы и заказывали. За счет заведения.

Кельд также торжественно, не торопясь, осушил бокал. Корчмарь принял у него опустевший бокал, отступил на шаг и низко поклонился. И не было в поклоне его никакого раболепия, только безграничное уважение и благодарность. Кельд поклонился в ответ и шагнул к двери.

– Эй, ты, чучело, – остановил его голос сопляка. – А ты случаем, не педик? Больно похож…

Почему этот мир так устроен, что всегда найдется кто-нибудь, для кого в радость смешать песню с дерьмом? Кельд, снисходительно усмехнулся, глядя ему в глаза.

– А давай вот у нее спросим, кто из нас мужчина, а кто педик, – он кивнул на служаночку, чьи глаза с восторгом и обожанием ловили каждое его движение. – Что скажешь, солнышко?

Она ничего не сказала. Просто бросилась к нему и от всей души расцеловала. Не удостоив растерянного молокососа даже взглядом.

Кельд, посмеиваясь, прикоснулся ко лбу, словно поправляя несуществующую шляпу. И вышел за дверь. Он наслаждался ситуацией, наслаждался жизнью. Ему казалось, что он спал все эти годы… и только лишь теперь проснулся.

…Все перемены – к лучшему…

Ночь 2

Аскарон проснулся на закате. Солнце только что исчезло за горизонтом, темнота еще не успела черным плащом накрыть землю. Вампир был сыт и настроен благодушно. Правда, от выпитого вчера бродяги воняло немилосердно, но он давно уже привык не перебирать пищу. Лучше б, конечно, полакомиться кровью принцессы, да где ж ее взять? Да и если вдруг чудом найдется какая, духами от нее будет нести ничуть не меньше, чем от бродяги – помойкой и сортиром. Сильные запахи, неважно какие, обоняние вампира раздражали.

Аскарон выбрался из-под одеяла. Нет, вампиры спят отнюдь не в гробах. Впрочем, он мог бы спать и в гробу, особой разницы он сейчас не видел. Просто сон в кровати и непременно под одеялом стал для него своего рода привычкой, и он вовсе не собирался от нее отказываться. Теперь он понимал, почему люди так заботливо относятся к своей постели. Чтобы сны были слаще. Красивый и интересный сон нипочем не придет к спящему, если постель его неуютна. Вампир вздохнул с сожалением. Ему сны давно уже не снились. С тех самых пор, как он перестал быть человеком.

…Когда девушка, по которой он сходил с ума, обнажила клыки и нежно сказала: «Иди ко мне!», он оцепенел. Не было страха, ужаса смерти, только странное оцепенение. Он шагнул вперед, не сводя с нее восхищенного взгляда. И она запела. Запела не Песнь Предвкушения, а Песнь Крови. Тогда он не видел разницы, да и не мог видеть. Волна вибрирующих звуков, вызывавших ужас и восторг, окатила его, добралась до сердца. Он всегда сходил с ума от прекрасной музыки, а эта была верхом совершенства. Задыхаясь в экстазе, он сам подставил ей горло. Ее язык, ласкающий его шею… Волосы, черной волной накрывшие его лицо… Глаза, в которых была Ночь… Короткий, восхитительный в своем совершенстве миг боли… Он закричал бы от наслаждения, если б мог кричать. Струйка крови, фонтаном бьющая из сонной артерии….

«Ты – мой», – шепнула она, блеснули в полумгле клыки.

«Я – твой», – шепнул он в ответ.

…Люди называют это инициацией. И здесь они правы, вампир может сделать вампиром любого человека. Не часто, раз в примерно в сто лет. Он, Аскарон, хоть и прожил уже два столетия с лишним, до сих пор не инициировал никого. Просто не попадалось никого, кто заслуживал бы бессмертия. Они, вампиры, лучше людей во всем. Хотя и плата за бессмертие высока. К примеру, ему сильно не хватает его сказочных снов. Казалось бы, мелочь, но он тосковал по ним уже два века. И солнце. Солнечный свет был частью его человеческого прошлого, теперь он ему недоступен. Если что и может убить вампира, то это солнечный свет, да еще серебро. Аскарон бросил взгляд на серебряный подсвечник, оставшейся от прошлой жизни. Серебро он раньше обожал, предпочитая золоту. Впрочем, эта потеря его не огорчала.

Все перемены – к лучшему…

Теперь он свободен, свободен по-настоящему. Свобода – это одиночество. Свобода от чувств, от своих и чужих. Свобода от людей, близких и прочих. А высшая свобода – свобода от смерти

Он достиг ее, и нисколько об этом не жалел.

Он недовольно сморщился. Один минус во всем случившемся был. Скука, вечная спутница свободы, не обделяла его своим вниманием.

Что ж, сегодня он не голоден, не мешало бы как следует повеселиться. Заставить подвыпивших гуляк барахтаться в грязи, попугать молоденькую шлюху или просто покувыркаться с ней в постели до рассвета. Вампиры, в отличие от людей, усталости не знают. Хотя и удовольствие от секса получают лишь тогда, когда он приправлен изрядной порцией крови. Восхитительной, нежной, манящей крови…

Людям столь сильные наслаждения не доступны. Бескрылым не увидеть неба. Пусть он не чувствует больше вкуса обычной пищи, и даже к деликатесам стал равнодушен. Пусть вино больше не горячит холодное сердце. Зато его пьянит вкус крови, цвет ее и запах!

Все перемены – к лучшему!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю