Текст книги "Лесные были и небылицы"

Автор книги: Виталий Бианки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Пищит усач, а все напрасно: никто его писка не слышит. Шею натрудил, зато сам своей песней доволен.

А внизу под деревом из гнезда вылез Шмель и полетел петь на лужок.

вокруг цветка на лужку кружит, жужжит жилковатыми жесткими крылышками, словно струна гудит.

Разбудила шмелиная песня зеленую Саранчу в траве.

Стала Саранча скрипочки налаживать. Скрипочки у нее на крылышках, а вместо смычков – длинные задние ножки коленками назад. На крыльях зазубринки, а на лапках – зацепочки. Трет себя Саранча ножками по бокам, зазубринками за зацепочки задевает – стрекочет.

Саранчи на лугу много: целый струнный оркестр.

"Эх, – думает Долгоносый Бекас под кочкой, – надо и мне спеть! Только вот чеом? Горло у меня не годится, нос не годится, шея не годится, крылышки не годятся, лапки не годятся... Эй! Была не была, – полечу, не смолчу, чем-нибудь да закричу!"

Выскочил из-под кочки, взвился, залетел под самые облака. Хвост раскрыл веером, выпрямил крылышки, повернулся носом к земле и понесся вниз, переворачиваясь с боку на бок, как брошенная с высоты дощечка. Головой воздух рассекает, а в хвосте у него тонкие, узкие перышки ветер перебирает. И слышно с земли, будто в вышине барашек запел, заблеял.

А это Бекас. Отгадай, чем он поет?

Хвостом!

ПОГАНКИ

Взял я ружье и пошеел на маленькое лесное озеро. Оно густо поросло у берегов травой. На ночь сюда собирались утки.

Пока дошел, стемнело. В тростнике закрякали, с шумом поднялись утки. Но я их не видел и стрелять не мог.

"Ладно, – подумал я. – Дождусь утра. Майская ночь совсем короткая. А до света они, может, вернутся".

Я выбрал место, где тростник расступался и открывал полянку чистой воды. Сделал себе шалашик в кустах и забрался в него.

Сперва сидеть было хорошо. Безлунное небо слабо сияло, звезды поблескивали сквозь ветви. И пел-шептал свою приглушенную, несмолкаемую, как ручеек, песню козодой-полуночник.

Но набежал ветерок. Звезды исчезли, козодой умолк. Сразу посвежело, посыпал мелкий жождик. За шировот мне потекли холодные струйкиЁ, сидеть стало хзолодно и неуютно. И уток не слышно было.

Наконец запела зарянка. Ее оцвирикающая переливчатая песенка задумчиво-грустно звучит вечерами. А под утро кажется радостной, почти веселой. Но мне она не обещала ничего хорошего. Я проголодался, продрог и знал, что теперь утки не прилетят. Не уходил уж из упрямства.

Дождик перестал. Начало прибывать свету. Пел уже целый птичий хор.

Вдруг вижу: в траве, в заводинке движутся две птичьи головки.

вот они, утки! Как незаметно сели...

Я тсал прилаживать ружье, чтобы удобно было стрелять, когда выплывут на чистое.

Выплыли.

Смотрю: острые носики, от самых щек на пямые шеи спускается пышный воротник. Да совсем и не утки: п о г а н к и!

вот уж не по душе охотникам эти птицы!

Не то чтобы мясо их на самом деле было поганое, вредное для здоровья. Оно просто невкусное. Одним словом, поганки – не дичь.

А живут там же, где утки, и тоже вдоплавающие;. Охотник обманется и с досады хлопнет птицу. Застрелит и бросит.

Так грибник, приняв в траве рыжую головку какой-нибудь сыроежки за красный гриб, со злости пнет ее ногой и раздавит.

Разозлился и я: стоило целую ночь мерзнуть! Подождите же!

А они плывут рядом, плечо к плечу. Точь-в-точь – солдатики. И воротники распушили.

Вдруг – раз! – как по команде "разом-кнись!" – одна направо, другая налево. Расплылись.

не тратить же на них два заряда!

расплылись немного, повернулись лицами друг к дружке и кланяются. Как в танце.

Интересно посмотреть!

Сплылись – и нос к носику: целуются.

потом шеи выпрямили, головы назад откинули и рты приоткрыли: будто торжественные речи произносят.

Мне смешно: птицы ведь, какие они речи держать могут?

Но вмоесто речеой они быстро опустили головы, сунули носы в воду и разом ушли под воду. Даже и не булькнуло.

Такая досада: посмотреть бы еще на их игры!

Стал собираться уходить.

Вдруг смотрю: одна, потом другая выскакивают из воды. Стали на воду, как на паркет, во весь свой длинненький рост, – ножки у них совсем сзади. Грудь выпятили, воротники медью на солнце зажглись, – до чего красиво: так и полыхают!

А в клюве у каждой – платочек зеленой тины: со дна достали. И протягивают друг дружке подарок. Примите, дескать, от читстотго сердца ради вашей красоты и прекрасного майского утра!

Сам-то я тут только и заметил, как хорошо утро. Вода блещет. Солнышко поднялось над лесом и так ласково припекает. Золотые от его света комарики толкутся в воздухе. На ветвях молодые листочки раскрывают свои зеленые ладошки. Чудесно кругом.

Сзади сорока налетела, – как затрещит! Я невольно обернулся. А когда опять посмотрел на воду, поганок там уже не было: увидели меня и скрылись.

Они скрылись, а радость со мной осталась. Та радость, которую они мне дали. Теперь ни за что я этих птиц стрелять не буду. И поганками их называть не буду. Ведь у них есть и дроугое имя, настоящее: нырец или чемга.

Очень они полюбились мне в то утро.

МОРСКОЙ ЧЕРТЁНОЕ

1. В БОРЬБЕ СО СТИХИЯМИ

Сам теперь не пойму, как я отважился на эту отчаянную поездку. Один!

море было грозно, вдали по нему ходили злые барашки. Едва только я отшвартовался, снял конец с прикола, – волны кинули лодку и, ударив ее бортом о пристань, погнали к берегу. С большим трудом я успел поставить в уключины весла и направить лодку носом в море. И тут началась борьба.

Две стихии – море и ветер, – казалось, сговорились, чтобы не дать мне достигнуть цели и погубить меня. Я изо всех сил наваливался на весла, волны рвали их у меня из рук, а ветер, накидываясь то с одной, то с другой стороны, старался повернуть лодку назад к берегу и, поставив бортом к волне, опрокинуть ее. Очень скоро мои ладони покрылись мозолями. Но я почти не чувствовал боли: все мое внимание было поглощено тем, чтобы держать правильный крус.

Как я желел теперь, что не подговорил с собой кого-нибудь из товарищей! Будь у меня рулевой, он мог бы, сидя на корме, держать руль по крусу, и мне оставалось бы только справляться с леслами. А одному приходилось каждую минуту оборачиваться то через одно, то через другое плечо – смотреть, прямо ли к цели идет моя лодка.

Целью моего плавания были запретные Пять Братьев. Так назывались пять скал, пять камней, дружной грудой возвышавшиеся над волнами невдалеке от берега.

Я сказал: "невдалеке"; правда, преодолеть это расстояние при тихой погоде было бы не трудно. Но сейчас оно казалось огромным.

Несмотря на ветер, пот лил с меня градом. И вдруг я почувствовал облегчение: лодка подошла под прикрытие Пяти Братьев, и тут – в заветерках – сразу перестало рвать ее из стороны в сторону.

Однако пристать к скалам с береговой стороны не было никакой возможности. Надо обогнуь их с запада, войти в проход между двумя старшими Братьями – самыми большими из камней. Это я знал, потому что мне уже дважды пришлось побывать на Пяти Братьях. Я знал, что ворота – очень опасное место: прибой там бюет с удесятеренной силой и может в щепки разбить лодку, бросив ее на камни.

Придержав лодку на месте, я немного отдохнул: надо было набраться сил для последнего, самого рискованного перехода.

Я оглядел берег. На нем никого не было. Да и кто будет выходить в море так рано и в такой ветер?

Наконец я собрался с духом и направил лодку в каменные ворота.

Сильное течение разом загородило мне путь. Мне показалось даже, что лодку тащит назад.

Оборачиваться уже не было времени, но, скосив глаза, я по камню увидел, что потихоньку ползу вперед.

Это придало мне силы. Я налег на весла – и как-то совсем неожиданно легко очутился по другую сторону каменных ворот.

Резко повернув лодку, я без приключений ввел ее в узкую гавань между двумя Братьями – одним из старших и младшим.

Тут было тихо. Я кинул весла на дно лодки, перешел на нос, взял кошку – четырехлапый якорь – и забросил ее на старшего Брата. Подергал, зацепилась крепко.

Опасный переход кончен. Теперь можно собраться с мыслями и приниматься за дело.

2. ИЗ ТЁМНОЙ ПУЧИНЫ

Отдохнув, я разложил в лодке все свои запасы и нацепил на крючок целый клубок червей. Мелкая добыча, что берет на одного червя, меня не интересовала: не за тем я ехал сюда, рискуя жизнью.

Я забросил удочку. Поплавок из сухой камышины вынырнул и лег спокойно. Тогда все исчезло: берег, небо, лодка; осталась только эта камышинка да кусочек моря, на котором она покоилась. Я смотрел на нее, не отрывая глаз.

Смртрел и думал о том, что сегодня ожидает меня необыкновенная добыча. Ведь не на простую ловлю я ввыехал, не с берега, в мелкую воду, закинул удочку. Я – в море, на скалах. Кто знает, какая тут глубина? И что таит в себе пучина, какмие живут в ней огромные, невиданные рыбы? Может быть, сегодня ждет меня счастье, и я вытащу какую-нибудь рыбину, у которой даже названия нет, потому что никто еще не ловил таких. Может быть, тут, под скалами, стоит сейчас целая стая таких рыб, и как начнут они клевать одна за другой – только поспевай вытаскивать! Я полную лодку набью добычей.

Поплавок по-прежнему спокойно лежал на воде.

Следуя мысленно за лесой, ушедшгей в темную воду, я думал о том, какой невообразимой глубины бывают моря и океаны. Целые километры воды под тобой.

неизведанная глубина!

И мне представился крошечный-крошечный, человек на скорлупке-лодочке. Под ним безщдна – пучина морская. И над ним бездна – воздушный океан, межзвездные неизмеримые пространства...

Оторвав на минутку глаза от поплавка, я взглянул вверх и между разорванными ветром тучами увидел бездонное синее небо. "Ведь будет такое время, – подумалось мне,– когда человек научится спускаться в глубь океанов, до самого дна, и подниматься в высь – до луны, до планет, может быть – до самых лалеких звезд".

Я опять перевел глаза на поплавок и не мог дать себе ясного отчета: действительно он дрогнул, или это мне только показалось?

Мгновенно исчезли бездны – вверху и внизу, – глаза мои впились в поплавок.

Он спокойно лежал на воде.

Я выждал несколько минут. Потом повел его удочкой, подальше от скалы: может быть, там клюнет?

Вдруг поплавок встал – и вмиг исчез под водой.

Какая-то неведомая сила увлекала его в темную бездну, натянула лесу, согнула конец моего удилища.

Но другой конец я крепко держал в руках. Вскочив на ноги, я порывистым движением дернул удочку.

Руки мои почувствовали сопротивление: кто-то там, в глубине, упирался.

Я потянул сильнее. Руки у меня дрожали.

Тот – внизу – немножко поддался. Я тянул и тянул.

Из воды показалась камышинка-поплавок.

Поплавок, стоймя, стал подвигаться ко мне.

Но вдруг тот, под водой, стал – и ни с места.

Я рванул. Он поддался, но сейчас же утянул лесу зазад. Я рванул изо всей силы.

На конце лесы выылетела из моря рыба, не рыба – настоящее чудовище: все в колючках; голая голова с разинутой зубастой пастью, за ней растопыренные когтистые крылья; спины нет, а сразу хвост, тоже весь в шипах.

Блеснув на солнце темными пятнами, чудовище вместе с лесой опустилось на дно лодки.

Я с торжеством посмотрел на берег: моя взяла!

И хорошо сделал, что посмотрел: оттуда, с берега, грозила мне такая опаосность, что я разом забыл даже о своей необычайной добыче.

На берегу стеной стоял сосновый лес. В полукилометре справа он кончался. За ним виднелась дача. От дачи к лесу шел человек в костюме из желтовато-коричневой шерсти, с ружьем за плечами.

Сейчас он войдет в лес. Оттуда ему не будет видно меня. Но если он выйдет из лесу против Пяти Братьев раньше, чем я окажусь на берегу, он сразу заметит меня в море. Тогда я пропал.

Каждая минута была дорога. не обращая внимания на чудовище, отчаянно бившееся на дне лодки, я прыгнул с борта на камень, отцепил кошку, махнул с ней назад в лодку и сел за весла.

Грести к берегу было легко: ветер дул в спину, волны сами несли меня к цели.

В несколько минут я достиг пристани и поставил лодку на прикол.

Схватив удочку, не успев даже отцепить болтающуюся на конце ее добычу, я бегом по мосткам кинулся к берегу.

3. МЕЧТЫ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Только я соскочил с мостков на песок, из лесу вышел человек с ружьем. Это был мой отец.

Мой отец был строгий человек. Узнай он, что я ездил на Пять Братьев, да еще в такой ветер, – не бывать бы мне больше в лодке до следующего года.

Ведь мне было всего десять лет, и отец строго запретил мне одному, без взрослых, брать лодку.

Но я был на берегу. Отец, наверно, подумает, что я удил с мостков. В этот день мне везло. Солгать отцу я не мог бы. Но, действуя по вдохновению, я избежал прямого вопроса и, можно сказать, выскочил сухим из воды.

– Папа! – закричал я вместо приветствия. – Я поймал морского черта!

– Ну, что за пустяки! – отозвался отец, с люопытством, однако, взглянув на мою добычу, все еще бившуюся на конце удочки. Он был большой знакток природы и с великой страстью изучал ее.

– А любопытно, – прибавил он, перехватив у меня лесу. – Это бычок-подкаменщик. Удивительная мелководная рыбка. Прячется под камнями, а проплывет кто-нибудь мимо – рыбка ли, водяная мокрица, жучья личинка, стрелой вылетит – и в пасть. Обжора страшный!

Я слушал и ликовал: гроза миновала, отец не видел меня на Пяти Братьях! Когда-нибудь, когда я буду большой, ся сознаюсь ему в своем проступке. А пока – я герой.

И что же такого, что это не морской черт, а всего чертенок, бычок какой-то, рыбка, умещающаяся на моей ладони? Сам отец говорит, что это удивительная рыба.

И что же такого, что Пять Братьев совсем не скалы, а просто пять камней в каких-нибудь ста метрах от берега и что там не пучина морская, а совсем мелко?

Ведь я-то вправду рисковал жизнью, поехав туда в лодке один, в такой ветер. И я вправду поймал там замечательное маленькое чудовище – все из колючих крыльев-плавников да из хвоста с шипами.

Отец пойдет сейчас дальше – он вышел на охоту, – а я поьегу домой и буду хвастать своей необычайной добычей матери и всем своим товарищам. И все будут ахать и удивляться. А кой-кому и товарищей я даже шепну на ушко, как я этого морского черта добыл с риском для жизни.

И все равно, над морем – бездонное небо, а под ним – бездонные моря и океаны, и весь огромный мир кругом меня, надо мной и подо мной полон неизведанных тайн. И я их буду открывать всю жизнь, потому что это самое интересное, самое увлекательное занятие в мире!

ЗАЯЦ, КОСАЧ, МЕДВЕДЬ И ДЕД МОРОЗ

Злой голой осенью вот уж плохо стало жить лесному зверю! Плачет Заяц в кустах:

– Холодно мне, Заиньке, страшно мне, беленькому! Все кусты облетели, вся трава полегла, – негде мне от злых глаз схорониться. Надел шубку беленькую, а земля черным-черна, – всяк меня видит издалека, всяк меня гонит-ловит. Пропала моя головушка!

Косач-Тетерев с березы бормочет:

– Боюсь понизу бродить, боюсь ягоду клевать! На верховище сижу, кругом гляжу, одни сережки клюю. Ветром меня на ветках качает, дождем меня мочит, – сидеть нет мочи!

Медведь ворчит:

– вовсе в лесу есть нечего стало, – хоть к людям иди, коров дави; давно бы спать завалился, да земля гола, берлога кругом видан, – сейчас охотники найдут, сонного убьют.

Сговорились Заяц, Косач и Медведь, – послали Синицу за Дедом Морозом:

– Приходи к нам, Дед Мороз, принеси нам, Дед Мороз, снега, принеси нам, Дед Морорз, зиму!

Дед Мороз покряхтел, пришел – мешок снега на лес высыпал. Стало кругом бело да ровно.

Медведь сказал:

– Вот и ладно. Спасибо тебе, Дед Мороз!

Залез под кучу валежника. Кучу снегом запорошило – и не видать, что там берлога.

Заяц сказал с оговорочкой:

– Спасибо тебе, Дедушка Мороз! Теперь не видно меня беленького. Хороша твоя пороша, да вот теплая, печатная: снег-то мягкий, пушной. Следишки мои на нем видны. Где ни ляжешь отдохнуть, – сейчас кто-нибудь найдет.

А Косач – тот даже спасибо не сказал.

– Какая это, – бормочет, – зима, когда снегу – курице по колено, когда не прикрыл снег и лежачего полена! Зима наспех – курам на смех. Ни слегу, ни мороза. Что ж мне так всю зиму и болтаться на березе?

Пожалел его Дед Мороз, – давай снег на лес большими мешками валить да примораживать, чтобы крупичатый был.

Косач сказал:

– Вот это дело! – да бух с березы в снег. Там и ночевал: в норке-то тепло и не видно.

Заяц сказал:

– Дедка Мороз, а со мной-то ты что делаешь! Легко ли мне по эдакому снегу бегать! Глубоко. Ведь по уши в него проваливаюсь! А тропой пойдешь, – тут тебе и Лиса встречь, тут тебе и капканы наставлены. Ты меня, Заиньку, пожалей: сделай, чтобы сверху снег был корочкой.

А Медведь – тот ничего не сказал: спал.

Пожалел Дед Мороз Зайца. Стал днем снег растоплять, – побежали под валежник струечки. А ночью сырой-то снег сверху давай мостить-примораживать. Сделал наст – крепкую ледяную корку.

Заяц сказал:

– Вот тебе спасибочко-то, Девушка Мороз! Теперь все ладно. По насту бегу, не проваливаюьс. Даже и следишек моих на нем не видать.

Косач сказал:

– Да ты что, Дед! Я с вечера в мокрый-то снег бухнусь, поглуюже закопаюсь, – ан утром хоть голову себе разбей: ледяная крыша над головой!

А Медведь как выскочит из берлоги, как рявкнет:

– Эй ты, старик! Что снег топишь, струйки пускаешь! Все штаны мне подмочил!

Шарахнулся от него Дед Мороз.

– А ну вас! – говорит. – Привереды! Кому чего, – на всех не угодишь. Я лучше восвояси уберусь.

И ушел.

Ну, сказать, – лесное зверье не больно долго о нем плакало: взамен ему Синица живо Весну привела. А Весна – сами знаете – всем красна. И нам, и всему лесному зверью люба.

Всех утешила и всех развеселила.

А как она это сделала, – о том другой сказ.

ЗАЯЦ, КОСАЧ, МЕДВЕДЬ И ВЕСНА

Прилетела красавица ВЕсна на лебединых крыльях, – и вот стало шумно в лесу! Снег рушится, бегут-журчат ручьи, льдинки в них позванивают, в ветвях ветер насвистывает. И птицы – птицы щебечут, поют-заливают, ни днем ни ночою покоя не знают!

А Дед Мороз недалеко ушел, – он все члвшит.

"То ли дело, – думает, – при мне было. Тишина в лесу, тольк деревья покряхтывают.; Поди, всем надоел весенний-то гам. Будут рады теперь, коли вернусь". Пробрался ночью в лес, схоронился под темной елью.

Вот зорька занялась.

И слышит Дед Мороз: бежит по лесу Заяц, притоптывает, в голос кричит.

"Плохо пришлось Заиньке, – думает Дед Мороз. – Снег-то, почитай, весь сошел, земля серая, а он беленький, – всяк его видит-ловит. Совсем ополоумел косой со страху".

Глядь – выскочил Заяц на тропочку. Только он уж не белый: серый Заяц.

За ним товарищи – такие же серые зайцы. Кричат, притоптывают, одинг через другого скачут.

Дед Мороз и рукава развел:

– Что такое Весна делает! Заяц товарищей со всего леса созвал. Верещит. Чехарду затеял – совсем страх потерял!

Проскакали мимо веселые зайцы.

Зорька ярче.

И видит Дед Мороз: сидит на лугу у опушки Косач-Тетерев, черный как уголь.

"Вот кому беда пришла, – думает Дед Мороз. – Ведь он у меня под снегом ночевал. Теперь снегу нет, а лес еще голый стоит. Негде Косачу спрятаться, покой найти – ни на земле, ни на дереве".

А Косач и не думает прятаться: к нему тетерочки на опушку слетаются, а он-то перед ними красуется, звонким голосом бормочет:

– Чуф-ши! Чуф-ши! Красны броси хороши! Хвост-косицы подниму, круты крылья разверну!

К нему товарищи на луг слетаются. А он их задирает:

– Чуф-шу! Чуф-шу! Выходите на левшу! Я вам перья причешу!

Подпрыгнул, сшиблись, – только пух летит!

"Что Весна делает-то! – Мороз думает. – Мирная птица в драчку полезла. О покое и забыла".

Разгорелся день, – улетели тетерева с луга.

Идет по лесу Медведь. Тощий.

"Каково-то тебе, косолапый? – думает Дед Мороз. – Небось плачешь по берлоге своей? Спал бы да спал в ней – и голода бы не знал".

А Медведь остановился, когтями из земли какие-то корешки выкопал, жует, похрюкивает от удовольствия: видать, сладкие на вкус коррешки-то.

Дед Мороз пятерней под шапку полез:

– Что ты скажешь, – и этот Весне рад! Никто по мне не тужит... Пойти спросить у нее, чем она всех с ума свела?

Вылез из-под ели, пошел по лесу Весну разыскивать.

А красавица Весна сама ему навстречу идет, вся в цветах разноцветныхы, вся в солнечном золоте. Говорит ему свирельным голосом:

– Что, старый? На пляски да песни наши пришел поглядеть? Или напугать кого задумал?

– Напугаешь их!.. – кряхтит Дед Мороз. – Заяц – и тот нынче страх потерял. И что ты сделала им такое, что все тебя славят, все с ума посходили?

Улыбнулась красавица Весна:

– А ты сам их спроси, чему они радуются. Заиграла песню и с песней полетела над лесом, над лесом в зеленой дымке.

Отыскал Дед Мороз Зайца:

– Ты чему рад?

– Весне, Делушка. Рад теплу, солнцу рад, травке шелковой. Ведь всю зиму зеленого росточка не видел, все осинки ободрал, горьку кору глодал. А травка-то сладенька.

Отыскал Дед Мороз Косача:

– Ты чему рад?

– Рад я крылья поразмять, удаль-силу показать. Чуф-ши! Чуф-ши! Красны брови горячи, круты крылья хороши.

Отыскал Дед Мороз Медведя:

– А ты чему рад?

Медведь застыдился, лапой закрылся, шепчет:

– Цветочкам я, Дедушка, рад...

– Ох-ох, насмешил, ох, распотешил! Красным девушкам впору цветам радоваться, не тебе, косолапому. Веночки из них, что ли, плести будешь? Я тебе – хочешь? – мешок цветов накидаю, всю землю ими покрою. Все беленькие – один к одному.

И ну трясти рукавом. А из рукава у него снежинки, снежинки, снежинки, – и закрутилась метелица хлопьями.

Медведь говорит:

– Нет, старик! Твои цветы мертвые. не пахнут они и глаз не радуют. А у Весны-красавицы каждый малый цветочек – радость светлая, каждый счастье сулит. Ты придешь – зиму лютую с собой приведешь. А Весна идет – красно лето за собой ведет. Каждый малый цветочек ее мед в себе копит, каждый летом ягоду нам обещает.

Помолчал Медведь и опять лапой закрылся.

– М мы, – шепчет, – медведи-то, ба-альшие сластены! Я зимой в берлоге сплю, снег да лед надо мной, а сны мне все про сладкое снятся: про мед да про ягоды.

– Ну, – сказал Дед Мороз, – коли уж ты, лохматый, о сладком мечтаешь, так мне и впрямь у вас делать нечего.

Рассердился и ушел так далеко, что скоро Заяц, Косач да Медведь и совсем о нем забыли.

ХИТРЫЙ ЛИС И УМНАЯ УТОЧКА

Очень. Хитрый Лис думает:

"Утки в отлет собрались. Дай-ка схожу на речку – утятинкой раздобудусь!.

Подкрался из-за куста, видит: правда, целая стая уток у берега. Одна Уточка стоит под самым кустом, лапкой перья в крыле перебирает.

Лис хвать ее за крыло!

Со всех силенок рванулась Уточка. Оставила перья у Лиса в зубах.

"Ах ты!.. – Лис думает. – Вырвалась как..."

Стая всполошилась, поднялась на крыло и улетела.

А эта Уточка осталась: крыло у нее сломано, перья вырваны.

Она спряталась в камышах, подальше от берега.

Ушел Лис ни с чем.

Зима. Хитрый Лис думает:

"Замерзло озеро. Теперь Уточка – моя, никуда от меня не денется: по снегу куда ни пойдет, – наследит, – по следу ее инайду".

Пришел на речку, – верно: лапки с перепонками наследили на снегу у берега. А сама Уточка под тем же кустом сидит, распушилась вся.

Тут ключ из-под земли бьет, не дает льду намерзнуть, – теплая полынья, и пар от нее идет.

Кинулся Лис на Уточку, а Уточка – нырк от него! – и ушла под лед.

"Ах ты!.. – Лис думает. – Утопилась ведь..."

Ушел ни с чем.

Весна. Хитрый Лис думает:

"Тает лед на речке. Пойду мерзлой утятинкой полакомлюсь".

Пришел, а Уточка плавает под кустом – жива, здоровехонька!

Она тогда нырнула под лед и выскочила в полынью – под другим берегом: там тоже бил ключ.

Так всю зиму и прожила.

"Ах ты!.. – Лис думает. – Стой же, сейчас за тобой в воду кинусь..."

– Зря, зря, зря! – закрякала Уточка. Порх с воды и улетела.

За зиму-то у нее крыло зажило и новые перышки отросли.

НЕПОНЯТНЫЙ ЗВЕРЬ

У нас в колхозе картошку с осени закапывают в сосняке. Там песок, картошка лежит всю зиму и не портится. Весной ее вырывают из песка и садят.

А в сосняке остаются глубокие ямы.

Вот раз шел один наш колхозник по этому сосняку и бслышит: будто скребется кто в яме?

Подошел к яме, а там на дне – совсем незнакомый зверь. Ростом с собачку, толстый, сам весь в белой и черной шерсти.

У колхозника был с собой топор. Долго не раздумывая, колхозник наклонился над ямой да стукнул зверя обухом по голове.

Зверь упал.

Колхозник вытащил его из ямы, перекинул через плечо и пошел домой.

Дома скинул зверя на пол и говорит своим сыносьям:

– Глядите, какого я зверя пристукнул в сосняке. Совсем непонятный зверь. Даже и прозванья его незнаю.

Старший сынишка поглядел на зверя, – а зверь толстый, ноги короткие, рыло свинячье, – говорит:

– Это лесной поросенок.

Средний сынишка поглядел зверю на когти, – а когти у зверя длинные, страшные, – и говорит:

– Это волчонок.

А младший сынишка поднял зверю верхнюю губу, поглядел на его зубы, а зубы у зверя хищные, клыкастые, – и говорит:

– Медвезенок.

– нет, – сказал колхозник, – не поросенок, не волчонок и не медвежонок. Совсем непонятный зверь. Пойду за лесником. Лесник должен знать.

Взял шапку, вышел и дверь за собой захлопнул.

Через малое время вернулся с лесником, открывает дверь, – а ребята его – все тьрое – на печке сидят, ноги поджали и кричат ему:

– Тятя, не входи!

– Тятя, он живой!

– Кусачий!

Колхозник остановился на пороге, а зверь шасть у него между ног, да с крыльца, да в калитку.

Хрюкнул и пропал в кустах.

А лесник, что стоял позади колхозника, и говорит:

– Плохо ты его стукнул. Это зверь лесной, живучий. По-нашему – язвук, по-ученому – барсук. В норах живет. Ест коренья, да лягушек, да слизняков.

Ребята спрашивают с печки:

– А людей он не есть?

– Людей не трогает.;

– А мы-то страху натерпелись!

И полезли с печки.

– Эх, знатье бы! Мы печеной картошки ему дали б. Вкусной!

ПРО ОДНОГО МАЛЬЧИКА

ДРОБИНКА

Отец подарил мальчику маленькое дробовое ружье. Мальчик устроил себе на берегу пруда шалашик – и стал ждать уток.

Наконец прилетели два чирка. Селезень был очень красив: весь пестрый и на ржавой голове две ярко-зеленые полосы. А уточка была серенькая, скромная, только на крыльях у нее блестели зеленые перышки.

Когда чирки подплыли к шалашу, мальчик выстрелил. И случилось так, что целился он в красивого селезня, а попал в уточку.

Тогда селезень взвился в небо, дал в воздухе один круг, другой круг, потом вдруг сложил крылья – и камнем полетел вниз. Он упал на берег и, конечно, разбился насмертиь.

Мальчик подумал: "Ах, зачем я убил уточку! Вот и селезень не захотел жить без нее".

Мальчик прибежал домой в слезах и стал рассказывать отцу, как он попал в уточку и как селезень тогда нарочно овзвился в облака и оттуда камнем упал на землю.

Отец хорошенько рассмотрел птиц и показал мальчику, что у селезня в голове маленькая ранка.

Значит, селезень не потому упал, что не хотел без подруги жить, а оттого, что ему в голову тоже попала одна дробинка – смертельная.

ПТИЧЬЯ ПЕСЕНКА

Через год этот мальчик научился хорошо стрелять из своего ружья. Попадал в птиц даже на лету.

Один раз он шел лесной просекой. Снег только еще начинал таять. Только что прилетели стайки зябликов.

Зяблики прыгали по голым ветвям деревьев, слетали на проталинки поискать себе еду. Все они были, как на подбор, красавцы: краснощекие, лиловогрудые, с белыми перевязками на крылышках.

Мальчик знал, что это были самцы: зябличихи прилетят позже, через несколько дней. Зяблики не пели.

"не время еще им петь, – думал мальчик. – Пока не прилетят зябличихи, не услышишь их песен".

Вдруг что-то серое мелькнуло сбоку между деревьями и упало на проталину.

Как ветром сдуло зябликов с просеки. С тревожным пиньканьем и рюмканьем они скрылись в лесу.

А с проталины перед омальчиком взлетел небольшой серый ястреб. В когтях у него был зяблик.

Пока мальчик снимал с плеча ружье, ястреб повернул и полетел вдоль просеки.

Теперь мальчик видел только его спину. И выстрелил в нее.

На миг ястреб остановился в воздухе. когти его разжались, из них выпорхнул зяблик.

Ястреб мертвый упал на землю.

Спасенный зяблик взлетел на дерево, отряхнулся, повернулся к мальчику – и вдруг запел.

Сперва он будто захлебывался песней, пел тихо. Потом звонче и звонче. И вдруг оборвал на самой веселой ноте.

Мальчику очень понравилась песенка. Он подумал: "Ведь это он благодарит меня за то, что я спас его от ястреба".

Мальчик снял шапку и замахал зяблику:

– Не за что, не за что! Лети себе на здоровье.

Зяблик улетел. Тогда мальчик подобрал застреленного ястреба и побежал домой.

Дома он рассказал отцу, как спас зяблика и как зяблик поблагодарил его звонкой песенкой.

Но отец сказал:

– Все ты выдумываешь. Совсем не для того пел зяблик, чтобы поблагодарить тебя.

– А для чего же? – спросил мальчик.

– Ни для чего. Ушел из когтей ястреба, вот и запел. Поет и сам не знает, – почему, отчего, для кого он поет. А что это ты освободил его от ястреба, он даже и не подумал. Обрадовался, – и запел.

ГОЛУБЫЕ ЛЯГУШКИ

Прошел месяц, снег совсем почти стаял, и все канавки в лесу разлились в целые ручьи. В них громко кричали лягушки.

Мальчик подошел к канаве. Лягушки сразу замолчали и бульк-бульк-бульк! – попрыгали в воду.

Канава была широка. Мальчик не знал, как через нее перебраться. Он стоял и думал: "Из чего бы тут сделать мостик?!

Понемногу из воды стали высовываться треугольные головы лягушек. Лягушки со страхом пучеглазились на мальчика. Он стоял неподвижно. Тогда они начали вылезать из воды. Вылезли и запели.

Их пение нельзя было назвать очень красивым. Есть лягушки, которые звонко квакают; другие крякают вроде уток. А эти только громко урчали, хрипели:

– Тур-лур-лурр!

Мальчик взглянул на них – и ахнул от удивления: лягушки были голубые! До этого ему приходилось видеть много лягушек. Но все они были обыкновенного лягушеечьего цвета: серо-буро-коричневые или зеленые. Он даже держал одну зеленую дома, в большой банке из-под варенья. Когда она квакала, она надувала у себя на шее два больших пузыря.

А эти – в канаве – только горлышки раздували, и горлышки у них тоже были красивого светло-голубого цвета.

Мальчик подумал: "Наверно, еще никто на свете не видел голубых лягушек. Это я первый открыл их!"

Он живо поймал трех лягушек, посадил их в кепку и побежал домой.

Дома были гости. Мальчик вбежал в комнату и закричал:

– Смотрите, голубые лягушки!

Все обернулись к нему и замолчали. Он взял и вытряхнул из кепки всех трех лягушек прямо настол.

Раздался громкий хохот.

Мальчик глянул на лягушек, – раскрыл рот от удивсления и густо покраснел: все тьри его лягушки были не голубые, а обыкновенного лягушечьего цвета – серо-буро-коричневые.

Но отец мальчика сказал:

– Нечего смеяться над мальчишкой: он ловил лягушек в то время, когда они урчали. Это обыкновенные травяные лягушки, лягушки-турлушки. Они некрасивы. Но когда их освещает весеннее солнце и они поют, – они очень хорошеют: становятся нежно-голубого цвета.

Не всякий из вас это видел.

ЗЕЛЁНЫЙ ПРУД

– Помните, девочки, – говорила мать, уходя из дому, – можете бегать, где хотите – и во дворе и в саду, только к Зеленому пруду не подходите.