Текст книги "Преступление без наказания: Документальные повести"
Автор книги: Виталий Шенталинский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 32 страниц)
Тем временем продолжается обработка Артема Веселого. Его собственноручные показания от 1 февраля – плод не столько его руки, сколько кулаков следователей: пишите, пишите подробно о положении на литературном фронте, какие там у вас группировки, группы и группочки существуют, как писатели связаны между собой, дайте характеристику каждому…
И получается гротеск. Такое впечатление, что автор иногда нарочно выворачивает здравый смысл наизнанку, чтобы ясно стало: того, о чем он рассказывает, не только не было, но и не бывает, и даже никак не может быть.
«Кустование»– такое словечко придумал Артем Веселый для этого процесса собирания, сложения, слипания, срастания рыцарей пера в коллективы. Когда-то «кустование» шло по линиям естественных идеологических и творческих сближений, после же суть процесса – интуитивное сбивание в стаи, чтоб легче выжить.
Перечитывая это сюрреалистическое сочинение, впадаешь в сомнение: да Веселый ли, пламенный, острый художник, сочинил распадающийся на глазах текст? Вроде бы да – его рука, его почерк, его вычеркивания, его подпись. И в то же время он то и дело начинает говорить о себе в третьем лице, как бы отрекаясь от себя – это не я! А через несколько страниц снова появляется его «я»: я знаю, я ездил, я считал, чтобы потом опять смениться на он: «он», Артем Веселый. Будто меняется местами с каким-то своим двойником. Или – что тут мудрить – перед нами просто болезнь сознания, измученный пытками человек?
Сидевший в одной камере с Веселым старый большевик Емельянов после реабилитации рассказал дочерям писателя, что с ночных допросов их отца приносили на носилках, он даже не мог есть сам. Но, один из немногих, ясно понимал, что происходит, и не питал никаких иллюзий: «Не для того нас посадили, чтобы выпустить». Его волновало больше всего, что будут знать и думать о нем его дети – а их у Артема Веселого было пятеро.
Как происходило это химерическое «кустование»? Вот, положим, «Перевал» – мало того, что «перевальцы» группировались вокруг идейного вождя – Воронского, возле каждого из них тоже, в свою очередь, клубилось свое окружение, создавалось некое человеческое уплотнение из родных, друзей и знакомых. Еще больший круг людей объединился вокруг попутчиков, и прежде всего вокруг Пильняка.
«Характерная особенность попутчиков, – пишет Веселый, – это работа на три этажа: первое – „для души“, то, чего никто не видит и не слышит; второе – „базарная работа“, то, что предназначается для широкого обнародования, и третье – откровенная и беспардонная халтура ради денег и дешевой славы».
От попутчиков он переходит к «Кузнице», от нее – к футуристам. И замечает, что в репрессиях они не пострадали, их ядро осталось неприкосновенным. Тут Веселый прав, если не считать уже расстрелянного 10 сентября 37-го как «японского шпиона» вождя Левого фронта искусств Сергея Третьякова, которого Бертольд Брехт называл своим учителем. Не распалась, говорит Веселый, и когорта конструктивистов. Зато вот кулацкие, крестьянские и крестьянствующие перебиты почти сплошь. Есть еще в литературе изгои и отшельники, есть сочувствующие и скептики, дирижеры и подпевалы, матерые волки и трухлявые богатыри, да и кого только нет! И все они, помимо прямых связей друг с другом, объединяются еще и при редакциях, издательствах, Литфонде…
Вот тебе и «кустование» – с одной стороны, бред, а с другой – нормальная человеческая жизнь!
И заключительная, многозначительная фраза Артема Веселого: «О причинах, порождающих в писательской среде нездоровые настроения, а равно и о деятельности ССП многое можно было бы сказать, но судить обо всем этом как арестант и враг народа я не могу».
Но в чем фокус – все эти группы и группочки потом, под уродливой лупой Лубянки, становились вражескими бандами, подлежащими уничтожению.
Из уродливых схем и рассуждений, нагроможденных в лубянских следственных досье, выходит, что вся, абсолютно вся советская литература только тем и занимается, что борется с партией, поскольку все писатели так или иначе связаны со всеми, и все они маскируются, двурушничают и клокочут ненавистью, и под видом творчества и приятельских встреч замышляют убить дорогого вождя, родного товарища Сталина. Больше того, не только писатели, но и все люди в СССР, да и все человечество – потенциальные враги, одержимые манией – добраться до усатого человека в Кремле и прикончить его. Параноидальное сознание усача, засевшего в Кремле, заразило страну массовым психозом страха и злобы.
Произошла мутация сознания, навязывались новые понятия и представления о человеке и человечестве, выраженные особым, языкоборческим, извращенным жаргоном. На нем у людей – «каэрлица», они не просто встречаются друг с другом, а «устанавливают связь», и встреча превращается в «сборище», на котором укрепляется «каэрдружба» и, стало быть, может вспыхнуть и «каэрлюбовь», в результате которой возникают ЧСИРы – члены семей изменников родины, то бишь нормальным языком – жены и дети, родня…
Это и есть на практике большевистская мечта о «переделке человека».
Каждый из писателей дал в руки следователей свой список, перечень коллег, на Лубянке литературные имена без конца перетасовывались, пока, наконец, не застывали в окончательном виде – в сталинском расстрельном списке.
То же превращение имени в номер, те же штампы, тот же портрет преступника – по его же собственному описанию. И маниакальная идея у всех: средоточие зла – Сталин, и его надо убрать. Мысль, в общем-то, правильная, но дальше ее, мысли, дело и не идет.
Если раньше писатели жили под контролем, то теперь – под конвоем. И всех вели – под конвоем – к одному концу. Все так или иначе оказывались в длинной, нескончаемой очереди – к сталинскому расстрельному списку и расстрельному рву.
15 марта 38-го этот ров принял еще двух крестьянских поэтов, друзей Есенина – Петра Орешина и Василия Наседкина. Вместе с ними был казнен литератор Николай Федосеевич Рождественский, подробности жизни которого, к сожалению, узнать не удалось.
Но неужели все писатели – такие пропащие? Нет, есть и среди них светлые исключения, правда, и те с какими-то пятнышками, с червоточинкой. Загадкой предстал перед Наседкиным Андрей Платонов.
У Андрея Платонова я бывал тоже два-три раза. По-моему, он молчаливым был со всеми. Политических разговоров он никак не поддерживал, беседы проходили только в рамках литературных дел. А когда я жаловался на трудности жизни вообще, он отмалчивался. Во время одной беседы я как-то задал ему вопрос – откуда у него такой пессимизм и страдания, которые чувствуются почти в каждом его рассказе? Вместо ответа Андрей Платонов лишь улыбнулся. В общем, А. Платонов представляется мне и психологически, и политически человеком больным и ни во что не верующим.
Платонов лишь улыбнулся… Он уже давно написал свое «письмо Ежову», акт капитуляции, как бы пережив возможную казнь в будущем, письмо по стилю и смыслу – абсолютно такое же, как те, что напишут братья-писатели через несколько лет на Лубянке. А может быть, и кошмарнее – по тому чудовищному хаосу, какой внесло Советское государство в души своих подданных.
Письмо это, от 9 июня 1931-го, в официальные печатные органы, «Литературную газету» и «Правду» – открытое обращение к власти, вернее, к ее воплощению – Сталину. Дело было после разноса вождем, а вслед за ним и советской печатью повести Платонова «Впрок».
«Нижеподписавшийся отрекается от всей своей прошлой литературно-художественной деятельности, выраженной как в напечатанных произведениях, так и в ненапечатанных. Автор этих произведений в результате воздействия на него социалистической действительности, собственных усилий навстречу этой действительности и пролетарской критики пришел к убеждению, что его прозаическая работа, несмотря на положительные субъективные намерения, приносит сплошной контрреволюционный вред сознанию пролетарского общества…»
Донос на самого себя. Да он прямо в тюрьму просится!
«Нижеподписавшийся не понимал, что начавшийся социализм требует от него не только изображения, но и некоторого идеологического опережения действительности – специфической особенности пролетарской литературы, делающей ее помощницей партии…
Каждому критику, который будет заниматься произведениями Платонова, рекомендуется иметь в виду это письмо».
К счастью для Платонова, сочинение сие, которое писал словно не он, а один из его фантасмагорических героев, тогда не было опубликовано.
Место Наседкина лубянские шулера несколько раз меняли в контрреволюционных колодах, в которых все карты были краплеными. Начали с компании Карпова – Макарова, потом он был переброшен к Клычкову, затем – к Воронскому, и, наконец, попал к «сибирякам», где главным козырем был Валериан Правдухин.
Под занавес Наседкин выкинул номер: представ перед судом Военной коллегии, он отверг свою вину. От своих показаний отказался, назвав их ложными, выжатыми под воздействием следствия.
Но траекторию его судьбы это не изменило.
Причины происхождения туманностейПрошло полмесяца после казни Орешина, Наседкина и Рождественского. И 2 апреля расстрельный ров поглотил еще одного писателя. № 97 в сталинском списке на 168 человек от 28 марта – Никифоров Георгий Константинович.
Задержал ли на этом имени свой прищур кремлевский орел-стервятник? Какой Никифоров? А, это тот самый, который в 32-м году на квартире Горького во время застолья писателей с вождями захмелел настолько, что осмелился оспорить тост за здоровье товарища Сталина, закричал на весь зал:
– Надоело! Миллион сто сорок семь тысяч раз пили за здоровье товарища Сталина! Небось это даже ему надоело слышать…
На что в наступившей жуткой тишине поднявшийся товарищ Сталин протянул через стол руку товарищу Никифорову и очень мягко так сказал, пожав ему кончики пальцев:
– Спасибо, Никифоров, правильно. Надоело это уже…
Что у пьяного на языке, то у трезвого на уме! Теперь, через пять с половиной лет, пришла пора ответить за свои слова.
Дело Никифорова лубянская машина прокрутила меньше, чем за три месяца. За что посажен? Да мало ли за что!
Однажды этот Никифоров показывал гостям кусок хлеба, какого-то серо-бурого цвета, изготовленного из жмыха и травы, – смотрите, мол, чем питается сейчас деревня, до чего ее довели!
Разве этот поступок – не преступление?
В одной камере с Никифоровым и Веселым сидел еще один писатель – Герман Жидков. Он уцелел и донес до нас последнюю весть о человеке, который не захотел пить за здоровье товарища Сталина. Следователи выбили Никифорову зубы, и все равно он твердил: «Ничего не подпишу, мне не в чем сознаваться!»
Сатирик Андрей Никитич Новиков, «попутчик второго призыва», переживет расстрелянного Никифорова, к которому его привязали, ненадолго. Он был арестован 12 января 40-го, после того как провозгласил пьяный тост: «За погибель Сталина!» – в дни юбилея вождя, в компании писателей – Андрея Платонова и Николая Кауричева.
Квитанция, составленная во внутренней тюрьме ГУГБ, на Лубянке, гласит: «В отделении по приему арестованных. Принято от арестованного Новикова 2 корпуса трехдюймовых снарядов. Дежурный 10 отделения». Что бы это могло значить? Не иначе как изъяли при обыске какие-то военные сувениры и притащили на Лубянку. Улика! Недаром предлагал Артем Веселый: поставить пушку на Красной площади и прямой наводкой – по Кремлю!
Другую улику изъяли при аресте у Николая Кауричева.
– В какой связи находятся ваши тернастроения с тем, что у вас при обыске обнаружили в кармане фотографию с изображением Кагановича, изорванную, измятую? – спрашивает на допросе следователь.
– Нет, в этих обстоятельствах нет никакой связи.
– А почему все же у вас в кармане пальто обнаружено фото Кагановича в таком виде?
– Эту фотографию я увидел впервые в момент обыска…
Не иначе сами чекисты и подсунули! Не гнушались такими провокациями, хотя в них и нужды-то не было. Не благими намерениями, а мелкими подлостями вымощена дорога в ад.
К делу Новикова привлечен в качестве эксперта литературный критик А. Гурвич, он дал заключение на повесть «Причины происхождения туманностей», рецензия приобщена к делу, тоже как улика, как своеобразное показание:
«Любительское исследование беспокойного человека» – назвал свое произведение Андрей Новиков. Это памфлет на советскую жизнь, бюрократию, государство.
Огромное количество людей сосредоточенно, серьезно, кропотливо переливают из пустого в порожнее. Они увязывают, согласовывают, рационализируют, централизуют, заседают, прорабатывают, дискуссируют, пишут инструкции, заполняют анкеты, составляют сметы, схемы, планы, организуют отделы, подотделы, секции, подсекции, комиссии, подкомиссии, отменяют, восстанавливают и, наконец, создают такие же, годами работающие, ликвидационные комиссии. Словом, бесконечный бумажный круговорот, в котором обезличивается и гибнет все истинно человеческое. Ценными являются только те виды труда, которые производят вещи, предметы, все остальное – паразитизм и бюрократизм. Меняется обстановка, не меняется громадное большинство людей: они только изворачиваются, – такова философия вещи (автора)… Произведение Новикова написано в подражание Салтыкову-Щедрину, Сухово-Кобылину и отчасти напоминает произведение Андрея Платонова «Город Градов», также написанное под влиянием щедринского стиля.
Нанятый Лубянкой критик справедлив: рецензируемое сочинение – острая характеристика бесчеловечной советской бюрократии, рядом с которой герои Салтыкова-Щедрина смотрятся вполне терпимо. И что вы прикажете делать власти с таким сочинителем?
И все же не «Причины происхождения туманностей» станут главным преступлением Андрея Новикова, а пьяный тост «За погибель Сталина!». Его расстреляют как террориста, уже когда начнется война – 28 июля 41-го, вместе с еще двумя писателями – Николаем Сергеевичем Кауричевым и Михаилом Петровичем Лоскутовым. Их и арестовали в один день, и казнят тоже в один день. Еще одна коллективная казнь в мартиролог русской литературы.
Неустрашимый Правдухин«Каэрбанда» Валериана Правдухина возникла, еще когда ее главарь о ней не подозревал. Формировали ее привычно: взяли одного, уже арестованного писателя и привязали к нему несколько гуляющих на воле. Писателя, с которого повели легенду, звали Владимир Зазубрин. Этого, очередного террориста с переделкинской дачи привезли на Лубянку 28 июня 37-го и расстреляли 28 сентября, ровно через три месяца, день в день. Такой темп стал уже своеобразной трудовой традицией для чекистов: расколоть подследственного за пять дней (рабочая неделя) и за три месяца кончить зачистку, довести до расстрельного рва.
Новой «каэрватаге» Лубянка, соревнуясь в выдумке с писателями, придала свежую окраску – эсеры, эсеровские, эсерствующие – и собрала ее по географическому признаку: появились в Москве из Сибири – будут «сибиряки».
Зазубрин, Зубцов, Минин.
Это одно и то же лицо. Мальчик Володя Зубцов из города Сызрани и писатель Владимир Яковлевич Зазубрин. Но был между ними еще и некто Минин, сыгравший в этой троице роковую роль. Володя Зубцов, еще учась в шестом классе реального училища, вступил в революционный кружок, и когда с друзьями был арестован, пошел на хитрый шаг: с ведома сызраньского комитета РСДРП(б) предложил себя жандармам в качестве тайного агента среди социал-демократов. Так появился на белый свет агент «Минин», который на самом деле выявлял провокаторов в рядах партии, а заработанные в жандармском отделении деньги отдавал в кассу своего подпольного кружка.
Теперь, в 37-м, упор в следствии сделан на пятнах в прошлом – службе в царской охранке. Зазубрин вначале отрицал свою вину, доказывал, что агентом охранки стал по заданию революционеров. Потом начал уступать следствию. Дальше – больше, сознался: да, я – участник каэргруппы «сибиряков», подтвердил подсказанные фамилии. Группа стояла на правых кулацких позициях, за буржуазно-демократическую республику и делала ставку на обработку Горького, чтобы он выступил против Сталина. Однако обвинение в терроре Зазубрин отверг.
В заявлении Ежову 20 августа он еще пытается сохранить достоинство.
…Генрих Гейне рассказал в одном из своих очерков о негритянском короле, который, позируя художнику, писавшему с него портрет, долго волновался и наконец смущенно попросил написать его белым. В своем заявлении Вам я не хочу походить на того негритянского короля, однако беру на себя смелость утверждать, что я не столь уж черен, как это может показаться по протоколу допроса. Я писатель, книги которого получили хорошие отзывы Владимира Ильича Ленина и Алексея Максимовича Горького, признаны, массовым читателем.
Могли вспомнить следователи и давний очерк Зазубрина «Настоящие люди» в журнале «Сибирские огни», написанный по следам XVI съезда партии:
«Сталин всегда спокоен. Ходит по президиуму с трубочкой, улыбается. Остановится, положит руку кому-нибудь на плечо и слегка покачает, точно пробует – крепок ли. Возьмет за талии или за плечи двоих и толкает их друг на друга. Сталин тащит на своей спине тягчайший груз. Он генсек. Но съезд видит только его спокойное, улыбающееся, рябоватое, серое лицо под низким лбом с негнущимся ершом черных волос».
«Рябоватое серое лицо под низким лбом» – вряд ли понравился бы носителю этого лица такой портрет!
А вот прямо из триллера: «Набальзамированный труп лежит под стенами Кремля. Ногти на руках у него чернеют. Неправильная или не к месту приведенная цитата из книг Ленина кажется мне его мертвой рукой с почерневшими ногтями».
Да, зазубринские портреты не делали черных королей белыми. И другие кремлевские вожди написаны без всякого пиетета. «Бухарин, как маленький рыжий попик, с петушиным легким хохолком… Рудзутак дурашливо ерошит волосы Ворошилову… Менжинский почти не изменился, только угрей стало больше на лице… У Томского неправильная голова. Две головы на короткой шее… Литвинов… круглолиц, лыс, толст… Один из лучших хозяйственников Ленинграда Михайлов говорит „зерькало“. Эта обмолвка выдает социальные корни наших ответработников… Молотов – человек с необычайно сильным лицом. У Молотова коротка верхняя губа. Он заикается».
Читая эти зарисовки, вспоминаешь позднего Гойю. Сон разума порождает чудовищ.
На той памятной встрече вождей с писателями 26 октября 32-го на квартире Горького, когда захмелевший Никифоров предложил не пить за драгоценное здоровье товарища Сталина, Зазубрин тоже отличился. Он осмелился выступить против цензуры, да как – опять с переходом на личность Генерального секретаря. Советская цензура, дескать, мешает правдиво изображать его!
– Вот, например, один мой товарищ захотел описать Сталина, – сказал Зазубрин. – Что же заметил в Сталине мой товарищ, произведение которого не пропустила цензура? Он заметил прежде всего простоту речи и поведения, рябину на лице. Когда академик Иван Павлов сидел с Муссолини на конгрессе в Риме, он заметил о его подбородке: «Вот условный рефлекс на величие». А тут ничего величественного и никакого рефлекса на величие…
Зазубрин продолжал сравнивать Сталина с Муссолини и критиковать тех, кто рисует Сталина и членов Политбюро – как членов царской фамилии, «с поднятыми плечами». Сталина все это явно задело, он насупился.
– Вот и позови нашего брата. Бред… – шепнул Петр Павленко Корнелию Зелинскому, который и сохранил все это в памяти.
Как они все расхрабрились в тот вечер, как веселились – вместе песни пели!
Судьбу Зазубрина принесли Сталину в списке от 31 августа 37-го, за № 3. Среди подписавших путевку на тот свет были кроме генсека и другие герои зарисовок писателя – и заика Молотов, и взъерошенный Ворошилов.
Загадка, каких в нашей истории – тьма: Зазубрин, как раньше и Михаил Герасимов, почему-то фигурирует в списке по второй, лагерной категории, хотя был расстрелян. Значит, кто-то подправил его участь или распорядился устно. Впрочем, известно: Сталин иногда менял категорию.
В последнем слове на пятнадцатиминутном суде Зазубрин просил учесть, что он вреда не принес.
Известность к нему пришла с книгой «Два мира», вошедшей в историю как первый советский роман. И все же этот писатель во многом остался непрочитанным, неоткрытым. Через два года после романа из-под его пера вышла повесть «Щепка», которую ожидала совсем другая судьба – она увидела свет лишь через шестьдесят с лишним лет, в пору перестройки. Но и в это время громких разоблачений шокировала своим беспощадным ужасом – здесь изображены будни ЧК, когда «кровью кровь смывали», помрачение рассудка палачей, ставших в конце концов жертвами друг друга. Зазубрин-художник взял верх над Зазубриным-политработником, задел главный нерв русской революции.
Герой повести мечтает о машине, мясорубке, которая могла бы анонимно, без человека вершить кровавую работу ассенизаторов революции: рассудок твердит ее нехитрую азбуку, а душа заболевает. Подвал сибирской ЧК, где ставят к стенке, шлепают, пускают в расход – по пять человек из наганов в затылок. Не человек, а классовый враг передо мной! – вдалбливает себе в голову чекист. Но дается это только избавлением от собственной человечности, нарастанием душевной болезни. И вот результат: революция не столько повивальная бабка истории, сколько крах человека.
Художник слова Зазубрин приходит к такому же открытию, что и академик Павлов, только своим путем: большевизм – это политическое безумие.
В наши дни «Щепка» всплыла, обнаружилась среди рукописей Библиотеки имени Ленина – там же, где до сих пор томится еще не напечатанный «Статиръ». Она была опубликована вместе с написанным в том же далеком 23-м и тоже впервые увидевшим свет предисловием Валериана Правдухина «Повесть о революции и личности».
Друг и будущий подельник Зазубрина рассуждает о том, что ради коммунизма придется, видимо, пожертвовать «никчемной кантовской идеей о самодовлеющей ценности каждого человека». Да, но как согласиться с этим, если «каждый человек» – ты сам? Какой итог подвели они в 37-м, в тюремной камере, перед расстрелом, став на место своих героев?
Об этом архивы молчат.
Справка на арест Валериана Павловича Правдухина была заготовлена уже 2 августа, в тот день, когда Зазубрин подписал нужную легенду о нем.
Адресок известен – писательский дом № 2 в проезде Художественного театра. Там, в квартире 31, и живет-поживает неразлучная супружеская чета – Правдухин и Сейфуллина. Дали Валериану Павловичу погулять еще полмесяца, пока оформили, перепечатали и подписали все бумаги – и 16 августа – извольте познакомиться. Не ждали? Пожалуйте к нам, к нашим лубянским законникам, вернее, зверям в законе – Павловскому и Иосилевичу.
Надо думать, следователи употребили весь арсенал средств, чтобы сломить арестанта. И вдруг наткнулись на что-то непонятное. Из какого материала, какой породы был этот человек?
Сентябрь, уже расстрелян Зазубрин. Октябрь, ноябрь. Никаких показаний и признаний Правдухина в деле нет – сплошная дыра, только упоминания о каких-то его заявлениях, видимо, уничтоженных следствием. 25 ноября упорного «сибиряка» сводят в очной ставке с его подельником Наседкиным, который дал на него показания, – бесполезно, Правдухин их отрицает.
И в новом, 38-м, допросы продолжаются с тем же результатом. Расстрелян в марте Наседкин. Правдухин не признает обвинения. Наверно, следователи ходили на него смотреть – откуда такой взялся? Вся сталинская карательная машина буксует на одном человеке!
И вот уже май, число в протоколе почему-то не указано: «На протяжении девяти месяцев, несмотря на уличение вас очными ставками, вы запирались. В поданном вами заявлении вы показываете, что намерены прекратить запирательство и дать показания о деятельности эсеровской организации, участником которой вы состояли».
И дальше – ответ, выхолощенные, казенные слова, без единой живой детали и факта: что он, Правдухин, до 18-го – активный эсер, был антисоветски настроен, связан с «Перевалом» и вот, наконец, вот – вовлек в контрреволюционную деятельность Наседкина, Зазубрина, Пермитина и свою жену Сейфуллину…
Вот только когда – через девять месяцев допросов, очных ставок и пыток – он «признался», подписал весь следственный бред – чтобы уж скорее все кончилось!
Сталинский расстрельный список от 20 августа на 313 человек.
№ 215 – Правдухин Валериан Павлович…
Только два росчерка – Сталин и Молотов, остальные, наверно, отдыхают на Черноморском побережье, собираются с силами.
Казнен Правдухин через год после ареста, 28 августа, редкий для того времени коротких дистанций и дыханий марафон.
И все-таки мы не можем сказать уверенно, чем кончился поединок Правдухина с Лубянкой. И никогда не узнаем всю правду. Конечно, когда подпись узника под признанием вымогалась пытками, у невменяемого человека, ее нельзя считать подлинной. Но очень может быть, как не раз случалось, что она, эта подпись, просто-напросто подделка.
