Текст книги "Сегодня - позавчера 2"

Автор книги: Виталий Храмов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Степанов опять рассмеялся, разлил последнее. Подошёл Прохор, сел в сторонке, стал в блокноте вести перепись трофеев. Мы оба не сдержали улыбок.

– Вор безграмотен? – спросил Степанов.

– Зато расторопен. Старшина роты готовый, – ответил я.

Потом пришла полуторка. Меня, пьяного, погрузили в кузов, обложили трофеями, ребята расселись вдоль бортов, Степанов хлопнул дверью кабины. Поехали. Я, как тот старослужащий, мудрый, быстрозасыпающий, сразу уснул под негромкие разговоры "штрафников".

Плюшки из Резерва Главного Командования.

Подземная Москва.

Ехали долго. Я перестал ориентироваться, так как всю дорогу провёл в полудрёме. Боясь уснуть крепко – вдруг будущее присниться – а там что-то совсем тоскливо.

Потом мы спешились, сгрузились, полуторка ушла. Оказались мы у настоящего железобетонного форта, недобро смотрящего на нас бойницами. Форт бдительно охранял вход в подземную часть Московского Метрополитена. Вышедший начкар, в форме пограничника, недолго пообщался с Саньком, мы прошли внутрь, но не через ж.д. пути, а через стальную калитку, в форт. Там сдали оружие, расписались в журнале, получили расписку. Санёк оставил нас в подземной казарме форта, сам ушёл звонить. Вернулся он нескоро. Мы успели искупаться, постирать одежду, поужинать. Начгар был предусмотрителен, но ненавязчив. Нам выдали не новое, но чистое исподнее, своё мы сдали взамен. Расположились на железных трёхярусных койках, скрипящих пружинной сеткой. Расслабило, аж затащились! Один Прохор не расслаблялся – занялся нашим врачеванием. Лечил он больно. Жгло и корёжило. Зато потом – лафа!

– Рота, подъём! – заорал Степанов, заходя.

Я, вскакивая, приложился о железный уголок второго яруса головой, обложил его матюками. Сразу надулась шишка. А если бы не Прохор? Ходил бы, как с рогом? А Прохор просто подул, погладил – шишки как не бывало.

– Чё ты орёшь? Тебе дверью прищемило? – накинулся я на Степанова.

– С вещами, на выход!

– Что ты скалишься? Оставь свои шуточки. Толком объясни.

– Мы, с тобой, едем в управление. Ребята тут нас подождут. Надеюсь, в этой гостинице приемлемый уровень обслуживания?

– Юморист доморощенный. Пошли. Подожди, прямо так идти? У меня и форма не просохла. И штопать надо.

– Заскочим в военторг, новое купим.

– Тут военторг есть?

– Тут всё есть. Тут город целый. Говорю же тебе – Подземная Москва.

– В военторге деньги нужны. Трофейный пистолет они не возьмут.

– Ты когда последний раз денежное довольствие получал?

– Довольствие? Как в наш батальон в сентябре попал – ни разу.

– Вот и получишь. И бойцы твои получат. Может, тоже захотят отовариться. Тут и МетроГУМ есть. Но, если подождёте, то в части получите новую форму, а эту спишем.

Услышанное изрядно подняло всем настроение. Шумной толпой пошли подземными переходами и техническими, слабо освещёнными галереями. Шли долго, пропуская спешащих военных. Наконец, вышли на какую-то станцию. Я не москвич, в московском метро был всего два раза, оба раза был такой отупевший от усталости, что не запомнил вида станций. Эту тоже не узнал. Степанов сверился со схемой, нарисованной краской на стене, что-то подсчитал в уме, задумался.

Подошёл поезд. Сели. Вернее, втиснулись. Ехали, пересаживались. Наконец, приехали. Опять пошли по подземным кишкам. На меня опять навалилось отупение апатии, как всегда в Москве. Поэтому я и не любил этого города. Он вытягивал из меня все соки.

Пришли в какую-то контору. Или штаб. Все бегают с бумагами в руках. Мы тоже походили толпой баранов от двери к двери, вслед за Степановым. И так часа четыре. Он заходил за дверь, мы ждали. Он выходил злой, шли к следующей двери.

Потом мы зашли вместе. Какая-то страшненькая девушка спрашивала наши фамилии и выдавала нам комплект документов. Красноармейские книжки, аттестаты, ещё какие-то бумаги. Много расписывались. Потом потопали к кассе. Когда дошла моя очередь, я охерел. А когда вспомнил стоимость местных денег, охерел ещё больше. Я оказался богачём.

– А что это так много?

Мой вопрос изрядно повеселил всех. Особенно кассира, типичного очкастого еврея. Он хоть и был в форме, но на руках какие-то тряпочные нарукавники. Я такие только в кино видел, в котором показывали евреев-бухгалтеров.

– Давайте сюда, молодой человек, ваш аттестат.

– Зрелости?

– Шутник? Вот этот, – он выдернул из моей стопки аттестат. Стал читать: – Так, жалование старшины, боевые надбавки, премия за подбитые танки и самолёт. Что же вы удивляетесь? Вы – герой. А Родина хорошо оплачивает геройство. Вот ещё премия, за награду.

– Какую награду?

– Вам должно быть виднее.

– Он пока не знает, – вмешался Степанов, – тебя орденом Красной Звезды наградили. За вывод из окружения сводного батальона. Но, придержали, за твою корявость. А штрафников лишают наград по определению. Где-то тебя ждёт твой орден. Поздравляю, кстати.

Ребята тоже были рады за меня. Я и сам был рад. Приятно быть орденоносцем. Приятно.

– А меня за оборону, за осенние бои... Вот.

Он распахнул полушубок. На груди горел орден Красного Знамени. Круто!

– Это не всё. За твои песенки тебе тоже деньги положены. Но, это не здесь.

Как оказалось позже, песни, что я пел в этом времени, многие запоминали, записывали, слали в Москву. Указывали автором старшину Кузьмина. А в СССР было авторское право. Было, хотите верьте, хотите – нет. И на моё имя набежал нехилый процент. Только, песни-то были не мои. И взять эти деньги я не мог. И не брал. Не честно это будет. Я их Родине отдал. Но, это было позже. Позже до этого и доберёмся.

А сейчас довольный, как сытый медведь, орденоносец Кузьмин, обладатель внушительной суммы денег, топал вслед за Степановым в Военторг. А оттуда вышел одетым с уголочки, но практически таким же безденежным, каким был и вчера. Зато затоварился! Оказывается, Главный Военторг, даже несмотря на полуосадное положение столицы – мечта хомячника. Описание моих приобретений было бы мне приятным, но приятным только мне, длинным и утомительным. Поэтому, закинул объёмный рюкзак за плечи и потопал вслед за Степановым.

Ребят, тоже прибарахлившихся, он хотел отправить назад, но оказалось, что никто, кроме него, не помнит обратной дороги. И, как объясняться с неизбежными патрулями? Это пока подполковник с нами они нас не тормозят. А без Степанова их быстро запрут "до выяснения". Так, толпой, и потопали, потом поехали, потом опять потопали в загадочное "управление".

Судя по свежеприобретённым часам, уже была глубокая ночь. Но, Подземная Москва не спала. Этим она была похожа на Москву моего времени. От усталости забывшись, стал напевать: "Москоу нева слип..."

– Что?

– Москва никогда не спит.

– Это по-немецки?

– По-ненецки. Откуда я знаю. Я не знаю немецкого.

– А что ты тогда говорил тому часовому у танка?

Мы ждали в том самом "управлении". Нам сказали "ждите". Стояли в закутке у трёх дверей, под лампой, и ждали. Степанов с интересом прислушивался. Что, мент, след учуял? У меня тут персональный легавый соглядай кошачьей наружности имеется. Кельш даже не стал его забирать.

– Я ему не говорил, а пел.

Я спел всё, что знал из Рамштайна. Степанов рассмеялся:

– Это бессмыслица. Как он воспринял?

– Не смеялся. Но, очень удивился. Подпустил меня на расстояние рукопашного боя.

– Элемент неожиданности. Ты в своём стиле. И языка правда не знаешь. И тот, кто это написал, наверное, не знает. "Ты – меня. Ты меня спросил. А я не ответил". Бред.

– Это такой перевод? Бред. Как он меня не пристрелил? Блин, надо фрицевский учить. Что-то частенько приходиться с ними общаться.

– А, это на каком ты пел? Ведь ты перевёл, – с невинной мордой спросил Кот.

– Это он по-английски. Ты не знал, что он Гризли?

– Кого грызли?

– Гризли – американский медведь.

– Так ты американец? – удивились мои "штрафники". Степанов ржёт.

– Ага. Афроамериканец. Негр, гля! Вы что, ежанулись? Какой я, на хрен, американец? Так, слышал несколько слов. Некоторые даже знаю как по-нашему. Степанов, ты переведёшь?

Я спел, сколько помнил, Битлз, "Елоу субмарин"

– Очередной бред. Жёлтая подводная лодка? А на фига подлодку в жёлтый цвет красить?

– Тс-с-с! Это секретная американская разработка. Снижает заметность подлодки в арктических водах.

У них были такие сосредоточённые морды, что я не выдержал, заржал. За мной остальные. Открылись сразу две двери, на нас зашикали.

– Кузьмин, ты как матрёшка. Вот, казалось, знаю тебя, как облупленного, а ты опять что-то новенькое преподнесешь!

– Да, вот такой я загадочный! – ответил я. Стало сразу не весело. Так меня называла жена. Любимая. Тоска сжала сердце. Твою-то матом! Стало так грустно, что я запел "Естедей", Битлзов.

Слушали молча. Потом тихо затянул:

Здесь травы не растут,

Здесь птицы не поют

И только мы плечом к плечу

Врастаем в землю тут

Горит и кружится планета

Над нашей Родиною дым

И, значит, нам нужна одна Победа,

Одна на всех, мы за ценой не постоим!

Нас ждёт огонь смертельный

И всё ж, бессилен он

Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный

Чекистский наш ударный батальон!

Едва огонь погас, звучит другой приказ

И почтальон сойдёт с ума, разыскивая нас

Взлетает красная ракета, бьёт пулемёт, неутомим

Так, значит, нам нужна одна Победа,

Одна на всех, мы за ценой не постоим!

Когда-нибудь мы вспомним это

И не повериться самим,

Но, нынче нам нужна Победа

Одна на всех, мы за ценой не постоим!

Степанов прослезился, схватил меня, обнял:

– Это же про нас ты написал! Про нас!

– Конечно, про нас. Про всех нас.

Тут я увидел, что все три двери открыты, торчат головы.

– Ещё!

От героев былых времён

Не осталось порой имён

Те, кто приняли смертный бой

Стали просто землёй и травой

Только грозная доблесть их

Поселилась в сердцах живых

Этот вечный огонь,

Нам завещанный одним

Мы в груди храним!

Моя спина сама выпрямилась, грудь поднялась, будто этот завещанный огонь распирает её, голос окреп, гудел эхом в подземелье:

Погляди на моих бойцов

Целый свет помнит их в лицо

Вот застыл батальон в строю

Снова старых друзей узнаю

Хоть им нет двадцати пяти

Трудный путь им пришлось пройти

Это те, кто в штыки, поднимался как один!

Кто возьмёт Берлин!

Бойцы тоже повытянулись, как на параде, глаза смотрят в никуда, блестят слезами:

Нет в России семьи такой

Где не памятен свой герой

И глаза молодых солдат

С фотографий увядших глядят

Этот взгляд, словно высший суд

Для ребят, что сейчас растут

И мальчишкам нельзя

Ни солгать, ни обмануть,

Ни с пути свернуть!

Эффект песни был подобен взрыву свето-шумовой гранаты – тишина, никто никого не видит, все смотрят в никуда.

Зато, ожидание закончилось. Мы стали желанны сразу во всех кабинетах. Ребята так и остались в коридоре, Степанов пошёл по одним инстанциям, я по другим.

Плюшки из Резерва Главного Командования.

Экзамен на профпригодность.

В одной из комнат, куда меня пригласили, стояли составлены два стола и стулья за ними. Напротив – один стул. Допросная. Оказывается, одинокий стул – для меня. Сел. Зашли «присяжные» Ё! Икать! Генерал, два полкана и майор госбезопасности Кельш. Я вскочил, вытянулся, вытаращив глаза, но не от усердия, а от удивления. По-моему это первый увиденный мною генерал. Синицин не в счёт – я его в генеральском обличии не видел. А Кельш, вроде и не генерал, хотя генерал.

– Да вы присаживайтесь, – махнул мне рукой генерал.

Я аккуратно опустил зад на краешек стула. Они стали мне задавать вопросы по Уставу. А я этот суконный сухарь хоть и читал-грыз через силу, но мало что запомнил. Устав он запоминается со страницы плохо, он, тля, шкурой воспринимается хорошо. После каждого вопроса вскакивал, они меня сажали, опять вскакивал.

– Старшина, вы хотите, чтобы у меня от ваших прыжков голова разболелась? – спросил генерал.

– Никак нет!

– Тогда перестаньте вскакивать. Вас привязать?

– А можно я тогда постою?

– Ты что, в жопу ранен?

– Никак нет!

– Тогда сядь!

– Есть!

Сел. Но по Уставу всё одно плавал. Почувствовал себя опять студентом. На Госэкзамене. Но, тогда я не волновался, был уверен, что отбрешусь. Декан так и сказал:

– Язык – как помело. Мелет чушь, но в верном направлении.

И вот тут, ощутив себя не старшиной Кузьминым, в студентом, я успокоился, стал работать "помелом". Только товарищи старшие командиры ни разу не преподы – осадили влёт.

– М-да! – подытожил генерал и раскрыл тетрадь. Я чуть не подпрыгнул – это же "Журнал Боевых Действий" нашего батальона, который собственноручно заполнял начштаба, потом я, потом Кадет.

– И как он смог, если уставов он совсем не знает? Это точно он сделал или ему чужое приписали? – спросил генерал Кельша.

– Кроме него таких фокусов никто не делал в этом районе.

– Ладно, старшина, поясните мне, чем было обоснован именно такой план атаки деревни Н, где вы разгромили штаб немецкого пехотного полка? Была ли необходимость атаки? Оправдан риск?

Вот тут я почувствовал себя в своей стихии. Трещал без умолка. Генерал внимательно слушал.

– А как вы думаете, вот тут даже есть запись, предполагаю вашей рукой: "Почему в первый день добились большего, чем планировали, а во второй наоборот – разгром? Думать позже". В самом деле, почему? Надумали?

– Да. Комбат планировал...

– Он вас в свои планы посвящал?

– Нет, конечно. Я проигрывал в голове возможные варианты действий, выбирал, по-моему мнению, наилучший, делился со своим ротным капитаном Степановым, а вот он уже бывал в штабе. А комбат злился. Он считал, что если я разгадал его замысел, то и противник сможет. Вот и злился. А потом на меня батальон оставил. Приказал вывести.

– Понятно, вернёмся к разбору того боя.

– Да. Комбат хотел "втащить" танки врага на плацдарм, заманить, а потом в упор перестрелять. Для этого на западном склоне были оборудованы ложные позиции, где наша рота должна была обозначать присутствие крупных сил. Там же оборудовали огневые трёх захваченных пушек.

– Почему мост не взорвали? Не смогли?

Я вздохнул:

– Наверное, так и надо было сделать. Но, река – одно название. Только, что осенью разлилась. Не Днепр. Врагу её перемахнуть – сутки. А вокруг нас только изжёванные стрелковые подразделения. Наш батальон по боевой силе был, как бы, не мощнее дивизии, которую мы усилили. Вот и решили "подставиться" под танки, чтобы у фрицев не было соблазна наводить переправы в другом месте.

– Фрицев? – удивился один полковник, вскинув седую, лысеющую голову.

– Ну, немцев. Они нас Иванами называют. А у них самое частое имя – Фриц. Федя, по-нашему.

– Не отвлекайтесь.

– Есть! Мы подставились. Решили танки его выбивать и таким образом сдерживать. Но западный склон был врагу виден. А их владение огневыми средствами уже было известно. Решили лупить их на обратных склонах. А получилось иначе. На ложных позициях мы отлично вломили фрицам. Лучше, чем надеялись. А на следующий день – они нам. Нас растерзали часов за шесть. Хотя и мы им сильно долбанули. Около сорока танков за два дня – по-моему, отлично. Батальон на батальон. Это не считая пехоты. Их мы тоже хорошо причесали.

– В чём причина усиления боевых качеств противника на второй день? Подход резервов? Авиация?

– Я тоже думал, что дело в самолётах. А недавно понял – появился у них на второй день другой игрок, гроссмейстер. Он нас и "обыграл". Человеческий фактор. Из тех же компонентов – пехота, пушки, танки, он слепил что-то новое. Казалось, что все немцы подчинены единой воле, взаимодействие их подскочило на порядок. Это всё изменило. В этом они сразу сравнялись с нашим комбатом, но нас было в несколько раз меньше. Итог закономерен.

Командиры переглянулись.

– Интересные выводы. Для старшины, – сказал генерал, захлопывая "Журнал БД", передал его Пельшу, – это в музей. Читается, как Жуль Верн. Пришёл, увидел, победил. Старшина, если мы вам дадим роту, справитесь?

– А вчерашний мой бой в качестве ротного вы как оцениваете?

Кельш скривился, как от зубной боли. Но, трое остальных уже смотрели на него. Чекист стал зачитывать с бумажки:

– Усиленная пулемётами штрафная рота ночью, под огнём противника, по льду, форсировала реку О. и в рукопашной схватке очистила квартал Н. При поддержке огня всей артиллерии дивизии полковника Н, рота отразила все атаки противника, неоднократно переходящие в рукопашные схватки. Противник вводил в бой до двух батальонов пехоты при поддержке артиллерии и бронетехники. После восьми отбитых атак, командир роты вызвал огонь на себя. В ходе боя уничтожено до 500 солдат противника, одна самоходка, три бронетранспортёра, подавленны две миномётные и одна артиллерийская батареи. Перешедшая в наступление дивизия довершила разгром противника.

– На себя? Ты вызвал огонь на себя? – спросил седой полковник.

– Мы укрылись в подвале. Рота задачу уже выполнила и погибла. Осталось только несколько раненных.

– Почему старшина командовал ротой? Где был ротный?

– Ротный был снят с должности по приказу комдива. А вчера я и старшиной не был. Просто боец переменного состава.

Кельш опять скривился. Зубы надо лечить, дядя!

– Это чёрте что! – хлопнул ладонью по столу генерал, – штрафники командуют сами собой! А где командиры постоянного состава?

– Были выбиты в предыдущем бою. Ротный отдан под трибунал за трусость, – вынужден был ответить Кельш.

– Это не значит, что штрафники должны командовать штрафниками! Тем более, что командиры отбывают наказание в штрафбатах, а не в штрафротах! Это они так и разбегутся.

– Уже не разбегутся. Некому бежать, – сказал я. О, обо мне вспомнили.

– Почему принял командование? Кто приказал?

– Никто. Не кто, а что. Долг приказал. Больше некому было. Девиз всех придурков – кто, если не я?

– За что в штрафниках оказался?

– За упрямство и длинный язык.

Кельш опять скривился, покачал головой. Генерал посмотрел на него, видимо что-то понял:

– Что ж, лейтенант Кузьмин! Надеюсь, война вас пощадит. Командуйте. Нам очень не хватает толковых командиров. Гроссмейстеров, как ты говоришь. Удачи!

Я вскочил, проорал, что служу трудовому народу. Генерал поморщился, встал, вышел. За ним – полковники. Кельш остался. Поманил меня пальцем. Я подошёл.

– Ты понимаешь, что всё это само не происходит?

Он положил перед собой на стол красную коробочку, открыл – Звезда. Красная. Под коробочку он подсунул документы на неё.

– Документы сами не восстанавливаются, аттестаты и ордена не находятся, такие представительные комиссии лейтенантов в звание не утверждают.

– Конечно, понимаю. Спасибо. За мной долг. Я не забуду.

– За нами тоже. Такой, как Голум был не один. Мы ещё летом задержали одного. Не поверили. А тут ты с этими бумагами. Самое страшное, что, похоже, такие Гостинцы оказались у врага. Представляешь, что это значит?

Вот почему Жуков пропал! Твою дивизию!

– Ты нужен был нам не для того, чтобы не болтал, а чтобы разыскал этих Гостинцев.

– Как же я их найду? Их теперь охраняют лучше Гитлера.

– А как этого нашёл?

– Случайно.

– А этот сон про ангела – брехня?

– Почти.

– Ладно, живи как знаешь. Связи с тобой терять не будем. Наш человек будет постоянно с тобой. Связь через Кота. Ты не обижайся на него. Он слишком буквально понял приказ.

– Проехали. Обиделся бы – он был бы мёртв.

– Ладно. Будем ждать вестей от тебя.

– Почему думаете, что я их найду?

– К тебе всё странное и необычное так и липнет.

Вот это точно подмечено. Хотя бы Прохора взять. Но, сказал так:

– Поэтому я в дерьме по самую макушку?

Кельш гоготнул:

– Свинья грязь везде найдёт. Меня поражает, с каким радостным визгом ты вляпываешься в единственную яму с дерьмом на добрые сотни километров вокруг. И постоянно на дне этой ямы находишь золотой самородок.

– Икать! И в натуре! А я и не замечал.

– Иди, лейтенант. Твой командир и твои подчинённые тебя уже заждались. Невоспитанный Ангел даст наводку – сообщи. Удачи!

– И вам не хворать! – ответил я и запел:

Надежда, мой компас земной,

А удача – награда за смелость,

А песни довольно одной,

Что б только о доме в ней пелось!

– Паяц, – покачал головой Кельш, тут же опять погружаясь в раздумья, как только дверь за мной закрылась.

Опять пошли в воеторг. Менять «пилу» старшины на два кубика. Хорошо хоть Степанов надоумил меня купить всё командирское, старшине можно. Степанов?

– Степанов? Ты знал, сука?

– А что ты орёшь? Ну, догадывался. Зачем ещё тебя будут тащить со мной вместе? Не в жопу же тебя целовать за дурашные, и не очень, песенки?

– Ха! Завидоваешь? Завидовай молча!

– Ха! Чему завидовать, лейтенант?

– Извиняюсь, товарищ подполковник. Не подумал.

– В этом твоя и беда, лейтенант. Сначала ляпнешь, потом думаешь. Слушай, возьми нашивки. Чего ты стесняешься? Приказ читал? За ранения положены нашивки.

– Мои нашивки все на мне. Ребята в бане чуть не облевались.

– А ты возьми. Надо ещё найти, как обманки на ордена сделать. Служба у нас очень подвижная, обидно будет, если потеряются. А это ведь чистое серебро.

– Что, серьёзно?

– А ты думал? Девушка, ещё вот этого комплект. Да. Вот так, Витёк. Рассчитывал, что поеду родную бригаду принимать, противотанкистские нашивки купил, а едем мы принимать стрелковый полк. Гвардейский, но стрелковый. Гвардейская махра.

– А что так?

– А я знаю? Приказ. А приказ есть приказ, знает каждый из нас. Так в твоей песне?

Гвардейский махровый гарем.

(1942г.)

Про хомячьи натуры.

Сразу в полк, конечно, не поехали. Как хороший гость, Степанов решил сначала подзатариться. Не приходить же в полк с пустыми руками? Поэтому, вооружившись списком сладких для любого командира ништяков, мы отправились за этими самыми плюшками.

Ближе всего, в учебном центре радистов и складе при нём, были два десятка полевых радиостанций с обслуживающим персоналом, т.е. наскоро обученными радистами. Каково же было наше разочарование, когда радисты оказались радистками. Радистки, телефонистки, телеграфистки. Ё! Бабский батальон! Хоть плачь. Да ещё Брасень влез:

– О, как, воюют отцы-командиры! Мужиков не осталось.

А Прохору я запретил лечить ему разбитые губы (Степанов) и отбитую грудину (я). До вечера не разрешал.

Следующая плюшка ждала нас в школе снайперов – бабский снайперский взвод. Потом ещё и бабская медсанрота, Две батареи зенитчиц вместе с зенитками, пополнение в юбках на должности писарей, поваров, женский банно-прачечный батальон, и ещё куча баб, кхм... девушек.

В общем, когда я озвучил напрашивающийся вывод:

– Гвардейский стрелковый гарем.

Был едва не побит Степановым. Хорошо, что он бегать не умеет – отстреленная пятка такой возможности ему не оставила. Кстати, он почти не хромал. Привык. Я его окрестил Тамерланом – обиделся. Знал, что Тамерлан не только великий полководец, но и Хромой Тигр, а ещё и Железный Хромец.

А вот Кот, Казачёк и Брасень были очень рады, что полк будет смешанного состава. Бабники. Кому война, а кому шпили-вили!

Женщины отношение комполка (равнодушное до презрении) уловили сразу и ответили дружным: "Фи!". Степанову было плевать, но это не помешало ему добыть для лучшей части полка несколько трофейный парашютов. Конечно, сами парашюты им как собаке пятая нога, а вот белый шёлк и тонкие прочные стропы...! Если бы могли, каждая расцеловала бы. Правда, оказалось, что в полк едет военврач Снегурочка – жена Степанова. А я с ней заигрывал! Санёк с этой недотрогой с детства в "люблю" играет. Кто ж знал-то?

Кстати, о "добыче". У Брасеня прямо нюх был на разные интересные находки. На одном из полустанков он за "язык" вытащил ящик. Ящик потеряли при эвакуации Тульского оружейного. В ящике – два карабина СВТ (я и не знал до этого, что СВТ бывают карабинами) с оптическими прицелами в исключительном качестве исполнения. Комендант разъезда ящик с дур-ума прихватил, спрятал, а теперь не знал, что с ним делать. Ясно, что эти карабины делались в качестве подарочных экземпляров. На службу с ними не пойдёшь, какой там! Настолько приметное оружие, что на людях с таким показываться нельзя – сразу в штрафбат загремишь за расхищение госимущества. Поэтому, обмен ящики на трофейный пистолет люгер с кобурой и портупеей прошёл быстро и к взаимному удовлетворению.

Классный карабин! Чуть длиннее ППШ, но не в пример мощнее и точнее. И легче. Так у меня появилось личное оружие. Второй карабин Брасень доставать не стал, поэтому я сграбастал, в наглую, четыре запасных магазина, что были в ящике. Штык-нож СВТ, тоже отличного исполнения, и сам нож, и ножны, занял законное место на поясе.

В процессе "добычи" произошёл курьёз. Отчебучил опять я. Мы надолго застряли в одном тыловом городе. Из-за глубоких "щупалец" Вермахта ехать из Москвы в Рязань приходилось чуть не через полстраны. Было воскресенье, чем меня удивил Брасень. Сколько нахожусь в этом времени, за днями недели не наблюдал. А зачем? У войны не бывает ни суббот, ни воскресений, одни сплошные понедельники. Дни тяжёлые.

– И что?

– Базар. В смысле, толкучка, рынок. Пойдём?

Если Брасень зовёт – значит, что-то учуял. Пошли. И Кот с нами. Куда я без него?

Шел по рядам равнодушно – патефон у нас уже есть, пишущую машинку добыли, это тоже есть. И это. Брасень уже затерялся в толкучке, проворачивая очередную схему "шило на мыло". Клялся, что карманы вскрывать не будет. Пока поверил.

А вот это интересно! Берцы! Я подошёл, спросил равнодушно цену. Плюгавый мужичёк, при взгляде на которого возникает устойчивая ассоциация – ЧМО, человек морально опущенный, быстро залепетал, расписывая замечательность ботинок. А то я не знаю, что такое берцы! Не думал, что они уже существуют. И вдруг у меня как щёлкнуло. Кельш же говорил, что я не один такой.

– Где ты взял их?

– Сам я шью, – испуганно, ответил чмо.

– Кто научил? – чмо что-то почуял, отпустил ботинки и собрался "линять".

– Кот, фас!

Кот, без вопросов, подсёк мужика, быстро заломал ему руки.

– Тащи к нам!

И уже на своей территории стал его "колоть". Какое же было моё разочарование, когда чмо "раскололся". Зек он откинувшийся. Один живёт. Ботинки шьёт. А научил его отец.

– Облом, – констатировал я.

– А ты думал это от Гостинцев?

– Голум говорил, что все армии мира такие обуют. Берцы называются. Это когда он наши развалившиеся сапоги увидел, просветил нас.

– Иваныч, ты хоть бы у меня спросил. Это же обычные ботинки с высокой шнуровкой и защитой голеностопа. Вещь дорогая. А мужик молодец, что умеет такие делать.

– Жаль, мне маловаты.

– Ха! Щас решим.

Он вернулся к сапожнику, освободил его и заговорил с ним за жизнь. К чему это он песни поёт? А, вон оно что! В нашем полку прибыло – у нас теперь внештатный вольнонаёмный сапожник. На полном довольствии, но в атаки его никто гнать не будет. Кот, с победной рожей подошёл ко мне.

– Будут тебе берцы. И на будущее – я Кот, а не собака. Фас – это собачья команда.

И ушёл, держа хвост пистолетом.

Значит, пришло время чинить мои штаны с карманами. Блин, полный же поезд баб! В смысле, женщин. А у меня есть шоколад и сахар! Значит, будут штаны лучше, чем были новыми.

Гвардейский махровый гарем.

(1942г.)

Особенности укомплектования войск весны 42-го.

А полк, хоть и гвардейский, не впечатлил. И полтысячи человек не наберётся, хотя уже неделю стоят в резерве. В ротах – 30-35 человек. Бабский батальон, что мы привезли, чуть ли не вдвое увеличил численность полка.

Было торжественное построение, командарм представил Санька, как нового комполка. Энтузиазма это не вызвало. Как будто им сообщили, что сегодня вторник. Ну, вторник, ну и что? Так и это – ну, Степанов, ну и что? Так, надо работать над боевым духом. Хотя, понятно – такие потери, каким может быть боевой дух?

Официоз кончился, наконец-то.

– Разойдись!

Командарм повернулся к Степанову:

– У вас десять суток. Потом – в бой!

– Так точно! Разрешите выполнять?

– Действуйте!

Командарм уехал. Степанов пошёл к штабу, про нас забыв. Мои – сразу это заметили:

– Что делать будем, командир?

– А что мы до этого делали?

– Ничего.

– Ответ неверный. Служить будем. А в чём наша служба заключается? Пункт 1: охрана подполковника, пункт 2: помощь ему в управлении его подразделением, пункт 3: учеба и подготовка, материально-техническое снабжение сюда тоже входит. Ну и пункт 4: сбор информации и предотвращение вредоносных поползновений. А то, что он про нас забыл, даже хорошо. Легче будет выполнять 4 пункт. Делаем вид, что мы сами по себе. Работаем!

Кот, Казачёк и Брасень ленивыми походками направились в разные стороны. Остался Прохор и сапожник.

– А ты что?

– А куда мне? Вы меня наняли, я с вами.

– Что из поставленных задач тебе непонятно?

– А, понял.

Прохор стоял тополем, высокий, равнодушный.

– Пошли, дитятко, быт обустраивать. Надо на котловое довольствие этих охламонов поставить. И себя заодно. Поясницей чую, Брасень уже там.

Свои порядки Степанов наводил с присущей Железному Хромцу жестокостью. Штабы и тылы сразу превратились в женский монастырь. Недовольные были биты мною (вид моей шрамированной морды хорошо внушал уважение, Степанов это бессовестно использовал). Тыловые крысы, которых по штабам отирается немало, оказались в батальонах, а потом и в ротах, потому что батальонные тылы тоже наполнились юбками. Писари, ординарцы, телефонисты, картографы и другие дармоеды стали стрелками, пулемётчиками и миномётчиками. А как они хотели? Пусть другие гибнут? Ты сдохни сегодня, а я – завтра? Не прокатит!

Численность рот возросла до полусотни бойцов. Стали поступать пополнения маршевых рот. Санёк мне поручил сформировать роту автоматчиков из бывалых бойцов. Понятно – личный оперативный резерв. Опять будет совать меня в самое пекло. Видно – судьба.

С приходящими пополнениями сначала проводил "собеседование" я. Набрал сотню "стрелянных воробьёв". Два взвода автоматчиков и истребительный взвод. Взвод автоматчиков – взводный, замкомвзвода, посыльный, три отделения по 12 человек. В каждом отделении по ручному пулемёту. Истребительный взвод – четыре ПТР, 50-мм миномёт, один станковый пулемёт. Медсанотделение из Прохора и шести санитарок. И отделение управления – я, мой зам – Кот, политрук – нет пока, ординарец – Казачёк, старшина роты – Брасень, две очаровательные меткостью своей девчонки-снайпера, две радистки-телефонистки и двое молодых быстроногих и ушлых посыльных-казачат, умеющих ладить с лошадью. А в команде Брасеня – повариха внушительных габаритов и престарелый ездовой, за характерные усы прозванный Будённым. Вот такая у меня бюрократия развилась. Я бы взял ещё – на "удочку" ПТР не по 2 человека, а по 3, к расчётам миномёта и тяжеленного Максима по паре человек, но Степанов сунул мне под нос кукиш. Красноречиво.

Нам бы автотранспорт, но у нас в полку даже полковая артиллерия на конной тяге. Обе полковые пушки-окурки, добытые, наверное, в музее, в упряжках. Остальную артиллерию выбили в боях. Хотя, пушкари были. И миномётчики. Поэтому когда прислали четыре сорокопятки и шесть полковых миномётов, расчёты сформировали быстро. Но, это меня заботило не сильно – там Санёк рулил.