Текст книги "Сегодня – позавчера (СИ)"

Автор книги: Виталий Храмов

– Я не могу, майор приказал.

– Тебе майора привести? Или письменный приказ нужен? Так планшетка его в палатке. Самого его звать? Да он тебя с говном сожрёт. Да, ладно, расслабься. Очень мне хочется бегать туда-сюда. Мне проще тебя вырубить. Да, не дёргайся ты. Меня знаешь. Меня Медведем окрестили. Но, для тебя – старшина Кузьмин Виктор Иванович. Так и доложишь, если вопросы будут. А их не будет. Что не ясно?

Боец опустил винтовку, сделал шаг в сторону.

– Вот это другое дело.

А в уме: «Бардак!»

По большому счёту, в штаб я пришёл из любопытства. Зашёл, остановился, осмотрелся с любопытством. Потом покопался в бумагах, отложил несколько пустых стандартных бланков с печатями. Бардак, кто же на пустые бумажки ставит печати. Вообще-то все. Но не в армии же! Сгодятся на что-нибудь. Прихватил ещё и незначительную записку, единственная ценность которой была в образце подписи Ё-комбата и начштаба на одном листочке. Покрутился ещё из любопытства, нашёл награды Ё-комбата (Ордена Ленина, Знамени и Красной Звезды – охренеть!), положил обратно и вышел.

– А письменные принадлежности? – спросил часовой. Я похлопал по нагрудному карману.

Вот и всё. Больше в этот день, кроме ужина, ничего не случилось. После пробежки, я тоже завалился спать.

И вот мы едем.

Я, конечно, тогда тоже ходил в увольнительную. За мной пришла опять та же «эмка» с Ваней-водилой (ну, как за мной – она привезла Санька Степанова, но я счёл её в своём распоряжении, тем более что Ваня не возражал). Сначала, я съездил на доклад к Степанову-старшему. Парфирычу доклад был не очень интересен – всё ему Санёк рассказал уже. Попрощались. Потом – в бригаду. Простился с Бояриновым и остальными знакомцами. Покружил по магазинам, закупая гостинцы для Катерины и детей. Вот после этого – к Натану. С ним и «гуданули» армянским коньяком. Но, не до потери пульса. Как только почувствовал себя пьяным, откланялся. Водрузив рюкзак с гостинцами на спину, отправился к Катерине. Там и заночевал. Утром меня разбудил гудок «эмки». Прощания были слёзными, хорошо хоть не долгими. Семья Катерины провожала меня на войну как родного мужа и отца.

А вот после этого был откровенный дурдом. Кто-нибудь представляет себе погрузку боевого подразделения в эшелон? Я не представлял. Эта тема напрашивается на отдельное исследование, которого я никогда ещё не видел. Ладно, с людьми более менее, с конями тоже справились, но ведь ещё и автотехника, пушки, зенитки, кухни, мобильные реммастерские и другое имущество. Голова пошла кругом через час после начала погрузки. Мат, рёв, грохот. О-о, ё-моё! И это только один батальон. А как же перевозили целые армии? Я в детстве читал воспоминания комиссара 16-й армии. Их везли с Дальнего Востока. Описывалась перевозка вскользь, так же и прочлась. Ну, везли и везли. И только теперь я оценил уровень управленческого искусства менеджеров этого времени. Дело ведь не только в воинских эшелонах. По железной дороге перемещалась целая страна, почти вся её промышленность. Под бомбами целые заводы были разобраны, погружены, перевезены и собраны на новых местах на Урале. И всё это без компьютеров, Интернетов, почти без связи. Как оценить этот подвиг? Возможно ли подобное повторить в моё время, со всеми его достижениями? Тут рабочий поезд на укладку стрелки собирают с такими тяжёлыми усилиями. И это при повсеместной связи, даже сотовой, когда можно в любой момент достать любого.

Погрузились, поехали. Сначала, почему-то на юг. Потом на запад, потом на север. Я уже и перестал следить за направлением. Первые сутки пути почти все всё время спали. Просыпаясь, я всё время выглядывал наружу. Мы иногда ехали (неспешно, по моим меркам), чаще стояли на запасных путях на станциях и полустанках.

На третьи сутки пути всех зенитчиков Ё-комбат выгнал из вагонов-теплушек на платформы с их орудиями и пулемётами. Они привели их в боевое положение и начались учения по боевому прикрытию эшелона. Нас, пехоту, не трогали. Почти. Теоретические занятия и физическая подготовка в ограниченном пространстве. Санёк приказал занять чем-нибудь людей, чтобы мысли дурные в головы не лезли.

Ведь русского человека нельзя оставлять без дела – сопьётся или покалечиться. А так – отоспались, пора и голову чем-либо забить. Например, методикой оказания первой медпомощи. Или способом доставки сообщений. Провели «день тишины». Общаться можно было только жестами. Вот и выработали набор жестов для общения в разведке, в грохоте боя, на расстоянии видимости в бинокль, но не слышимости. Какие-то жесты знали ребята, что видел я в кино, что-то придумали.

Каждый вечер – коллективное пение. И знакомых им песен (иногда знакомых и мне) и новых для них, но хорошо знакомых в моё время. Разучивали, пели. Мельник, Кадет играли. Иногда и ротный играл и пел с нами.

И ещё тренировки по уходу за оружием, куда же без них.

– Твоё личное оружие, как жена, всегда с тобой. И как жена, должно быть знакомо. Как жену в темноте раздеваете, так и оружие с закрытыми глазами должны разобрать, почистить и собрать. Чтобы и днём и ночью оно было готово послужить вам и спасти ваши жизни. Гранату в боевой взвод должны поставить ночью, в темноте землянки, не глядя на неё. Смотреть надо на врага, следить за ним. А руки в это время должны привести к бою гранаты, винтовку, автомат, пулемёт, зарядить, примкнуть штык. Каждая секунда – чья-то жизнь. Бог на стороне только тех батальонов, что хорошо стреляют. И всегда готовы выстрелить первыми.

Вот и приказ на разгрузку. Оказалось, метания наши по станциям и направлениям были результатом смятения в штабах. Сначала нас подчинили Юго-Западному фронту (я обрадовался – я помнил, что там командовал маршал Тимошенко и мне он казался очень грамотным генералом), потом подчинили Западному фронту (непонятно, кто им командовал, Конев или Жуков – ничего-то я не знаю!), потом переподчиняли то одной армии, то другой. И вот, в конце концов выгрузка.

Раздав матом приказы, Ё-комбат умчался. Сначала решили сгружать зенитки. На местных надейся, а сам – не плошай. Мельника с Кадетом я послал в «инженерную разведку» – осмотреть окрестности и «понюхать что, как». Первым их донесением была найдена позиция для зенитной батареи – рядом со станцией на небольшом бугорке. Зенитки отправили туда, где они и задрали свои «хоботы» в небо, укрыв грузовики в лесополосе, а орудия замаскировав нарубленными ветками. Молодцы. И я – молодец. Все «печёнки» всем не зря «выел» мерами маскировки.

Следом сгружали орудия наших батарей. Их отправляли сразу же по готовности со станции в ту же лесополосу прятаться. Только после пушек занялись обозом – лошадьми, имуществом, припасами. Личный состав принимал активное участие в выгрузке. Каждому разъяснили, что их жизни и сытость зависят от целостности обоза, а его целостность – от времени нахождения на станции.

Уже заканчивали, когда появился озадаченный, потому злой Ё-комбат. Собрал командиров. Я в их число не входил, потому решил реализовать «данные разведки» Мельника. Под шумок неразберихи мы умыкнули у станционных работников несколько кувалд, десяток ломов и два с лишком десятка лопат, правда, совковых, а нам больше нужны штыковые. И это сгодиться. А у временного «склада» под открытым воздухом «увели» несколько зелёных деревянных ящиков. Мельник клялся, что это боеприпасы. Вскрыть и посмотреть так и не успели – пришёл ротный.

– Грузимся обратно, – махнул он рукой.

– Афигеть! Чё за дурдом! – я расстроился.

– Комбат договорился с комендантом, поездом нас подбросят поближе к передовой. Но, там не будет возможности сгрузить технику и обоз. Они двинуться своим ходом, а мы – с комфортом.

– А, так это же совсем другое дело! Под налёт бы не попасть – зенитки-то сгрузили.

– То-то и оно. Рискнём. Там немец прорвался опять. Нами затыкают.

– Для того нас и создали. Ребята, вертай всё взад! Верхом на паровозе до немца поедем! Живее, живее! Пока они путь не разбомбили. Кто будет сейчас канитель тянуть – пешком пойдёт!

Сказано – сделано. Разместились с комфортом – в нашем распоряжении оказался весь состав. Его не стали расформировывать, чтобы время не терять, да и пути забиты – не до манёвров. Только пристыковали сзади ещё один паровоз – он состав обратно потащит.

Хорошо Мельник напомнил о жрачке, я же чуть не забыл о сухпаях – хорош старшина! Так и поехали. В пути каждому втолковал порядок «спешивания», держались ближе к дверям, их не закрывали. Пулемёты разместили на платформах, там же – часть людей и грузов, чтобы при налёте быстро покинуть состав.

С тревогой смотрели на заходящее солнце – оттуда ждали налёта. Но налёт произошёл с востока, видимо возвращающиеся «лапотники» (так вот вы какие, сирена и правда пробирает до печёнки) решили обстрелять нас. Машинисты загудели, поддали «газу», состав окутался дымом и паром. Сделав по два захода, обстреляв нас из пулеметов, эти два «лапотника» отвалили и улетели на заходящее солнце. Может боезапас кончался, может решили не связываться – мы, с перепугу, палили в них из всего, что было. Тут сыграла роль скорость состава – ехали бы медленно – народ попрыгал бы, да попрятался. А тут не спрыгнешь. Один стрельнул, за ним – остальные.

Налёт прошёл без потерь – все живы и целы. Только глаза лихорадочно блестят, смеются часто, возбужденно пересказывают друг другу свои впечатления.

Состав замедлил ход, начал притормаживать.

– Приготовиться к высадке!

Полустанок. Выходная стрелка разбомблена. Никто не чинит. Будка осмотрщика стоит с открытой дверью. Остановились.

– Пошёл! Пошёл! Ты чего мечешься? Бери ящик, становись в очередь. Сгружаем всё, потом сами. Давай, давай, пошевеливаемся! Кто отстанет – пёхом догонять будет!

А ротный, вот жучара! Ослушался команды Ё-комбата, ротный обоз не сгрузил (погрузил обратно). Теперь Тарасенко организовывал разгрузку телег и лошадей. Я повёл своих помогать. После разгрузки командиры подразделений оббежали все вагоны и платформы, проверяя. И я тоже проверил два вагона и три платформы, за которые был старшим. Спрыгивали уже на ходу. Догнали своих, уже выстроившихся на дороге в походную колонну.

– Нале – во! Шаго-ом а-арш!

Почапали. Моя рота – первая. Поэтому, я – впереди колонны. Передо мной – только боевое охранение, обогнавшее колонну на километр. Степанов где-то вдоль строя бегает. Рядом ехали на конях Ё-комбат и начштаба (своих коней тоже на станции не оставили), что напряжённо высматривали в карте, в полголоса переговаривались. Как я не прислушивался, разобрать не мог.

А с запада гулко бухало, как далёкая гроза. Вот какая ты – канонада!

– Кузьмин, – раздался неожиданно надо мной голос комбата.

– Я, товарищ майор!

– Запевай! Нам ещё километров семь шлёпать до штаба дивизии. Так что мы в глубоком тылу, можно и спеть. А под песню и идти легче.

– Нам песня строить и жить помогает, – кивнул я. Вот, вроде насчёт песни подъехал, а сам моё любопытство удовлетворил. Наверно, заметил наши напряженные шеи и свёрнутые в локаторы уши.

 
Третьи сутки в пути
Ветер, камни, дожди,
Всё вперёд и вперёд
Рота прёт наша, прёт.
Третьи сутки в пути
Слышь, браток, не грусти!
Ведь приказ, есть приказ,
Знает каждый из нас
Напишите письмецо
Нет его дороже для бойцов,
Напишите пару слов
Вы, девчата, для своих пацанов.
И на закате вперёд
Уходит рота солдат,
Уходит, чтоб победить
И чтобы не умирать.
Ты дай им там прикурить,
Товарищ старший сержант,
Я верю в душу твою,
Солдат, солдат, солдат.
Третьи сутки в пути,
Ветер, камни, дожди.
На рассвете нам в бой.
День начнётся стрельбой.
Третьи сутки в пути.
Кто бы знал, что нас ждёт
Третьи сутки в пути
И рассвет настаёт
Напишите письмецо
Как живёт там наш родимый дом,
Из далёка – далека
Принесут его мне облака.
И на закате вперёд
Уходит рота солдат.
Уходит, чтоб победить
И чтобы не умирать
Ты дай им там прикурить,
Товарищ старший сержант,
Я верю в душу твою
Солдат, солдат, солдат.
Падала земля, с неба падала земля!
Разрывая крик в небе: «Падла ты война!»
Плавилась броня, захлебнулся автомат,
Заглянул в глаза ты смерти, гвардии сержант!
И на закате вперёд
Уходит рота солдат,
Уходит, чтоб победить
И чтобы не умирать.
Ты дай им там прикурить,
Товарищ старший сержант,
Я верю в душу твою
Солдат, солдат, солдат!
 

– Кузьмин! Вот вечно ты! Какой солдат? Нет сейчас солдат, а бойцы.

– А что они от этого солдатами быть перестали?

– А, с тобой спорить! Давай другую.

– «Комбат» – пойдёт.

– Ё-комбат? Не пойдёт.

– Ладно, другую. Тёзка мой пел. Ребята, «Пятно крови»!

Эту песню рота знала неплохо, поэтому хором запели, отрывисто, в такт шагам:

 
Тёплое место, но на улице ждут
Отпечатков наших ног.
Звёздная пыль на сапогах
Мягкое кресло, клетчатый плед,
Не дожатый вовремя окурок
Солнечный день в ослепительных снах!
Пятно крови на рукаве,
Мой порядковый номер слева в строю,
Пожелай мне удачи в бою,
Пожелай мне, не остаться в этой траве
Не остаться в этой траве,
Пожелай мне удачи,
Пожелай мне удачи!
И есть чем платить, но я не хочу
Победы любой ценой
Я не хочу никому ставить ногу на грудь
Я хотел бы остаться с тобой,
Просто остаться с тобой,
Но высокая в небе звезда зовет меня в путь.
Пятно крови на рукаве
Мой порядковый номер слева в строю…
 

Я не ожидал, что песни Цоя понравятся ребятам. Всё-таки, это песни «погубленного» поколения 80-х. Того поколения, что хотело взять страну в свои руки («Дальше действовать будем мы!»). И, кто знает, если бы они дорвались до рычагов, может будущее книг Стругацких стало бы реальностью. Но, их горячие сердца и головы были отравлены мнемо-вирусом «алчность». Они перебили друг друга на разборках за «виртуальные» рычаги управления, но, оказалось, не страной, а палаток и рынков. Их энергия была направлена не на созидание, а «канализирована» на достижение миражей, направлена друг на друга. Они заполнили кладбища, психлечебницы, наркодиспансеры, подвалы и подворотни. А страной остались править «мумии» маразматиков и их внуки-мажёры, обожравшиеся, полностью оторванные от реальности, живущие только в своём «элитном» мирке грёз, искренне ненавидевшие мою Родину, влюблённые в «мираж» Запада. А когда «мумии» своим ходом покинули этот мир, они сдали страну по цене вторсырья и мусора.

Для этого строя больше подошёл бы Высоцкий, но я его не знал. Не понимал и не любил. Может, потому что знал только такие песни, как «где деньги, Зин?»

И что им петь ещё? «Муси-пуси»? Я их там не понимал, а здесь тем более. Только, что нашего воронежского «Цоя», т. е. Хоя?

Пока я размышлял, строй и «Звезду по имени Солнце» спел. Опять я затянул:

 
Это наша работа – в руках держать автомат
Слышать крики кого-то, щупать чеку гранат,
Идти на прорыв, когда нужно,
С криком: «Ура!», впереди
Падать убитым в лужу,
Кому-то дальше идти.
Мы – ангелы смерти, а это значит,
Что в гибель не верим, а верим в удачу
Когда артиллерия сыплет «град»
Души русских солдат покидают ад.
Взрывает и калечит, но не сломит дух
И с этой тварью, при встрече,
Ты пообщаешься вслух.
Устала: «Отбой, рота!», проходят впустую года,
Но, это наша работа – здесь идёт война!
Мы – ангелы смерти, а это значит,
Что в гибель не верим, а верим в удачу
Когда артиллерия сыплет «град»
Души русских ребят покидают ад!
А кто погибнет – конечно, его не вернёшь никогда,
Но силы героя, навечно, переходят в тебя.
Душа исчезает из виду, затем обращаются две,
Ты чувствуешь боль и обиду
На этой нелепой войне!
Мы – ангелы смерти, а это значит,
Что в гибель не верим, а верим в удачу
Когда артиллерия сыплет «град»
Души русских солдат покидают ад!
 

Что за…? Чадящий дым лениво поднимался в закатное небо. Прибежали разведчики. Оказалось, мы вышли к шоссе, а на нём – результат бомбёжек. Горели машины, трактора, всюду тела убитых людей, лошадей, коров. Никто их не собирал, толпы унылых, уставших беженцев брели на восток, в нашу сторону даже голов не поворачивали.

Комбат сверился с картой. Приказал идти не по дороге, а вдоль, ближе к лесополосам. С каждой минутой темнело. Канонада стихала. Почапали дальше.

– Смотри внимательно, братцы, – сказал я, – Смотрите – так воюют «просвещённые» европейцы. С бабами и детьми воюют. Безнаказанно с воздуха расстреливают. Смотрите внимательно, запоминайте. И чтобы рука не дрогнула, запомните – немец не человек. Даже не зверь – в звере больше сострадания. Это бесы. Адские отродья. Внимательно смотрите. А дальше мы увидим сожжённые деревни, овраги, полные расстрелянных, будем нюхать копоть живьём сжигаемых детей.

– Да как такое возможно?

– А вот немцев поймаем – спрошу. Я не знаю, как ребёнка можно запереть в сарае и из огнемёта сжечь. А они – знают. В глаза их посмотрю. Яйца рукой откручивать буду – и в глаза буду смотреть. «С этими тварями, при встрече, я пообщаюсь вслух». Так орать заставлю, чтобы души детей с небес услышали, узнали, что отомщены.

– Неужели в них ничего человеческого нет?

– Почему нет? Есть. Страх есть. И много. И я об этом им напомню. Говорил же им их Фридрих Второй: «Никогда, никогда, никогда не воюйте с Россией!» Забыли? Мы напомним.

– А что за Фридрих такой?

– О, это был интересный персонаж. Гениальный полководец, стратег и тактик. Всю Европу поставил на колени и изнасиловал. Бил армии европейских королей как хотел, где хотел и когда хотел. А у самого армия – позорище одно. Бандиты и оборванцы со всей Пруссии. А громил хитростью вчетверо превосходящие откормленные, вышколенные полки. И нарвался на сиволапых солдат Елизаветы, дочери Петра Первого. Командовала она конечно не сама, генералы. А Фридрих генералов купил. Они и бросили армию в болотах. Старше капитана званием никого не осталось. Он так уже делал. С австрийцами. Тогда австрияки сдались полностью. Он их переодел в прусскую форму и за себя воевать заставил.

– А наши?

– А наши утром проснулись – пруссаки есть, а офицеров – нет. Вздохнули облегчённо, перекрестились, выстроились во фронт и целый день отбивали атаки пруссаков. Фридрих сам себя обхитрил – болото, во фланг и тыл не обойти, а спереди наши не даются. Три полка прусских порвали в лоскуты. Фридриху стало жаль своих солдат, приказал из пушек бить. Долбят, долбят, уже и не видно ничего – порох тогда сильно дымил. Хлеще давешнего паровоза. Думает – всё, там и живых нет. Посылает полк – обратно ошмётки. Ещё полк – опять ошмётки. Сам поехал смотреть. А наши – земляных валов наделали – окопы не вырыть – болото, валы эти оседлали, всё трупами осыпано. Смотрит Фридрих, как его пруссаки в атаку идут, радуется – с развернутыми знамёнами, под барабаны, дудки и флейты, ровными рядами. Подошли на мушкетный выстрел, с обоих сторон – залп, ещё залп. И что он видит? На место одного упавшего нашего – тут же ещё один лезет, стреляет. А потом как грянули из пушек в упор картечью, «УРА!» и в штыки. Пруссаки, как зайцы-русаки, бежать. Он наперерез. Солдаты его увидели, остановились, развернулись. Король сам пошел в атаку. Летит на коне, а навстречу – русские. Он – шпагой, шпагой. Прорубается. Вылетел к редуту. На нём – пушка. И один пушкарь. Весь чернищий, в крови с ног до головы, вместо правой руки из плеча обломок кости торчит, но прищурился, одной левой пушку на Фридриха разворачивает. Король прусский в него из пистоля выстрелил, в грудь попал, а пушкарь уже и запал к себе тянет. И тут Фридрих впервые в жизни испугался, с коня грохнулся, картечь коня – в фарш. Поднялся, смотрит – пушкарь лыбиться, на него прёт с саблей. Как он дал дёру. Ну совсем не по-королевски. И штаны обмочил. А за ним – всё его войско. Орёт в припадке: «Пусть сам чёрт воюет с такими солдатами!». Ночью наши ушли. Утром Фридрих объезжал поле битвы. Формально он победил – поле боя осталось за ним. Но, он-то знал лучше. Он нашел тело того пушкаря. Тогда он сказал свою знаменитую фразу: «Русского солдата мало убить. Его надо застрелить, зарубить, проткнуть штыком, а потом ещё и толкнуть, чтобы упал».

– А дальше что?

– А потом Елизавета Петровна Романова поставила над этими чудо-богатырями хитрого дядьку – генерала Салтыкова, по-моему. Вот он и погонял Фридриха, как сидорову козу, по всем европам. Кстати, Суворов, что Александр Васильевич, в ту пору молодым офицером был. Как раз и изучил науку побеждать. Тогда наши Берлин первый раз и взяли. И немцы узнали, что такое казаки на улицах побеждённого города. А в этот раз узнают, что такое русские танки у Бранденбургских ворот. Ещё век потом укать будут, суки. Кто выживет. А тех, что сюда пришли, мы здесь же и заземлим. Они хотели наших земель? Они её получат. Метр на два. И два метра вглубь. Каждый.

– Правильно, старшина! – надо мной вырос комбат на коне, – для этого дела землицы у нас хватит. Закончил политинформацию? Я тебя политруком сделаю – у вас в роте как раз нет. Старшин двое, а политрука ни одного.

– Не имею права. Крещенный я. И в партии не состою.

– Поговори мне ещё! Приказы не обсуждаются. Но, это на будущее. Политрук ты и так фактически. А сейчас – ноги в руки – и вперёд! Там деревня крупная впереди. Возьми людей – понюхай, кто там, наши или эти, что «хуже зверей».

Ого, он получается всё слышал. Но, «приказ есть приказ, знает каждый из нас».

– Мельник, Кадет, Леший со своими, ко мне! Шило! Давай, тоже подтягивайся. Вещмешки и поклажу сдать старшине Тарасенко! С собой только боекомплект. Готовы? Попрыгали! Закрепить, чтобы не гремело. Отряд, слушай мою команду! Егерским маршем, вперёд!

Побежали. Егерский марш – это минуту бегом, минуту – быстрым шагом. Скорость хода возрастает в разы, а пройти так можно многие километры.

– Гребень!

Разбежались в цепочку по полю, как прочёсывая его.

Совсем стемнело. Через полчаса вышли на окраину села. Убедились – наши. Послал «делегата связи» к комбату.

– Шило, со своими – справа, Леший – слева. Обойти село. Невидимками. Оглядеться с западной стороны. И инженерная разведка. Если на ночёвку встанем – надо найти место. Мельник, Кадет – со мной. Я пойду командиров местных поищу.

Нашёл целый штаб дивизии. И «целого» полковника. Подходить не стал – это дело комбата с начальниками общаться. Мельника послал на «добычу». Встретил Ё-комбата, доложил.

– Место для привала нашёл?

– Ага. В том лесочке удобно будет. И дорога к нему идёт. И не занят пока.

– Веди людей туда, Сусанин. Я – в штаб дивизии. Как её номер?

– Почём мне знать. Мы себя не показывали, языка не брали.

– Так свои же.

– Тренировка в условиях, максимально приближенных…

– Понятно. Передай ротным – пусть людей покормят. Может, опять пойдём…

Комбат растворился в темноте.

– Куда идём мы с Пятачком? Большой, большой секрет.

– Что?

– Кадет, ты читал сказки по Винни-Пуха? Это плюшевый медвежёнок. И чего он мне вспомнился?

Я запел:

 
Хорошо живёт на свете Винни-Пух,
Оттого поёт он эти песни вслух.
И не важно, чем он занят,
Если он скучать не станет,
А ведь он скучать не станет,
НИ-КО-Г-ДА! ДА!
Трам-парам-тарам-пам-пам…
 

Едва расположились, разожгли костры в вырытых ямах, пришёл Ё-комбат. Собрал ротных – совещание. Пусть совещаются. А наше дело – вовремя подкрепиться, согласно заветам Винни-Пуха.

– Ребята, особо не растеляшивайтесь. Сейчас посовещаются – дальше пойдём. А нам – впереди, ох, хвостом чую. Кадет, Мельник – найти, в темпе хип-хопа, Тараса, затариться сухпаем нам, группам Лешего и Шила. В том же составе будем. Лешие, крепите прицелы и глушители.

Никто из ребят не спорил. Зашуршали, позвякивая. Я и сам проверил боекомплект. Автомат, шесть запасных магазинов, три РГД-33, две Ф-1, ТТ и запасной магазин к нему, штык СВТ за плечом, лопатка меж лопаток (надо же, туфталогия), бинокль, планшет, кисет с табаком. Всё разложено, закреплено, подогнано.

– Противотанковые брать?

– Ага. И противосамолётные. Мы разведка, боевое охранение. Есть желание – бери, но за потерю подвижности – спрошу.

Подошёл Степанов.

– Готов уже?

– Перекурить осталось на дорожку.

– Вот и закуривай. А я тебе пока задачу поставлю. Дивизии этой мы приданы в оперативное подчинение. Они размочалены основательно. Немец их прижал к реке и накостылял, пока переправлялись. И это только передовые части гансов. Тут есть лакомое место – железнодорожные и автодороги сходятся у переправ. Враг на плечах отступающих войск захватил мосты. Отбили, но удержать не смогли. Взорвали. Автомобильный мост был деревянный – выгорел, а вот у железнодорожного обрушилась только одна секция. За ночь немцы мост восстановили, утром ударили и взяли деревню с полустанком. Весь день полком атаковали, не отбили. Нас посылают. Ё-комбат решил в лоб не лезть, а обойти полустанок по… вот этой, смотри, лесной дороге. А утром полк опять атакует в лоб, а мы ударим с тыла, а потом уничтожим плацдарм.

– Разумно. Только, я думаю, бить надо сразу по мостам, а против деревни оставить пулемётный заслон. Немец как услышит бой в тылу, неуютно себя почувствует. От мостов его отрежем, а там и удавим со всех сторон.

– Нормальный ход. Если их там немного. А если много – нас удавят с двух сторон.

– Тоже верно. А сколько их там?

– Говорят – полк мотопехоты с танками. Но, ты знаешь – у страха глаза велики. «Их было семеро и оба в валенках». Так комбат и сказал. Вот, тебе и предоставлена честь – скакать впереди всех и пощупать немца за нежные места – первому.

– Польщён. Оказали мне медвежью услугу. А что разведвзвод?

– Медведю и услуги медвежьи. Разведвзвод обеспечивает боевое охранение. Когда выступаете?

– Сейчас Кадет и Мельник сухпай принесут и выходим.

– Давай, Витя, удачи.

– Давай, Саня, она нам понадобиться.

– А, самое главное чуть не забыл. Сейчас проводник подойдёт. Из разведбата дивизии. А по пути вас встретит разведвзвод одного из батальонов.

– Вот, уже лучше. Заблудиться, ладно, не заблудимся, а вот свои обстреляют – будет обидно.

– Кто капитан Степанов?

– Я – Степанов. Ты – наш Сусанин?

– Лейтенант Морозов, разведбат.

– Вот, Кузьмин, оцени момент – старшина, а будешь командовать тремя лейтенантами.

– Шило – старлей.

– Знакомьтесь, лейтенант, это старшина Кузьмин Виктор Иванович, командир вашей группы.

– Лейтенант Морозов Афанасий Ефремович.

– Рад знакомству, Афанасий. Пойдемте, группа готова, вас ждали. Не будем терять времени, по дороге обсудим дела наши скорбные. Семёнов! Поднимай людей.

Пошли. Километра три шли плотной группой по дороге, потом – дозором. Старший лейтенант Семёнов, он же Шило, со своими автоматчиками в костюмах «леший» – впереди, потом я с Морозовым, Мельником и Кадетом, сзади и флангов прикрывали снайпера Лешего. А вот что поведал наш проводник:

– Их там не так, чтобы и много. Нас мало. При переправе потеряли всё тяжелое вооружение. В артдивизионе одно орудие осталось. И три снаряда. Станковых пулемётов считай и нет. Вчера полустанок атаковали двумя батальонами. Без поддержки. В сумме – человек триста. Было. До атаки. Нарвались. Пулемёты, миномёты. Кровью умылись и отошли.

– Сколько могло за это время подойти им подкреплений?

– Днём особо крупных подкреплений не видели. Машины туда – сюда ездили.

– Значит, мост уже проходим для техники? Получается, что их может быть сколько угодно. За ночь они могли и пару танковых батальонов перекинуть, не говоря уже о пехоте. А наши пушки отстали.

– А у вас и орудия есть?

– Будут. Подойдут.

– А что вы за часть такая? И форма у вас странная. И пушки.

– Отдельный истребительно-противотанковый батальон НКВД. Говорит о чём-нибудь?

– Да уж. Чекисты.

– Не обязательно. Я вообще в органах не состою и не состоял. А комбат – пограничник. НКВД занималось формированием, оснащением, ну и курирует. Хотя, большинство личного состава как раз к НКВД имеют прямое отношение.

– Целый батальон особистов.

– Можно и так сказать. Не любишь ты особистов, как я погляжу. Ну, это твоё дело. Люди все разные, а работа у особистов особая – всех подозревать. Это, знаешь ли, на характере сказывается. И частенько не в лучшую сторону. А недругов у нашего народа хватает. И в наших рядах тоже. Кто-то умышленно гадит, в открытую или втихую, подленько, а кто и по недоумию. А кто и ошибается. Бывает же, что человек ошибается. Устал, например, не спал пару суток. А цена ошибки на войне – жизни. Когда одна – самого незадачника, а когда – сотни и тысячи. Вот возьмем пример одного маршала. Тухачевский фамилия его была. Я не знаю причин его ошибок – умысел или наоборот, недомыслие. Его, вроде, в связи с немцами уличили. Но, с другой стороны, сами немцы его называли «кремлёвским мечтателем», считай – недоумком. Главное, что он заказал промышленности двадцать тысяч танков. Все с противопульной бронёй. Самовары. И ни одного эвакуатора, ни одной подвижной реммастерской, нет кранов, способных идти с танками одной дорогой и скоростью и оперативно поменять башню или двигатель. И главное – нет радиосвязи, заправщиков, подвоза боеприпасов, бронетранспортёров для мотопехоты, тягачей для пушек. Все эти танки стали не инструментом победы, а обузой для наших генералов и трофеями для генералов врага. Они сотнями захватывали неповреждённые танки, у которых просто кончилось топливо, а заправить было нечем. А тысячи прекрасных орудий, гаубиц, что нечем было перевезти? Вот – цена ошибки. Народ десятилетие горбатился на воплощение мечтаний одного дурака. Нужны были не десять тысяч лёгких танков, а десять тысяч тягачей для гаубиц. Рассекретили этого «говоруна», расстреляли, делом занялись. Но… А если бы его до сих пор не выявили бы? Хоть четыре года, но было у наших конструкторов.

– Вить, не шуми.

– Извини, Шило. Увлёкся.

– Переходим в «молчание». Рассыпались. Далеко до твоих разведчиков, лейтенант?

– С километр ещё.

– Кто первым их увидит, от меня получит вознаграждение.

Дальше шли молча. Заморосил дождь. Не сильный, но холодный. Обычный октябрьский дождик, что может моросить сутками. Плащ-палатки мы не взяли – шуршат. А «леший» сразу промок, потяжелел. Все разведчики стали похожи на мокрых куриц. Стало ещё темнее. Стали держаться более плотно, чтобы не потеряться.

Идущий впереди Шило вскинул руку. Все замерли. Шило опустил руку на уровень плеча, вытянув в сторону. Все разбежались по укрытиям. Я сел за дерево, вытащил свою заточенную сапёрную лопатку.

– Стой, кто идёт?! – Раздался с земли тихий голос.

– Филин, – ответил Морозов.

– Плохое мясо.

– Лучше, чем никакого.

– Афанасий, ты?

– Я, Петро, выходи. Не дёргайся – чекисты народ нервный.

Вышел один. В мокрой плащ-палатке он выглядел двигающимся мокрым камнем.

– Ещё один, – шепнул Шило.

– Он мой человек.

Мы, с Морозовым, вышли навстречу. Поручкались, я представился, он представился сержантом Шоловым Петром, командир разведвзвода первого батальона. А весь его взвод стоял у дерева в лице одного бойца. Они с интересом нас разглядывали. Ребята Шила и Лешего обошли нас – охраняют периметр.

– Что там немец?

– Тихо сидят, как мыши. Тоже дождь не любят.