Текст книги "Колыбель богов"

Автор книги: Виталий Гладкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 9
УТРО В ЛАБИРИНТЕ

Свежий утренний воздух мощным потоком вливался через распахнутые настежь двери веранды в опочивальню миноса, верховного правителя Крита, Стронгили и многих других островов Эгеиды, а также, благодаря мощному военному флоту, повелителя всего Эгейского моря. Огромное ложе миноса, на которое можно уложить четверых, было подобно чистейшей морской пене, из которой родилась богиня Апиро[75]75
  Апиро – Афродита; крито-микенская Афродита старше Зевса и принадлежит к первичным хтоническим (то есть земным) божествам догреческого периода. Появлялась в сопровождении диких зверей: львов, волков, медведей и змей – властительниц подземного царства.


[Закрыть]. На белоснежном покрывале из плотного, но очень мягкого виссона раскинулся во сне могучий зрелый муж.

Миноса звали Аройо. Когда пришло его время занять престол, он решил не уподобляться Перито, правителю Стронгили, и своё тронное имя не стал выбирать лично, а предоставил это важное дело Высшему Совету жриц и старейшин, чем, несомненно, сильно их ублажил. В отличие от своего воинственного отца, Аройо в первую голову был искусным дипломатом, а уже потом воином. Собственно говоря, миносу и не нужно было усиленно бряцать оружием, наводя страх на Эгеиду; всё это сделали за него дед и отец. И ему оставалось лишь поддерживать высокий статус Коносо как столицы мощного государства и статус мудрого правителя, к которому на поклон приезжали многие иноземные послы самых разных племён и народов, населявших не только Эгеиду, но и берега всего Зелёного моря.

Аройо, как и большинство придворных и кибернетосов, принадлежал к Высшим, которые вели свой род от древнего народа, захватившего в незапамятные времена малонаселённый Крит, отвоевав его у проживавших там кретов. А тем, в свою очередь, остров оставили Первые – полубоги. Немногочисленные поселения кретов ещё сохранились в отдалённых горных районах острова.

Они сильно отличались не только от Высших, но и от остальных кефтиу, – и вера у них была другая, и ростом они не вышли, и статью, а их внешний облик: иссиня-чёрные волосы, тёмное лицо, большая круглая голова, сильные запястья и лодыжки – напоминал жителей Айгюптоса. Они были настолько бедны, что их даже не облагали обязательными податями, которые платило всё население Крита. Кретов не допускали до управления государством, они не участвовали в торговле, не занимались ремесленничеством, лишь ковырялись на своих скудных огородиках (что можно вырастить на сплошных камнях?), а также собирали орехи, дикие ягоды и охотились. В этом вопросе им нужно отдать должное – охотниками они были превосходными. Когда минос устраивал большие ловы, то в качестве проводников и загонщиков дичи выступали креты. У них были удивительные собаки; казалось, что они понимают человеческую речь. (Правда, только ту, на которой разговаривали их хозяева; а она очень отличалась от языка кефтиу). У правителя Крита был пёс кретов, которого он назвал Лелап – по имени пса первого Миноса. Этот пёс был наделён божественным даром – вся дичь, которую он преследовал на охоте, становилась его добычей; ускользнуть от него не могло ни одно животное.

Именно таким был и пёс кретов. Его подарили миносу уже обученным, и Лелап долго привыкал к звукам незнакомой речи. Зато потом не было у правителя острова более верного друга. А что касается охотничьих подвигов Лелапа, то о них придворные сказители и стихотворцы сочиняли легенды.

Когда наступали зимние месяцы, Коносо напоминал муравейник, так много было на его улицах разнообразных повозок и осликов с грузом на спине. В хранилища дворца везли ячмень, пшеницу, солёные оливки, миндаль, сушёные смоквы, шафран, репу, хрен, корневища белой свёклы, особые сорта винограда, которые могли долго храниться в прохладном помещении, орехи, мёд, разные вина (молодые и выдержанные)...

Мясо на столах придворных было почти такой же редкостью, как и в хозяйствах жителей острова, не принадлежавших к Высшим; простолюдины в основном питались рыбой и моллюсками. Тем не менее пошлина с земледельцев предусматривала кроме сдачи определённого количества шерсти и льна ещё и некое количество животных – свиней, овец и одомашненных коз. Вся эта живность поступала в хозяйство жреца-управителя и содержалась в загонах на горном плато – поближе к источнику корма.

Аройо разбудил верный пёс. Лелап запрыгнул на постель и с нежностью начал облизывать лицо сонного хозяина. Это был у него своеобразный ритуал. Пса приучили будить правителя острова до восхода солнца – чтобы минос мог приветствовать Адиунского быка и вознести ему молитву как подателю всего сущего на земле. Никто иной не мог войти в опочивальню миноса, когда он находился в своей постели, – даже его супруга – потому что это место считалось священным, а сам Аройо был главным жрецом бога-быка, сотрясателя вселенной.

– Уйди, надоедливая псина! – Аройо столкнул Лелапа с постели и опять погрузился в сон.

Огромный пёс уселся рядом с ложем хозяина и несколько раз обиженно тявкнул – тонким голоском, как щенок, хотя лай у него был басовитый. Да и вид Лелапа впечатлял: окрас у него был золотистый, на лбу белая отметина, ноги в белых чулках, по хребту шла коричневая полоса, короткие острые уши стояли торчком, а широкая пасть с большими клыками устрашала.

Голос пса всё-таки проник в сонное сознание повелителя Крита, и он открыл глаза. С потолка на него глянула нарисованная искусным мастером голова белого быка в окружении созвездий, изображавших разных животных и чудищ. Собственно говоря, это был даже не бык, а сам Дивей в его образе, который считался отцом первого Миноса. Глаза быка, казалось, следили за каждым движением Аройо, что иногда его раздражало. Он даже хотел распорядиться, чтобы мастер Кбид-кариец, о котором шла большая слава, нарисовал на потолке другую фреску, что-нибудь из морской жизни: корабли, рыбки, водоросли, а лучше легендарных морских страшилищ – хотя бы сирен, у которых прекрасная женская голова, а тело и ноги – птичьи. Своим чарующим пением сирены завлекали мореплавателей на свой волшебный остров, где разрывали на куски и пожирали.

Минос был уверен, что лишь один их вид отпугнёт от опочивальни злых демонов, которые нередко приносили ему, несмотря на священного охранителя в виде белого быка, кошмарные сны. Аройо часто виделось во сне, как из страшной чёрной тучи на остров обрушивается огненный дождь, а затем приходит огромная волна, которая сметает всё на своём пути. Но поменять быка на сирен было святотатством; можно только представить, что потом говорили бы жрецы на Большом Совете. Выслушивать их упрёки у миноса не было никакого желания.

Это только для народа его персона была божественна до такой степени, что лицезреть её не мог никто. У жрецов и придворных имелось своё мнение на сей счёт, и Аройо нередко приходилось сдерживать ярость, чтобы не отправить какого-нибудь наглеца из Высших на жертвенник в единственном на всём острове храме – святилище богини Эрину[76]76
  Эрину критская богиня, наказывающая за предательство и святотатство; кроме того, ей приносили человеческие жертвы во время войны, чтобы она даровала победу над врагами. В какой-то мере соответствует богине мести Эринии из мифологии древних греков.


[Закрыть], состоящем из четырёх залов, которое располагалось неподалёку от Коносо. Только там проходили священные обряды, связанные с человеческими жертвами. Конечно, на жертвенном камне в основном оказывались пленники и рабы, но иногда и свободные жители Крита попадали туда по той или иной причине. Это страшное святилище простой люд обходил стороной, и его жрецы довольствовались лишь подачками со стола самого правителя. Обычай человеческих жертвоприношений существовал на острове с незапамятных времён, даже до того, как там появились креты, у первобытных дикарей. Они не стали ломать традицию, а Минос – тем более. Тогда шла борьба за власть над островом, и древний обычай пришёлся очень кстати.

Правитель острова решительно поднялся, приласкал пса, тем самым вызвав у него порыв неистовой любви, – Лелап опять начал облизывать лицо Аройо своим большим красным языком, встав на задние лапы, – и подошёл к большому ларцу из ароматического дерева, который был украшен головками золотых гвоздей, серебряной оковкой и перламутром. Открыв его, минос достал из ларца невероятной красоты золотую корону, украшенную драгоценными каменьями и с двумя бычьими рогами по бокам, которую венчал великолепный плюмаж из хвоста какой-то диковинной птицы, водрузил её на голову, и вышел на веранду. Адиунский бык уже показал на востоке краешек своего огненного лика, и повелитель Крита, воздев руки к небу, поторопился поприветствовать отца всего сущего.

А затем, плотно сдвинув ноги, он опустил руки, согнул их в локтях, прижал к груди и, неотрывно следя за нарождающимся светилом, начал творить молитву:

– О могучий Адиунский бык! Я приветствую твоё божественное появление! Приди к нашим коровам и оплодотвори их. Вдохни жизнь в наши поля, сады, огороды и виноградники, чтобы плоды их были изобильными. Пригони к нашим берегам рыбьи косяки и наполни ими сети рыбаков. Утихомирь ураганные ветры, которые ломают мачты наших кораблей и топят их в море. Успокой, ублажи своего брата-быка, Колебателя Земли, чтобы он не разрушал наши дома и не губил людей...

Аройо был высок, широкоплеч и мускулист. Из одежды на нём была только голубая набедренная повязка, вышитая золотыми нитями. Его длинные русые волосы ниспадали ниже плеч; во время торжественных церемоний их заплетали. Глаза цвета морской волны следили за восхождением Адиунского быка, почти не мигая.

Минос молился долго – пока солнце не поднялось над горизонтом. Затем он возвратился в опочивальню, вернул корону на место, совершил омовение в большой серебряной чаше, украшенной нефритом, надел лёгкий плащ из белой шерсти, сотканной в Димашку, и первым делом поднялся на крышу дворца. Там жрецы посменно наблюдали за звёздным небом и движением солнца, используя для этого огромные каменные рога, установленные по всей крыше, и разные хитрые приспособления, изготовленные их собратьями из Айгюптоса, которые были весьма искушены в небесной науке.

Кроме того, у жрецов всегда имелся набор свежих глиняных табличек, на которых они чертили письмена, чтобы не забыть свои выводы и умозаключения, когда придёт время рассказать повелителю, какую ждать погоду в тот или иной период, какие дни благоприятствуют его священной особе, а каких нужно избегать, и ещё много чего...

– Госпожа, повелитель уже поднялся...

Тихий шёпот над ухом вплёлся в сон правительницы Крита, и шум волн, которые накатывались на берег, стал громче. Море блистало невыносимо яркой бирюзой, на горизонте виднелся белый парус, который стремительно приближался к берегу. Он постепенно становился виден во всех подробностях... только трудно было разглядеть, что на нём нарисовано... ближе, ещё ближе... и вдруг под парусом появился невиданный корабль с двумя рядами гребцов. Флейтист задавал темп гребцам, а на носу... кто же стоит на носу? Огромный мужчина с красной кожей... в рогатом шлеме... Нет, на голове у него не шлем, это и впрямь огромные острые рога! О боги – это Минотавр! Нет, нет!..

Правительница вскрикнула, служанка, юная придворная дама в испуге отшатнулась – и сон исчез, растворился в небесной сини, которая вливалась в опочивальню через световой колодец вместе с прохладным утренним воздухом, напоенным ароматом цветов и трав.

– Что случилось?! – спросила служанка.

– Ах, благодарю тебя, милая Горго! – с чувством ответила супруга миноса. – Ты спасла меня. Мне приснился страшный сон!

– Минотавр?.. – догадалась придворная дама.

– Он... К чему бы это?

– Госпожа, Минотавр тебе снится весь последний месяц. И в этом нет никакой ужасной тайны. Просто скоро праздник, начнутся торжества, различные состязания, а вместе с ними и обязательные священные игры с быком. Ты постоянно думаешь о том, как обустроить всё наилучшим образом, ведь на тебе как на хозяйке Лабиринта лежит большая ответственность, потому что на праздник приедут чужеземные гости, послы других государств Зелёного моря, правители островов, земель и городов Эгеиды, подвластных Криту... А явление Минотавра во сне – это добрый знак. Значит, он будет незримо присутствовать на торжествах, ведь они не простые – не каждый год происходит «рождение» миноса, – разъяснила Горго.

– Ты уверена, что всё это проделки бога сновидений?

– Абсолютно! – твёрдо ответила Горго. – Я справлялась у отца, и он растолковал мне твои сны именно так, как я сказала.

– Ну, если это правда...

Всё ещё во власти сомнений, правительница встала с постели, произнесла короткую молитву и отправилась в личную комнату для омовений, где находилась большая глиняная ванна с золотым обрамлением поверху, богато расписанная лучшими мастерами Коносо (глина была не простой, её добывали на одном из островов Эгеиды; благодаря специальным добавкам глиняные изделия из неё обладали большой прочностью и долговечностью), чтобы освежиться перед завтраком. В конечном итоге она решила, что девушке всё же можно верить – ведь её отец был знаменитым жрецом-звездочётом – и повеселела.

Ванну слуги уже приготовили – вода нагрета в меру, цветочные лепестки, плавающие по её поверхности, источали приятный аромат, а на мраморной тумбе (можно рукой достать), стоял серебряный ларчик с чрезвычайно дорогой пастой, которая превосходно мылилась и отменно снимала любые загрязнения. Она была похожа на первое молоко, которое даёт коза после рождения козлёнка, – полужидкая, вязкая, обладающая приятным запахом и розовым (иногда зеленоватым) цветом. Её привозили финикийцы, в небольших количествах, так как покупать эту мыльную пасту могли только люди состоятельные, в основном Высшие.

Кибернетосы, которые торговали с финикийцами, сумели выпытать (правда, не до конца), как готовится мыльная паста, но правительница не очень верила их рассказам. Как можно из вонючего козьего жира и чёрной буковой золы приготовить столь превосходную розовую пасту, которая пахла чем угодно, любыми приятными цветочными и иными ароматами, но только не козой? Даже фараоны и сановники Айгюптоса моются пастой из благородного воска священных пчёл, однако она, хоть и дешевле, но куда хуже финикийской.

Мыльная паста была настолько дорога, – даже египетская – что стирать бельё с её помощью считалось непозволительной роскошью даже для весьма состоятельных людей. Стирка считалась весьма трудным делом, и на Крите ею занимались мужчины-рабы, а бельём и одеждой миноса и его супруги занимались специально назначенные придворные.

Бельё стирали в специальных каменных ямах, наполненных водой, а мыльную пасту заменяла особая очистительная глина и разные растения. Затем бельё из некрашеного льна расстилали на морском берегу и волны прополаскивали его до снежной белизны. Стирка считалась большим искусством. Не говоря уже о глажке. Для этой цели служили нагретые плоские камни большого веса.

Правительница при помощи Горго с наслаждением погрузилась в воду, которая пузырилась, будто перебродившее вино, и приятно щекотала кожу. Её доставляли во дворец из горного источника и нагревали в медных котлах. По этой причине в ванной комнате не было водопровода, только слив. Горную воду из-за её странного вкуса нельзя было пить, зато для ванн она подходила как нельзя лучше. После водных процедур правительница чувствовала себя значительно бодрее; ей казалось, что кровь в её жилах не бежит, а бурлит. Вода, которая была солоноватой на вкус и «кусала» язык, когда её пытались пить, поднимала настроение и снимала усталость.

Лицо Горго было непроницаемым; придворные должны уметь скрывать свои мысли и чувства. Но на душе у неё было тревожно – она не сказала правды своей повелительнице, чтобы не портить ей настроение перед праздничными торжествами. И только потому, что отец-звездочёт строго-настрого приказал ей этого не делать. А слово отца для детей было законом. На самом деле звёзды показывали, что Крит ждут тяжёлые, даже страшные времена, притом в недалёком будущем. Как это будет выглядеть, боги, держащие на своих плечах бесстрастный небосвод, конечно же, не уточнили, они лишь «написали» звёздными письменами грозное предостережение.

Сны главной жрицы Крита, которой являлась Аэдона (так звали правительницу), – вдобавок к высокому сану супруги миноса – были вещими. В этом у жреца-звездочёта не было никаких сомнений. Многие часы, проведённые Аэдоной в молитвах возле жертвенника, находившегося рядом с её покоями, где в бронзовых сапиде – курильницах – тлели ароматические травы, дым которых позволял отрешиться от всего земного, не проходили даром. Её сновидения вполне можно было считать пророческими.

Ванная была отделана красивой голубоватой плиткой, а поверху шёл красный с позолотой фриз, изображающий катящиеся морские волны. Аэдона с благодарностью подумала о неведомом мастере, который сообразил, как устроить во дворце ванные комнаты, бассейны для омовений, водопровод и слив нечистот в долину реки Кайрато. Его талант значительно облегчил жизнь в Лабиринте, сделал её приятной и беззаботной.

В этот самый час её младшая дочь, красавица Ианфа, испытывала несколько иные чувства. Она кормила священных змей. Это было её первейшей обязанностью, поэтому Ианфа блюла свою девственность. Змеи подпускали к себе только чистых, нетронутых девушек из семьи миноса. Ианфу лишь недавно посвятили в жреческий сан. Общаясь со змеями, она надевала не свой обычный яркий и красочный наряд, а длинную полупрозрачную одежду, сотканную из золотистых нитей раковин-жемчужниц, которая подчёркивала её невинность.

Ианфа боялась змей. Этот первобытный страх не могли подавить даже долгие беседы со жрецом, в ведении которого находились ползучие гады. А уж он был большим мастером внушений. Ианфе надо было всего лишь расставить глиняные плошки в нужных местах и напоить змей молоком. Это было очень важное для Крита действо. Если змеи не появятся из своих убежищ или не попьют молока, то такое поведение ползучих гадов считалось дурным предзнаменованием. Значит, в скором времени следует опасаться стихийного бедствия, устроенного подземным Огненным Быком, – сильного землетрясения, которые уже не раз случались на Крите, разрушая дворцы и дома. Змеи чувствовали предстоящую катастрофу и прятались в какие-то потаённые места, чтобы их не раздавили подвижки грунта.

Конечно, со временем змеи должны привыкнуть к Ианфе, своей кормилице, чтобы потом в определённые дни она могла спокойно станцевать священный танец, держа их в руках. Девушка думала об этом с невольной дрожью; иногда змеи вели себя очень агрессивно, – уж непонятно, по какой причине, – и кусали жрицу. Такие случаи Ианфе довелось наблюдать, когда она была совсем маленькой. Хорошо, у жрецов имелось противоядие, но после змеиных укусов Повелительница Змей (как теперь именовали младшую дочь миноса) долго болела, а иногда её и вовсе разбивал паралич...

Аэдона вернулась в свои покои в прекрасном расположении духа. Она была отлично сложена, как и все Высшие, несмотря на то что уже родила троих детей. Частые пешие прогулки на свежем воздухе, занятие физическими упражнениями (правительница особо почитала стрельбу из лука) и умеренность в еде помогали ей соблюдать хорошую форму. А различные мази и притирания, привезённые купцами из Айгюптоса, и вовсе делали её юной и привлекательной, особенно с определённого расстояния, с которого позволялось лицезреть главную жрицу жителям Крита.

Пол в покоях владычицы был выложен чудесной мозаикой, представляющей собой искусно переплетённые геометрические орнаменты. А над дверными проёмами, занавешенными шторами из тяжёлой плотной ткани с золотым рисунком, которую привезли финикийские торговцы из далёкой заморской страны Ашшуру (одна дверь вела в опочивальню миноса, другая – в ванную, а через третий дверной проём можно было попасть в портик; он всегда открыт, и оттуда из внутреннего дворика – светового колодца – вливался в комнату яркий утренний свет), красуется фреска. На ней изображены резвящиеся в море синие дельфины, маленькие цветные рыбки, морские ежи и звёзды. Воздушные пузырьки, пронизывающие искусно изображённую воду, придают красочной росписи особую живость и правдивость. Потолок, как и в опочивальне миноса, покрывала роспись, изображающая небо, – только дневное: белые тучки на голубом фоне, слегка подсвеченные золотыми солнечными лучами, резвящиеся ласточки, чайки, воробьи, и всю эту живую картину обрамляла позолоченная лента с растительно-цветочным орнаментом.

– Одеваться! – приказала Аэдона.

И Горго занялась своим привычным делом. Её придворная должность так и называлась – «Та, Кто Облачает». Сначала она тщательно причесала повелительницу большим костяным гребнем, а затем начала одевать.

Одежда жены миноса состояла из длинной светло-жёлтой юбки в виде колокола, на которую были нашиты ряды разноцветных оборок. Ткань, из которой её пошили, была заткана золотыми нитями, притом весьма искусно – так, как это умели делать только ткачихи Айгюптоса.

Поверх юбки обычно полагался вышитый передник в виде фартука с закруглёнными внизу краями, но в этот раз Аэдона ограничилась всего лишь высоким голубым корсажем, украшенным драгоценными каменьями; он крепко стягивал талию, имел короткие рукава и оставлял полностью открытой грудь, которая ещё не потеряла ни упругости, ни своих прелестных форм. Обычно в таком виде Аэдона исправляла свои жреческие обязанности, однако пока время для священных обрядов не пришло, и она предпочла лёгкую полупрозрачную накидку из тончайшего виссона, которая в какой-то мере скрывала её прелести. Тем более что после завтрака Аэдоне – правительнице Крита и главной жрице Тейе Матере – предстоял выезд на равнину, где воздух прохладней, чем в Коносо.

Дальнейшие процедуры не представляли особой сложности, и Горго проделала их быстро и чётко. Горго опоясала повелительницу широким поясом из мягкой тёмно-синей узорчатой ткани и завязала впереди замысловатый бант. Затем она достала из ларца тяжёлые золотые браслеты и перстни, которые Аэдона тут же надела на руки, помогла ей прицепить золотые серьги тонкой ажурной работы, на высокую шею повелительницы возложила большое ожерелье из семи рядов драгоценных камней, а затем водрузила ей на голову конусообразную кожаную шапочку – знак её высокого жреческого сана. Головной убор Аэдоны украшало золотое изображение богини Асираи – Матери Богов; сегодня был её день.

Одеяние Горго несколько отличались от наряда Аэдоны, в первую очередь цветом юбки (она тоже была с яркими разноцветными воланами, пришитыми ярусами, только синего цвета, и расшита серебряными нитями) и кофты (её скроили из пурпурной финикийской материи и отделали золотым кантом; она застёгивалась на золотые пуговицы. К спине кофты был пришит огромный бант из розового виссона, обработанного слабым раствором рыбьего клея – чтобы он не терял форму. Кроме того, голова Горго была не покрыта, а то, что она придворная дама и принадлежит к Высшим, подчёркивали матерчатая повязка-венец на лбу, украшенная драгоценными каменьями, и вплетённые в волосы жемчужные нити. Что касается её золотого ожерелья, то оно, конечно же, было гораздо скромнее, нежели у Аэдоны, но за него можно было купить корабль.

Тем временем на дворцовой поварне кипела работа – приближалось время завтрака. Горячий воздух был напоен запахами специй, да так сильно, что главный повар дворца Ментуйи родом из Айгюптоса, бывший раб, а ныне практически вольный человек (если не считать того, что с острова уехать он не мог) даже начал чихать. Уж что-что, а разные приправы любили все жители Крита, а минос и придворные – в особенности. Заморские специи и пряности были дорогими, но они скрашивали жизнь – пресную, размеренную и чересчур спокойную без каких-либо интересных событий и потрясений, в особенности войн. Кто отважится напасть на Крит, если его защищает сильный флот миноса и отважные, хорошо обученные воины, которым нет равных во всей Эгеиде?

Маратуво – укроп, кумин – тмин, коно – ароматный тростник, мита – мята, сасама – сезам, серино – дикий сельдерей, кориандана – зёрнышки кориандра, канако эрутара – сафлор красный и белый (разновидности горького перца) ...Всё это разнообразие вкусов, ароматов и запахов присутствовало на столе миноса. Сезам добавляли в тесто, укроп, тмин, ароматный тростник и кориандр – в соусы, различные виды мяты придавали особый запах блюдам из бобов, перец сообщал остроту слишком пресным напиткам, а что касается вина, то дворцовые гурманы употребляли его только со специями.

А ещё Ментуйи использовал в приготовлении блюд каперсы, кресс-салат, чеснок, плоды можжевельника, майоран, терпентинную смолу фисташкового дерева, тимьян, шалфей, иссоп, шафран, которым подкрашивали яства... Иноземные и местные приправы поставлялись во дворец миноса в больших количествах. В ход шли зёрна, листья растений, их корни, стебли и цветы. Особо в чести был лук. Он давал силу, бодрость и считался символом долголетия; его не только добавляли во все соусы, но и с удовольствием ели сырым. Простолюдины Крита не отказывались и от клубней гиацинта, чей острый вкус не все могли вытерпеть, по крайней мере, Ментуйи в своей стряпне старался их избегать – для утончённого вкуса знати это было бы чересчур.

Ментуйи знал толк в приготовлении блюд; это у него было фамильным. Все его предки служили поварами у правителя Нехеба[77]77
  Нехеб – город в 80 км к югу от Уасета (ныне – Эль Каб).


[Закрыть] – города, где находился большой пруд со священными крокодилами и храм Хатор[78]78
  Хатор – в египетской мифологии богиня неба, любви, женственности, красоты; плодородия, веселья и танцев.


[Закрыть] со жреческой школой. В ней учился и Ментуйи. Только в этой школе обучали поварскому искусству, которое особо чтили фараоны Чёрной Земли. Всякий уважающий себя повар должен был иметь жреческое звание, иначе во дворцы сановников дорога ему будет закрыта.

Обычно минос и его супруга трапезничали не вместе, потому что Аройо постоянно куда-то торопился; у него всегда находились какие-то неотложные дела. Что касается Аэдоны, то ей была присуща неторопливая обстоятельность. К тому же компанию правительнице всегда составляли придворные дамы близкого круга, с которыми можно было посплетничать, позлословить, услышать от них свежие новости, наконец, обсудить достоинства того или иного мужчины, а уж это ни в коем случае не предназначалось для ушей миноса.

Сегодня Ментуйи приготовил для миноса поджаренную на вертеле баранину, устрицы и сделанный по-особому козий сыр с мёдом. Конечно же, на столе присутствовали и пресные пшеничные лепёшки, а также вино и фрукты. Но утром Аройо предпочитает пить воду, добавляя в неё лишь немного вина. На столе стояло и глиняное блюдо для растёртых в мелкий порошок специй, которое имело восемь отделений; одно из них было предназначено для соли. Правитель любил острую пищу, поэтому с удовольствием посыпал сочную баранину ароматическими приправами и специями.

Он ел торопливо. Ему предстояло много дел: выслушать отчёт жреца-управителя дворцовым хозяйством о приготовлении к празднику своего «рождения», принять прибывших вчера из Айгюптоса послов, направленных фараоном на праздник в знак великого уважения к повелителю Крита, и отобедать вместе с ними, затем свершить несколько необходимых священных ритуалов и под конец дня встретиться с Перито, правителем Стронгили, который приехал на праздник и привёз какие-то срочные новости, судя по всему – плохие.

«А когда он привозил хорошие?!» – в неожиданном раздражении подумал минос. Он недолюбливал Перито. Правитель Стронгили, в отличие от других высокопоставленных подданных Аройо, был чересчур независим и считал себя ровней повелителю Крита – по праву рождения предков, Миноса и Радманта, которые были родными братьями.

Трапезная правителя острова была скромных размеров и не поражала изысканным убранством. Её стены покрывали фрески, изображающие различную снедь, – чтобы вызвать у миноса аппетит. Впрочем, обжорством он не страдал, всегда ел в меру. Только на пирах Аройо позволял себе попробовать десятки вкуснейших блюд. Ментуйи был не только великолепным поваром, но ещё и большим выдумщиком и часто радовал повелителя различными новинками и гастрономическими изысками. Особенно восхваляли его произведения важные иноземные гости, что весьма льстило миносу.

Позавтракав, Аройо начал облачаться для торжественного приёма. Процедура эта была несложной, но всегда его раздражала. Он привык ходить в набедренной повязке, прикрываясь лёгким плащом, когда в воздухе чувствовалась прохлада. Но принимать иноземных послов минос был обязан во всём великолепии правителя сильного государства, мощи которого опасались не только в Эгеиде, но и во всех государствах Зелёного моря.

Помогал ему одеваться юноша из Высших. Это должен был делать жрец, первый помощник миноса, но Аройо не любил чопорных старцев, которые неукоснительно придерживались древних обычаев и порядков, иначе процесс облачения в наряд правителя растянулся бы непозволительно долго. Несмотря на размеренную жизнь без особых волнений и потрясений, у миноса всегда было много разных дел и занятий, и тратить время на тягучую и, по мнению Аройо, бессмысленную церемонию просто глупо. И потом, зачем напяливать на себя тяжёлый златотканый наряд и потеть в нём, если послы всё равно не смогут разглядеть богатую одежду миноса и его лицо в полной мере, так как от нескромных взглядов иноземных гостей он будет закрыт полупрозрачной ширмой из виссона? Ведь божественный вид правителя Крита должен быть недоступен простым смертным. Мало того, и их дыхание не должно осквернять его уста.

Малый тронный зал, где минос обычно принимал послов, сиял чистотой и благоухал цветочными ароматами. Большой тронный зал предназначался для приёма правителей других государств. Он был гораздо просторней и пышней малого, который располагался на втором этаже в западном крыле Лабиринта. Это было скромное по размерам помещение с низким потолком, оштукатуренное золотой пастой и расписанное лучшими мастерами Коносо, среди которых был и Кбид-кариец. Стены зала украшали великолепные фрески, а по обеим сторонам трона и вдоль стен располагались каменные скамьи для знатных придворных и советников. Они были застелены плотной дорогой тканью, затканной золотыми и серебряными нитями.

К Малому тронному залу примыкал бассейн с водой для охлаждения и увлажнения воздуха, углублённый на несколько ступеней. Вход был отделён от передней двумя четырёхугольными каменными столбами. Посередине передней на возвышении стояла массивная порфировая чаша с освящённой водой. Каждый входящий в тронный зал должен был совершить омовение, прежде чем предстать перед владыкой Крита.

Собственно говоря, Малый тронный зал в основном был предназначен для совещаний миноса со своими высшими сановниками. Он представлял собой вытянутое помещение с троном посередине северной стены. Росписи на его стенах поражали своей красотой. Они изображали светлую полосу песка, возле извивающегося ручья, заросшего высокими стеблями лилий. И ручей, и небо на фресках были темно-красными. На песке лежали грифоны, своим пушистым, поднятым в изгибе хвостом, спиной и лапами напоминающие леопарда или льва, только с орлиной головой (орёл был священной птицей бога Дивея), украшенной хохолком и ниспадающими на шею павлиньими перьями. Диковинные звери охраняли восседавшего на троне миноса, зорко следя за происходящим.