Текст книги "Последняя жертва "Магистра""

Автор книги: Виталий Гладкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

13. НЕОЖИДАННОСТЬ

Во время обыска у Ионы Хробака были обнаружены почти все ценности, как ловко позаимствованные Чугуновым из трех квартир. Нашлись и вещи из ларца Ольховской, за исключением тех, которые Басалыго отнесла в скупку. Был здесь и завернутый в тряпицу великолепный перстень с «Магистром».

Мрачный и усталый Семка Заика, со смуглым и рябым от оспин лицом, сидел на стуле у стены, кидая злые взгляды на потерявшего дар речи Хробака. Тот как стал у входа в спальню, так и проторчал там до конца обыска, глядя прямо перед собой. Немного оживился он только тогда, когда сотрудники угрозыска сняли обшивку старого дивана – вытянув шею в их сторону, он дернулся, промычал что-то нечленораздельное и опять застыл в прежней позе.

Семка, посмотрев на диван, даже привстал от неожиданности: оперативники вытаскивали из пыльной утробы ширпотребовского чудища послевоенных пятилеток плотные перевязанные шпагатом пачки сотенных и полусотенных и выкладывали их на стол.

– Д-дела… – не удержался Заика. – Ну-у, ты и жох, Иона… Стоило мне копытить с-себе на н-новый срок, когда т-тут до пенсии хватило бы…

Одна только Басалыго из всей этой компании сохраняла присутствие духа; она причесалась, напудрилась, накрасила губы и теперь сидела с независимым видом, вызывающе постреливая глазами в сторону одного из понятых, рослого мужчины лет тридцати с крепко сбитой спортивной фигурой…

Допросы проводил следователь прокуратуры, молодой парень в очках с очень толстыми линзами. Это оказалось задачей многотрудной: Хробак вообще не отвечал на вопросы – он будто онемел; Басалыго поначалу несла околесицу, хихикала и строила следователю глазки; а Семка хитрил: заикался так, что разобрать его слова было почти невозможно. Но улики были чересчур серьезными, и задержанным все же пришлось в конце концов дать правдивые показания.

Как и предполагали Дубравин с Белейко, тихий и незаметный, но пронырливый, как вьюн, Иона Хробак действительно был долгие годы наводчиком Чугунова. При этом и ему немало перепадало от щедрот удачливого Семки, который в конце допроса опять посетовал на свою судьбу: надо же, денежки Ионы были и впрямь под боком…

Кроме всего прочего, оказалось, что Хробак был посредником между директором магазина готового платья и Басалыго, которая сбывала полученные им дефицитные товары по спекулятивным ценам. Естественно, и Хробак не оставался внакладе от этих операций.

Квартиру Ольховской Чугунов обворовал тоже по указке Ионы Лукича. Из-за нее у них вышел большой скандал: Семка едва не избил его за то, что на этот раз он дал маху – разжиться там было практически нечем, за исключением побрякушек из ларца. А Хробак так и не поверил Заике, что у известной, всеми уважаемой актрисы не оказалось ничего стоящего.

На перстень с "Магистром" они вообще не обратили особого внимания, даже намеревались выбросить камень, посчитав за простую стекляшку; им и в голову не могло прийти, что это бриллиант таких размеров. А оправу хотели продать как серебряный лом, не зная, что это белое золото. Узнав про их намерения, Дубравин только переглянулся с Белейко. И оба облегченно вздохнули…

Верным оказалось и умозаключение Дубравина, что поход Басалыго в скупку явился неожиданностью для осторожного Семки и был проделан втайне от него: прижимистой Алине Кошачий Глаз надоело обихаживать за свой счет такого ненадежного хахаля, как она выразилась, который того и гляди сбежит, оставив ее при своих интересах. Паспорт у Моторной она позаимствовала втихомолку, когда приносила ей очередную дефицитную обновку, а операцию с подменой фотографии проделал все тот же Иона Лукич.

Но когда зашел разговор о Новосад, Семка вначале удивился, затем стал бить себя в грудь и божиться, что впервые о ней слышит, а потом, разозлившись от обиды на настойчивого следователя, и вовсе отказался отвечать на вопросы.

Он и впрямь вряд ли мог ее знать, по здравому рассуждению решил майор Дубравин. А это означало то, что версия об убийстве актрисы Чугуновым оказалась несостоятельной…

В этот же день, после допросов, Дубравин вызвал всех, у кого воровал Чугунов, для опознания найденных при обыске ценностей. Среди владельцев похищенного была и Ольховская, а также Крутских, которого майор пригласил в качестве эксперта по "Магистру" – уникальный камень вполне заслуживал такого уважительного отношения.

Ольховская, не колеблясь, сразу указала на свои вещи. А Модест Савватиевич при виде драгоценного камня первым делом горячо пожал руки оперативникам.

– Молодые люди, вы совершили благородное дело! История вам не забудет… Да-с…

Затем старый ювелир благоговейно взял двумя пальцами перстень и, прищелкивая языком от восхищения, поднес его ближе к свету.

– Великолепно, велико…

Модест Савватиевич вдруг запнулся. Дубравин в недоумении увидел, как Крутских зашарил по карманам, не сводя глаз с перстня: потом стремительно обернулся, протянул в их сторону свободную руку, и, нетерпеливо сжимая-разжимая пальцы, потребовал:

Лупу! Ну что же вы стоите! Быстрее!

Модест Савватиевич, схватив сильную лупу в медной оправе, гордость Дубравина (он отыскал ее в антикварном магазине), уставился на камень. Крутских поворачивал перстень и так, и эдак; при этом его добродушное лицо грозно хмурилось.

Наконец Модест Савватиевич подошел к столу, сел, бережно положил лупу и сказал изменившимся голосом:

– Нехорошо, молодые люди… Нехорошо… Да-с…

– Что – нехорошо? – спросил Дубравин, встревоженный не на шутку: таким расстроенным он видел Крутских впервые.

– Обманывать нехорошо. Что вы мне подсунули? Или вы думаете, что меня, опытного ювелира, можно провести, как мальчишку?

– О чем вы говорите, Модест Савватиевич?

– Это же не "Магистр". А то вы не знали… – Крутских окинул уничтожающим взглядом ближе стоящего Дубравина с ног до головы.

– Как – не "Магистр"?! – в один голос воскликнули Дубравин и Белейко.

– Очень просто. Не "Магистр". Да-с…

– Послушайте… – подступил к нему совершенно сбитый с толку Дубравин. – Вы ведь сами недавно определили, что это "Магистр", уникальный бриллиант. Наконец, перстень по описанию – и вашему, кстати, – тот самый…

– Вы что, и впрямь ничего не знаете? – недоверчиво спросил Крутских.

– Чего не знаем?

– Ну да, тогда понятно… Прошу меня извинить… Да-с… Крутских повертел перстень в руках и небрежно бросил на стол.

– Это подделка. Красивая, чистая, выполненная талантливым мастером, но подделка. Страз.

– Но, Модест Савватиевич, ответьте: это тот перстень, который вам приносила Ариадна Эрнестовна? Или нет?

– Нет. Все выполнено искусно и настолько точно, что я диву даюсь. Схожесть поразительная. И все же – страз. А где подлинник?

Дубравин вопросительно посмотрел на побледневшую Ольховскую, которая не отрывала испуганных глаз от перстня. Актриса заметила его взгляд – сложив лодочкой руки на груди, она жалобно сказала:

– Честное слово… Честное слово… я об этом не имею ни малейшего понятия…

– Если бы я знал, где этот подлинник… – нечеловеческая усталость вдруг охватила Дубравина, и он тяжело опустился на стул. – Страз…

– Я догадываюсь, чья это работа, – Модест Савватиевич снова принялся рассматривать подделку через лупу. – Я даже знаю наверняка. Да-с…

– Чья? – встрепенулся в надежде Дубравин.

– Короля ювелиров Содомского.

– Где живет, адрес?

– Ах, молодой человек, знать бы, есть ли там адреса… Содомский – мой учитель, – с гордостью вскинул голову Крутских. – В двадцать первом году… бандиты… саблями… – У Модеста Савватиевича подозрительно заблестели глаза. – Великий был мастер, несравненный…

– А-а… – разочарованно протянул майор. – Дела давно минувших дней… Содомский… Но куда же девался подлинник?!

– Если вы позволите, я вам расскажу кое-что. Возможно, это вам пригодится. – Крутских с участием посмотрел на Дубравина. – Случилось сие в марте семнадцатого года в Гловске…

Спустя некоторое время Дубравин и Белейко остались в кабинете одни. Оба сидели молча, подавленные и вялые.

– И все-таки, куда подевался "Магистр"? – наконец нарушил молчание майор.

– Спроси что-нибудь полегче…

– Ольховская? Но зачем, зачем? – Дубравин обхватил голову руками. – Все перепуталось, тупею на глазах… Мистика… И какое отношение к этой истории имела Новосад?

– Слушай, Женя, а что ты думаешь по поводу рассказа Крутских?

– Не могу сосредоточиться… Нужно подумать.

– А что думать? Ехать туда нужно. Покопаться в архивах.

– Идея неплохая. Если, конечно, там что-нибудь сохранилось.

– Можно рискнуть. Шанс мизерный, но…

– Ладно, считай, что почти решено. Посоветуемся еще с Драчом. Но поедешь ты. И не больше, чем на двое суток.

– Не возражаю…

Отступление 3. КУПЕЦ ВИЛЮЙСКИЙ

Купец Вилюйский был трезв и хмур. Положив здоровенные кулаки на стол, он сидел, уставившись своими лупатыми глазищами на полный штоф, о чем-то сосредоточенно думал. В горницу сквозь подтаявшее оконце сеялся неяркий серый свет; на сундуке, укрытом полосатым домотканым ковриком, разлегся огромный рыжий кот, мурлыкая, потягиваясь; перед внушительных размеров иконой Георгия Победоносца в серебряном окладе чадила лампадка; под полом шебуршились мыши, пробуя на зуб дубовые доски.

В дверь осторожно постучали. Вилюйский медленно поднял лохматую голову, потер виски и хриплым басом спросил:

– Чавой там?

– Батюшка, к тебе ить… – в образовавшуюся щель просунула голову худая старушонка в черной косынке с пергаментно-желтым сморщенным личиком – какая-то дальняя родственница жены купца, приживалка.

Таких в доме Вилюйского кормилось с добрый десяток – до очередного запоя хозяина. Тогда он скалкой вышибал всех вон, на улицу, и спускал злющих кобелей, которые с неохотой, похоже, больше для виду, чтобы потешить хозяина, покусывали эту черноюбочную рать за худые мослы, гнали до мостиков через речку.

Переждав где-то буйство своего благодетеля, старушки снова сползались в дом, тихо и незаметно рассасывались по многочисленным каморкам и клетушкам двухэтажного купеческого особняка с пристройками и амбарами. По-трезвому Вилюйский старался их не замечать – не был он скуп и жаден до неприличия, как некоторые его сотоварищи по купеческой гильдии; да и пользу старушки приносили кое-какую: работали, сколько хватало сил…

– Кто?

– Вьюнош…

– А-а… Зови его сюда. И на стол чаво сообрази. Да живей поворачивайся, золотая рота! – добавил непечатное вслед.

В горницу, шумно притопывая скрипучими хромачами (стряхивал мокрый снег: хотя март был на исходе, на улице пуржило), вошел Капитон, кучер княгини Сасс-Тисовской.

– Здоровья и благоденствия вам! – склонил темно-русые кудри перед Вилюйским.

– Какое там, в Христа… пазуху… благоденствие… – облегчился купец. – Беспорядки, смута, анархия Расею-матушку треплют. Голытьба, а туды ж… Власть Советам… Временное правительство… А до какого, спрашивается, времени?! Ась? До какого времени купечество будут заби-жать?! – грохнул кулаком по столу.

Штоф подпрыгнул, завалился, но содержимое почти не пролилось, хлюпнуло слегка – Капитон сноровисто подхватил, поставил на место.

– Ладно. Садись… вьюнош… – осклабился купец и наполнил вместительные рюмки зеленого стекла. – Пей, а то старой ведьмы с закуской не дождешься.

– Благодарствуйте… – Капитон положил шапку на скамейку, расстегнул полушубок, манерно, двумя пальцами, поднял рюмку, выпил врастяжку.

Глядя на него, Вилюйский крякнул насмешливо, захватил рюмку в кулак, хлюпнул в горло одним махом, причмокнул, стукнул толстым донышком о стол.

Неслышно притрюхала старушонка, быстро накрыла на стол и так же быстро исчезла, растворилась серым пятнышком в дверном проеме.

Выпили еще, закусили плотно.

– Принес? – спросил Вилюйский, вытирая жирные губы краем скатерти.

– А то как же… – сверкнул Капитон белыми, как фарфор, зубами.

– Давай, – протянул волосатую лапищу Вилюйский.

– Товар в лучшем виде, – вытащил из кармана полушубка небольшой сверток Капитон, но отдавать не спешил. – Как договорились…

Вилюйский понял. Побагровел, сжал кулаки, хмурясь. Капитон спокойно и выжидающе смотрел своими светлыми, льдистыми глазами на купца, взвешивая в руке сверток.

– Смел, стервец… – наконец пробормотал Вилюйский и покривил губы в улыбке. – С кем шутки играешь? Покажь…

Капитон развернул тряпицу, показал издали брусок темного мыла, на котором были ясно видны отпечатки ключей.

– Добро… – Вилюйский достал из портмоне несколько крупных ассигнаций, небрежно швырнул их Капитону. Тот отрицательно покачал головой.

– Мало?! – вызверился купец.

– Этими бумажками теперь можно комнаты оклеивать вместо обоев. Или подаяние нищим, на паперти…

– Так ведь… "катеньки"! – со зла дернул себя за бороду Вилюйский. – Чаво тебе ишшо?!

– Золотом, – коротко и решительно ответил Капитон.

– А енто не хошь?! – показал ему кукиш Вилюйский.

– Ишь ты, мудрагель. Зо-ло-том… – перекривил Капитона. – Вот те добавка, – положил на стол перед Капитаном еще несколько кредитных билетов с изображением императрицы Екатерины II, – и катись…

– Нет, – возразил Капитон, поднимаясь.

– Ты… ты что?! – надвинулся на него глыбой купец. – Да ты… ты знаешь, чаво я с тобой?..

– Ну-ну, господин Вилюйский… – с силой отстранил его руку Капитон. – Товар мой – я хозяин. Если моя цена вас не устраивает, разрешите откланяться.

Вилюйский смерил его с ног до головы бешеным взглядом, но тут же поостыл: уж больно крепок телом и смел был кучер княгини Сасс-Тисовской; да и не в интересах купца заводить свару – дело-то тайное…

– Хрен с тобой… – наконец недовольно буркнул Вилюйский. – Будь по-твоему. Только смотри не брякни где… Голову отверну…

– Само собой…

Вилюйский вышел из горницы и вскоре вернулся с кошельком, в котором звенели золотые монеты.

Капитон тщательно пересчитал их, спрятал кошелек за пазуху и отдал Вилюйскому брусок с оттисками ключей.

– Всего вам… – вежливо склонил голову, напялил шапку и не спеша пошел к выходу.

Вилюйский посмотрел ему вслед с невольным восхищением: он уважал в людях цепкость житейскую и холодный, трезвый расчет. "Взять бы его приказчиком… – подумал.

– Хорош гусь… Да бог его знает, как оно теперь все обернется. Впору дело сворачивать. Временное правительство… Туды его в заслонку!".

Вилюйскому не давал покоя перстень с "Магистром", который принадлежал Сасс-Тисовской. Чтобы заполучить его, купец испробовал все: и лесть, и увещевания, и коленопреклоненные просьбы, и наемных людишек, которым кровь людскую пустить, что комара прихлопнуть… И безрезультатно – драгоценный камень по-прежнему был для него недосягаем.

Тогда купец сошелся с кучером княгини Капитоном Мызгаевым, который и добыл ему оттиски ключей от черного хода, спальни княгини и шкафа-сейфа. Оставалось лишь изготовить отмычки и проверить содержимое шкафа.

Но возвратимся к Капитону, который покинул дом Вилюйского с приятной тяжестью за пазухой, под ремнем, где покоился кошелек с золотыми червонцами. Он шел по улицам, углубившись в свои мысли, не выбирая дороги, шлепал по мокрому снежному месиву, местами едва не набирая за голенища.

Капитон был в смятении: княгиня уже собрала свои пожитки и ожидала только окончательного выздоровления сына, чтобы уехать в Швейцарию. А как же он? Что будет теперь с ним? На какие средства жить? Где искать работу? Да и какую работу – всю свою сознательную жизнь Капитон был в услужении у господ, и, конечно же, никаким ремеслам его не обучали.

Будущее казалось ему страшным, темным, как болотный омут, куда нечаянно угодил мальцом: ни крова над головой, ни родни, которая приютила бы его (родители померли от тифа, когда Капитону исполнилось двенадцать лет; а младшая сестра тоже была в услужении у престарелого генерала). Конечно, Капитон скопил небольшую сумму. Хотя княгиня особой щедростью не отличалась, он, прожив столько лет среди господ, кое-чему у них научился. Немало вещей из обширного гардероба княгини и ее сыновей уплывало через руки Капитона знакомому старьевщику. Сбывал он не только носильные вещи, а и все, что под руку попадало – будь то колесо от тарантаса или окорок.

Капитон давно хотел завести свое дело, верное, денежное дело – ямщицкий извоз с трактиром и спальными комнатами. Предложение Вилюйского пришлось кстати; и Капитон не продешевил, что принесло ему удовлетворение. И все же по нынешним меркам, этого мало. Ох мало…

Капитон сунул руку в карман, нащупал сверток, в котором лежал точно такой же брусок мыла с оттисками ключей, как и тот, который он передал Вилюйскому. (Спасибо Софке, выручила – ее работа; "Женюсь, ей-ей! – подумал с благодарностью. – Как дело спроворю, так и…").

И свернул в переулок, где жил знакомый ремесленник. "Накося, выкуси… – пробормотал, вспомнив купца. – Нашел юродивого… Как бы не так. Вот паук! У самого мошна трещит по швам от денег, а все мало…" – озлился неожиданно, словно Вилюйский собирался покуситься на его личное добро.

Толкнул с силой дверь убогого домишки с кованым петушком-флюгером на коньке крыши все еще во власти дурного, до злой дрожи в руках, настроения, и ступил в чадный полумрак – где-то за липкой перегородкой гудела паяльная лампа…

14. АЛЬБОМ АЛИФАНОВОЙ

Дубравин решил навестить Алифанову. После похорон она в театре не появлялась: родные актрисы сообщили режиссеру, что у нее высокая температура.

Алифанова встретила Дубравина как доброго приятеля. Одетая в длинный махровый халат, с завязанным пуховым платком горлом, она была похожа на большого пингвиненка.

– Не могу ни читать, ни смотреть телевизор – глаза болят, – пожаловалась Алифанова майору, усаживая его в кресло рядом с пианино.

– Сколько?.. – кивнул он на градусник, который лежал на столе возле лекарства.

– С утра было тридцать восемь и пять… – Алифанова говорила тихо. – Ангина… – показала на горло. – Никогда не было…

– Извините, я, похоже, некстати. Хотел кое-что спросить, да, видно, придется в другой раз…

– Сидите, сидите… – остановила его актриса. – Если, конечно, не боитесь заболеть…

– Ирина Викторовна, я хотел бы расспросить вас об Артуре Тихове. А то в первую встречу – помните? – вы о нем упомянули вскользь и вовсе не в связи с Ольховской, которая все же имела к нему некоторое отношение. Не говоря уже о Новосад.

– Да… – при упоминании имени погибшей подруги Алифанова низко склонила голову и украдкой смахнула слезу. – Что вас интересует?

– Все о Тихове. Все, что вам известно. В частности, о его отношении к Ольховской, а также о взаимоотношениях Ариадны Эрнестовны и Новосад.

– Тогда я просто не хотела касаться этой темы… Да и сейчас мне как-то не по себе – все так сложно, запутанно. Вправе ли я говорить об этом, не знаю…

– Поверьте, спрашиваю вас отнюдь не из праздного любопытства.

– Я вас понимаю… Видите ли, из-за Артура между Адой и Валей всегда была какая-то натянутость. Подружки близкие, закадычные – и все же… Мне почему-то кажется, что Ада до сих пор неравнодушна к Артуру, хотя, выйдя замуж за Владислава, она стала относиться к Тихову внешне довольно прохладно.

– Что не помешало Ольховской после развода с мужем встречаться с Тиховым… ну, скажем, в интимной обстановке…

– Вы об этом знали… или догадались? – удивилась Алифанова.

– Вот уж меньше всего я похож на ясновидца, – улыбнувшись, уклонился от прямого ответа Дубравин.

– Да, они встречались… Однажды мне понадобилось что-то взять у Ады, и когда я приехала без предупреждения к ней домой, то встретила у двери ее квартиры Артура – он уже уходил. Они смутились, Ада даже стала немного раздражена, но потом все как-то забылось, а я ни о чем ее не спрашивала – это их личное дело. Вале об этом я тоже не сказала, зачем?

– А вы не припомните, когда это было?

– Почему же… – Алифанова назвала число и месяц.

– Скажите, а как вам Артур?

– Нравится или нет? Нравится. Очень. Если честно – только между нами, ладно? – я была в него влюблена. Еще в училище. Даже сейчас к нему неравнодушна…

– Немудрено, парень он видный… – Дубравин мельком посмотрел на свои часы.

– Хотите, я вам покажу альбом, где вся наша училищная группа? – подхватилась Алифанова, заметив взгляд майора, ей, видно, очень не хотелось так быстро отпускать Дубравина.

– Покажите… – Времени было в обрез, но майору почему-то захотелось сделать хоть что-нибудь приятное для этой девушки.

– Вот, смотрите… – листала альбом Алифанова. – Это я, правда, смешная? Кнопка. Валя… Ариадна… Теперь, мне кажется, она стала еще красивее. Артур…

– А здесь кто? – показал Дубравин на большую фотографию, где на тисненном картоне в живописных позах расположились какие-то парни.

– Ой! – прыснула в кулачок Алифанова. – И это спрашивает сыщик. Здесь все девушки нашей группы. Только загримированные под мужчин. Вот я… Это Валя с Адой.

– Ну и ну… – покачал головой Дубравин. – Здорово. Невозможно узнать…

От Алифановой майор отправился в театр. Шел пешком, благо здание театра располагалось неподалеку. Ощущая удовлетворенность от встречи с Алифановой, Дубравин, вышагивая по уже очищенным от снега тротуарам, мучительно пытался отыскать в уголках памяти нечто очень важное, упущенное им в разговоре с актрисой, какой-то мимолетный всплекс, искру, которой так и не суждено было на этот раз зажечь воображение…

Ольховская находилась в своей грим-уборной. Майор постучал.

– Открыто! – бросила она, не оборачиваясь; высунув кончик языка от усердия, актриса кроила большими портняжными ножницами белоснежную ткань, прошитую золоченой нитью.

Увидев Дубравина, она немного смутилась и принялась торопливо собирать лоскуты ткани в картонную коробку.

– Помешал? – спросил майор.

– Нет, нет, что вы… Выпала свободная минута, вот я тут и мастерю…

– Ариадна Эрнестовна, я много времени у вас не отниму. Минут десять, не более.

– Пожалуйста. У меня есть еще где-то с полчаса.

– Вот и отлично… – Дубравин немного помолчал, собираясь с мыслями, а затем, остро взглянув на актрису, сказал с укоризной: – А ведь вы, Ариадна Эрнестовна, к сожалению, не были со мной откровенны.

– Не помню. Возможно. Что вы конкретно имеете в виду?

– Артура Тихова.

– Не понимаю…

– Допустим. Тогда я спрошу у вас прямо: он приходил к вам после того, как вы развелись с мужем? А если приходил, то зачем?

– Вон вы про что… – видно было, что Ольховская колеблется. – Странный вопрос… – с нервным смешком она поправила прическу. – Для женщины… Но я вам отвечу. Я любила Артура. Да, любила! Теперь я, конечно, на Валентину не в обиде. Но тогда… И все это время… Я долго считала ее виновницей всех моих семейных неурядиц. Пожалуй, до недавнего времени… Выйди я замуж за Артура, возможно, все сложилось бы по-другому. Но, увы, прошлого не вернешь… И когда Артур снова пришел ко мне и стал просить моей руки, я, признаюсь, растерялась. Просто не могла себе представить нечто подобное.

– И что же?

– Отказала. Он тогда очень расстроился, и все же своих надежд не оставил… Артур приходил ко мне еще несколько раз с таким же предложением, убеждал, просил, молил, наконец… изменить свое решение… В конце концов я поговорила с ним в резких тонах. С тех пор его посещения прекратились.

– Новосад об этом знала?

– Что вы! Конечно, нет. Я бы и сама не сказала, даже не попроси меня Артур.

– Он после объяснений в любви к вам просил?..

– Удивлены? – горькая складка перечеркнула переносицу актрисы. – Такова, увы, сущность человека – хорош журавль в небе, да как бы не упустить синицу из рук…

– Ну что же, спасибо вам за откровенность. До свидания, Ариадна Эрнестовна…

Дубравин откланялся. Ольховская уселась возле трюмо, и, хмурясь, долго всматривалась в свое отражение. Затем, грустно вздохнув, быстро провела по лицу пуховкой и поспешила на сцену – начиналась очередная репетиция.