Текст книги "Последняя жертва "Магистра""

Автор книги: Виталий Гладкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 9 страниц)

– Мотивов… Бывают совершенно непредсказуемые и невероятные с точки зрения здравого смысла и нормальной человеческой логики вещи. Вы бы должны это знать. Что-нибудь украдено?

– Похоже, что нет. Деньги, золотые украшения на месте. С одеждой разберусь завтра при помощи Алифановой.

– А вы не предполагаете, что Новосад замешана в похищении драгоценностей у Ольховской? И что ее сообщник или сообщница – не будем и этот вариант отбрасывать так сразу – поспешил устранить Новосад по какой-то причине?

– Я об этом думал… Видимо, Новосад знала, кому открывает дверь. Замок в квартире без защелки, а соседи в один голос твердят, что незапертой дверь она не оставляла никогда. Впрочем, как и остальные жильцы: в дом иногда заходят сомнительные личности, и не всегда в нормальном состоянии…

– Ну что же, резюмирую сказанное вами: выходит так, что убийца просто испарился с места преступления, не оставив даже следов. Конечно же, быть такого не может.

– Да… – уныло согласился Дубравин; из-за усталости и большого нервного напряжения он в этот момент был готов поверить даже в невозможное.

– И вот еще что: не напоминает ли вам вся эта история "почерк" некоего незнакомца, который так ловко чистит квартиры?

– Товарищ подполковник, это довольно сомнительно. Зачем ему "мокрое" дело? Не тот профиль.

– Не знаю, не знаю… – Драч обеими руками пригладил редеющие волосы темного цвета и поднялся. – На сегодня хватит. Параллельно с розыском убийцы нужно приложить максимум усилий для обнаружения этого "домушника". Подчеркиваю, максимум! Дело об убийстве Новосад будете вести вы, майор. Вместе со старшим лейтенантом Белейко.

– Есть! – Белейко обрадовался. Драч словно прочитал его мысли.

9. СОМНИТЕЛЬНОЕ АЛИБИ

Утром Дубравину принесли распечатанный пакет спецпочты с размашистой надписью в углу конверта: «ОУР. М-ру Дубравину»; ниже – подпись Драча и дата.

"Опять из Москвы… – отметил про себя майор, вынув из конверта два листка с машинописным текстом. – Всесоюзный розыск…"

– Что там, Женя? – невыспавшийся как следует Белейко за прошедшие сутки немного потерял свой лоск: он даже не успел дома побриться и теперь жужжал над ухом Дубравина электробритвой.

– Слушай, отойди… – поморщился майор. – Голова и так гудит… – И принялся просматривать бумаги.

– Ну?.. – не терпепось Белейко.

– "Сообщаем, что вор-рецидивист Подпружный С. А., он же Ставкин, по кличке Жареный, – читал Дубравин с нотками радостного возбуждения в голосе, – задержан. При задержании оказал вооруженное сопротивление…" и так далее.

– Один в минусе. Уже легче, – прокомментировал сообщение Всесоюзного розыска Белейко.

– Итак, Сенька Заика…

– А если нет? Если кто другой?

– Тогда мы с тобой останемся у разбитого корыта.

– Да, перспектива бодрящая…

– Но иного варианта, увы, пока нет.

– Ты хочешь сказать, наиболее вероятного…

– Совершенно верно. Я перелопатил всю картотеку управления несколько раз. Звонил в МУР. Проверил практически всех, так сказать, "достойных" кандидатов. Тупик. Из тех, кто не в ИТК, только двое – Жареный и Заика.

– Теперь один. Но где гарантии, что это именно он? Не залетный?

– Гарантии? Их пока нет. Но есть у меня на примете кое-кто… – Дубравин открыл сейф и вынул папку с документами. – Посмотри, – нашел он нужный лист.

– Хробак Иона Лукич… Год рождения… Послушай, Женя, я что-то тебя не пойму, это же глубокий старик.

– А я его в "домушники" и не сватаю. Но по части наводки – это еще нужно посмотреть. Уж очень он смахивает на таинственного старика-"тихоню", который окно стеклил в обворованной квартире.

– Как ты на него вышел?

– Паспортный стол плюс наш архив. Проверил мужчин преклонного возраста в том микрорайоне, где были наши квартирные кражи. А затем в архиве нашел дело Хробака. В 1956 году его взяли с поличным при попытке обворовать сельмаг в соседней деревне. Положенное он отсидел, но домой не возвратился – обосновался здесь, в городе.

– Ну и что? Его прошлое еще ни о чем не говорит.

– Все это так. Есть только одно "но": Хробак и Сенька Заика односельчане.

– Нужно проверить…

– Вот этим, Бронек, и займешься… Прямо сейчас.

– А ты куда?

– К Алифановой…

Примерно через час Дубравин вместе с Алифановой были у двери квартиры Новосад. Рыжеволосая актриса за ночь сильно сдала: румянец на щеках уступил место сероватой белизне, на которой особенно ярко выделялись веснушки, под глазами темнели круги; она была апатичная и какая-то покорная. Заходя в подъезд дома, где жила ее подруга, Алифанова порылась в сумочке и сунула под язык таблетку валидола.

– …Ирина Викторовна, надеюсь, вы достаточно хорошо знаете гардероб Новосад. Посмотрите внимательно, не пропало ли что?

– Да… я посмотрю… – Алифанова с трудом сдерживала слезы.

Дубравин забеспокоился, глядя на нее; актриса поймала его взгляд и постаралась взять себя в руки: прикусив нижнюю губу, она прошла вглубь комнаты, ступая едва не на цыпочках, будто боясь потревожить чей-то сон.

– Ну как? – с надеждой спросил ее Дубравин, когда она окончательно осмотрела вещи.

– Кажется… все на месте… – Алифанова колебалась. – Вот только…

– Что – только?

– Может, она в химчистку сдала? Или в починку… Я не вижу здесь ее старое пальто и одно из платьев. И, по-моему, нет саквояжа. Правда, он был далеко не нов; возможно, переехав сюда, Валя его выбросила…

Майор был разочарован: старые вещи, кому они нужны? Опечатав дверь квартиры Новосад, он спустился на первый этаж к уже знакомой дежурной, старушке в роговых очках, которая и сегодня была в утренней смене.

Дубравин все-таки хотел установить личность третьей девушки, которая вышла из дома во время убийства, что вчера не удалось. Но дежурная и сегодня мало чем порадовала майора: эту девушку она видела впервые. Запомнила дежурная только то, что девушка очень торопилась, едва не бежала; куталась она в платок – лица не было видно, один нос торчал, и в руках у нее была большая сумка. Только у выхода, споткнувшись о коврик для ног, неизвестная на миг повернулась лицом к застекленной дежурке, где сидела старушка. Поэтому все, что могла о ее внешности сказать дежурная, так это только одно: "Симпатичная…"

Попрощавшись с дежурной, майор отправился к Ольховской. Предварительно договариваться не стал, – справившись в театре, он узнал, что актриса приболела, – хотел, чтобы его визит был внезапным.

На удивление, Ольховская вовсе не выглядела больной, только в глазах ее таилась печаль. Видимо, на лице Дубравина она прочла немой вопрос, поэтому объяснила:

– Не могу… Не могу работать… Валя перед глазами стоит… За что? Кто?

– Если бы мы знали…

Расположились они в гостиной: Дубравин – в кресле, Ольховская, закутавшись в плед, – на диване.

– …Валя с людьми сходилась трудно. Характер у нее был крутой. Она знала себе цену и никогда, в отличие от некоторых наших коллег, не капризничала в работе, не пыталась утвердить свое "я" самовосхвалениями и уничижением других. А ведь актриса она была великолепная. Даже как-то странно звучит – "была"…

– Вы говорили, что наиболее близким человеком, после вас и Алифановой, из ее друзей и товарищей был ей… – майор заглянул в свои записи, – артист вашего театра Артур Тихов. Я не ошибся?

– Именно так. Мне кажется, они любили друг друга.

– Почему – кажется?

– Они встречались со студенческой скамьи. И с виду у них отношения и впрямь были, как у влюбленных. Но я-то хорошо знаю историю их взаимоотношений…

– Расскажите, пожалуйста.

– Знаете, как-то неудобно мне сейчас говорить о Вале что-либо дурное… Хотя, это как посмотреть… Дело в том, что Артур учился в нашей группе. И был… в общем, неравнодушен ко мне. Мы даже встречались некоторое время… Но потом Валя оказалась… ну, скажем, удачливей, и Артур стал уделять больше внимания ей. Тогда мы с ней поссорились, но вскоре я встретила Владислава, и вновь наши отношения стали дружескими. Так вот, достаточно хорошо зная Валю, ее резкий, взрывной характер, трудно поверить, что она по-настоящему способна полюбить Артура.

– Что он собой представляет?

– Как вам сказать… Красив, умен, обходителен. Интеллигентный человек в полном смысле этого слова. Правда, очень замкнут. Лишнего слова из него не вытянешь, особенно когда он не в настроении. А вот как артист, увы, способностями не блещет. Но то обстоятельство его, похоже, мало волнует. Да в том-то и беда, что Валя, сама талантливая актриса, влюбленная в свою работу, не могла и на дух переносить тех, кто не отдает всего себя театру, а просто отбывает положенное время, вымучивая предложенные по штату роли. А Тихов как раз из таких. Вот еще почему у меня были сомнения в их полной взаимности. Впрочем, точно не знаю, это мои домыслы. На эту тему я с Валей никогда не разговаривала… Прощаясь, Дубравин спросил:

– Когда будут хоронить Валентину Петровну?

– Завтра, в двенадцать…

Уже в прихожей, одеваясь, майор заметил ошейник и поводок.

– Вы завели себе собаку?

– Нет. Это память о Джиме, был у меня терьер. Умница…

– Где же он сейчас?

– Видимо, чем-то отравился. Примерно за неделю до смерти бабушки.

Дубравин, который уже было взялся за дверную ручку, резко обернулся к Ольховской и спросил, почему-то неожиданно для себя волнуясь:

– А как это случилось?

– Я приехала из театра где-то около одиннадцати вечера. И застала бабушку в слезах: Джим был уже на последнем издыхании. Утром они как обычно гуляли – я еще спала. Бабушка говорила, что на прогулке Джим был скучен, поскуливал, дрожа как в лихорадке. Она подумала, что Джим просто замерз: на улице шел сырой снег, дул ветер. Потому они возвратились быстро. Бабушка накормила его теплой болтушкой с мясом, и Джим повеселел. А вечером…

– Ветеринара вызывали?

– Когда я приехала домой, уже было поздно – Джим скончался у меня на руках. А бабушка от растерянности не сообразила, пыталась лечить его домашними средствами. Да ветеринар и не успел бы приехать: все случилось в течение часа. По всем признакам, Джим отравился. Но чем? И когда?

– Может, на прогулке?

– Что вы… Я его приучила ничего не брать из чужих рук и не подбирать объедки на улице.

– И он держался? Все-таки животное…

– Я несколько раз проверяла. Отказывался от самых аппетитных кусков, которые по моей просьбе разбрасывали на пути знакомые.

– Значит, на улице отравиться не мог… Странно… – пробормотал себе под нос Дубравин.

– Что вы сказали?

– Я? Да нет, это… До свидания, Ариадна Эрнестовна! К Модесту Савватиевичу майор приехал вечером. Он хотел узнать, где находился Крутских, когда у Ольховской были уворованы драгоценности.

Нельзя сказать, что посещение и расспросы Дубравина понравились старому ювелиру. Но он не обиделся, по крайней мере сделал вид, что полностью согласен с майором в необходимости подобных справок для следствия и что это вовсе не бросает тень на его доброе имя. Выглядел Модест Савватиевич неважно, как он объяснил, немного приболел. Держался как-то скованно, разговаривал нехотя, что при его бойком жизнерадостном нраве было весьма странным.

Крутских заверил майора, что в тот вечер он, как обычно, был дома и разыгрывал шахматные эпизоды. И, как всегда, допоздна. Но подтвердить его заверения некому. А порасспросив соседей Модеста Савватиевича, майор узнал, что тогда старый ювелир во второй половине дня куда-то уходил из дому. А вот когда возвратился, никто не видел. Мало того, они обратили внимание, что в квартире Крутских с вечера горел только ночник. И это было для них необычным, так как Модест Савватиевич любил много света, и, едва начинало темнеть, включал люстру.

"Совпадение? Можно ли верить соседям? – размышлял Дубравин по дороге домой. – А Крутских? Было это и недавно, и давно. Смотря как повернуть… Для меня тот вечер – дата памятная. После заявления Ольховской. А для Модеста Савватиевича – если, конечно, он не темнит – обычный. Многие забывают, что делали вчера, позавчера. А тут… Дни бегут… Соседи… В их ответах было чересчур много "кажется", "как будто". За точность никто поручиться не мог. Поди разберись… И все-таки, Модест Савватиевич, еспи судить строго по канонам криминалистики, алиби ваше, мягко говоря, вызывает некоторые сомнения…".

Отступление 2. «КОРОЛЬ» ОДЕССКИХ ЮВЕЛИРОВ

Ювелир Содомский был невысок ростом, тщедушен телом, но упрямства и силы воли ему было не занимать. В детстве он попал под карету, и сломанная левая нога плохо срослась: Содомский довольно заметно хромал. Ему не было еще и тридцати лет, когда он стал одним из выдающихся мастеров ювелирного дела в царской России.

В Гловск ювелир попал совершенно случайно и не по своей воле. Необузданная фантазия и тщеславие, которые как-то не вязались с внешне меланхоличным человечком, небрежно одетым и вечно простуженным, принесли ему массу неприятностей и сомнительного свойства славу, шагнувшую даже за рубеж

А началось все с того, что Содомский решил доказать свою гениальность в ювелирном деле весьма необычным способом. До 1908 года он жил в Одессе (где и родился). Однажды к нему заявился некто фон Заксе, немец по происхождению, международный авантюрист по призванию, и предложил выгодный гешефт. Дело в том, что за границей резко возрос интерес к славянской старине, особенно к скифским сокровищам, которые "стараниями" грабителей могил скифских царей стали появляться на международных аукционах и стоили там бешеных денег. Он-то и предложил Содомскому изготовить подделки, да так, чтобы ни у кого не возникло сомнений в их подлинности.

И Содомский согласился. Нельзя сказать, что только из-за денег: ювелир был горд, принципиален и на сделку с совестью даже весьма солидная сумма, предложенная ему за работу господином фон Заксе, подвигнуть его не могла. Но этот коварный пройдоха зацепил самую больную струнку в душе Содомского: в конце разговора он высказал сомнение в способности ювелира выполнить работу так, чтобы, как говорится, комар носа не подточил – чтобы подделки нельзя было отличить от настоящей старины.

Содомский долго молчал, а потом только и сказал: "Они будут лучше подлинных…" И это означало, что договаривающиеся стороны пришли к полному согласию…

За месяц каторжного труда ювелир изготовил золотую тиару скифского царя, украшенную драгоценными камнями, и два ритона.

Возможно, Содомский так никогда бы и не узнал о дальнейшей судьбе своих "произведений", не попадись ему на глаза в одном из журналов фотографии скифских сокровищ, приобретенных Лувром, где среди всего прочего красовалась и его тиара. Сумма, которую всемирно известный музей уплатил за нее, ошеломила Содомского. Ему бы промолчать, ан нет, взыграло честолюбие. И ювелир поехал в Париж, где вскоре разразился "скандал века", как называли признание Содомского в авторстве тиары газетчики.

Правда, ему сначала не поверили, несмотря на то, что он представил свои эскизы, рисунки подделки и состав золотого сплава, из которого отливал тиару и над которым очень долго бился. Тогда Содомский, чтобы доказать свою правоту, закрылся в гостиничном номере и за неделю изготовил другую тиару, которую нельзя было отличить от приобретенной Лувром. Сомнения у экспертов отпали, Лувр в горести подсчитывал убытки и пытался отыскать "владельца" тиары фон Заксе, который, конечно же, не поспешил дать свой адрес, а Содомский на гребне славы вернулся в родную Одессу, где его чествовали как национального героя и где прозвали "королем" ювелиров.

Но все в жизни преходяще, а слава – в особенности, в чем не преминул скоро убедиться и Содомский. В начале, после триумфального возвращения из Франции, заказы на украшения посыпались как из рога изобилия. Содомский работал, словно одержимый, сутками. Все казалось ему в розовом цвете: жизнь была прекрасна и наполнена главным ее содержанием – любимой работой – до краев. Однако вскоре французские власти, которым так и не удалось разыскать господина фон Заксе, обратились к России с настоятельным требованием возместить убытки, понесенные Лувром по вине "национального героя" и "короля" ювелиров Содомского, который теперь уже фигурировал как главный злодей и инициатор обмана. И пришлось Содомскому по совету бывалых людей покинуть дорогую его сердцу Одессу и удариться в бега во избежание больших неприятностей. Так Содомский оказался в богом забытом Гловске, где купил небольшой домишко и по-прежнему занимался ювелирным делом, что позволяло "королю" ювелиров кое-как сводить концы с концами

…В мастерской Содомского в утренние часы царил полумрак – ювелир был бережлив и экономил на чем только мог: электрическое освещение для него было роскошью, а свечи и керосин, по его уразумению, стоили немыслимо дорого. Поэтому два его подмастерья, которых он взял на выучку и которым вечно "забывал" платить даже ту мизерную плату, за которую они к нему подрядились, коротали время у замерзших окон, дожидаясь, пока рассветет, чтобы можно было хоть что-то видеть в этой полутемной клетушке.

– Модя, кто-то приехал… – вполголоса обратился один из них, рослый малый в безрукавке, отороченной свалявшимся заячьим мехом, к другому, низенькому, коренастому, с круглой, как бильярдный шар, рыжей головой.

Рыжеволосый потер оконное стекло, оттаивая лед, и припал к образовавшемуся прозрачному пятнышку.

– Ого! Выезд-то, Жорка, выезд каков, а! У-ух… Царский. Кони – звери. Кто бы это мог быть? Так рано…

Заскрипела входная дверь, и в мастерскую вошла закутанная в меха старуха. Неуверенно ступая мелкими шажками и касаясь рукой стены, она подошла к подмастерьям и спросила, шепелявя:

– Ювелир Шсодомшский, проше пана, кто ештем?

– Один момент, ясновельможная пани! – рыжеволосый Модя постучал в некрашенную дверь, которая вела в личную мастерскую ювелира, куда тот подмастерьев не допускал. – Господин Содомский! – позвал он. – Извините-с, но к вам пришли…

За дверью послышались покашливание, шорох шагов; что-то упало, звякнув. Наконец дверь отворилась, и Содомский, одетый во все черное, склонился перед старухой в глубоком поклоне, предупредительно вежливом, но с большой долей гордого достоинства: он сразу узнал раннюю визитершу.

– День добрый, госпожа Сасс-Тисовская. Чему обязан?

– Мне нужно с вами поговорить… – княгиня бросила выразительный взгляд на подмастерьев.

– Прошу сюда, – понял Содомский и жестом пригласил ее в свою личную мастерскую.

Они уединились; в комнате стало тихо. Подмастерья едва не на цыпочках отошли к окну, уселись на скамейку. Переглянулись. Модя поднял широкие рыжие брови, округлив глаза, – Сасс-Тисовская была в городе личностью небезызвестной, о ее богатстве знали все, и такой ранний визит гордой аристократки к убогому ювелиру-плебею являлся в их довольно однообразной жизни событием немаловажным.

Тем временем Сасс-Тисовская расположилась у крохотного столика, с которого Содомский поторопился смахнуть хлебные крошки. Она с брезгливым вниманием принялась рассматривать массивный сейф, окно, забранное ржавой решеткой. Ждала, пока не появился ювелир, который, извинившись, вышел ненадолго в другую комнату, чтобы привести в порядок свою одежду. На нем был все тот же черный костюм со следами влажной щетины, но теперь вместо будничной рубахи в мелкий выцветший горошек из-под лацканов сюртука выглядывала белая манишка с галстуком-бантом. Свою неизменную ермолку Содомский снял и потому часто приглаживал обширную плешь: с непривычки ему казалось, что мерзнет голова.

– Милейший… – княгиня с сомнением смотрела на бледное, морщинистое лицо ювелира; видно было, что она колебалась – внешний вид Содомского был мало почтителен. – Милейший, мне бы хотелось, чтобы наш разговор не стал известен кому-либо

– Госпожа Сасс-Тисовская, – лицо ювелира пошло красными пятнами: недоверие, которое явственно звучало в голосе княгини, глубоко уязвило его. – В моей профессии сохранение в тайне пожеланий и предложений клиентов дело само собой разумеющееся. Можете быть спокойны.

– Надеюсь… – княгиня сняла перчатки; на правой руке сверкнул крупный бриллиант, оправленный в белое золото.

Содомский впился в него взглядом, вытянув шею.

– Посмотрите… – Сасс-Тисовская стащила перстень с пальца и положила его на стол перед ювелиром.

Содомский с неожиданным проворством схватил его, поднес близко к глазам. Лицо ювелира стало одухотворенным, морщины разгладились, в больших черных глазах появился влажный блеск.

– Бог мой, я весь в волнении… – голос Содомского дрожал. – Я знал… я знал, что когда-нибудь увижу собственными глазами… это чудо, эту звезду первой величины… "Магистр"… – Он вынул из бокового кармана сюртука лупу, стал пристально рассматривать камень. – Ну зачем, кто придумал и свершил такую глупость?! – вскрикнул неожиданно в раздражении и негодовании.

– Пшепрашем, не есть понятно, что пан имеет в виду? – встревожилась Сасс-Тисовская.

– Камень имел древнюю индийскую огранку. И конечно, вес и размер его были гораздо больше теперешних. Но потом алмаз по чьей-то прихоти подвергли переогранке. И не весьма удачно. Но это ничего, ничего… – поспешил ювелир успокоить княгиню. – Он и теперь великолепен.

– У меня есть к вам предложение, пан Содомский. Княгиня, оглянувшись на дверь, заговорила тише:

– Вы не могли бы изготовить копию камня и перстня? Да такую, чтобы никто, кроме специалиста, не смог отличить от подлинника.

– Страз [2]  [2] Страз – свинцовое стекло, применяемое в ювелирном деле для изготовления бижутерии.


[Закрыть]. Вы хотите, чтобы я сделал страз… – Содомский нахмурился, положил перстень на стол, спрятал лупу обратно в карман.

– Я вам хорошо заплачу… – по-своему истолковала перемену в настроении ювелира княгиня и поторопилась достать из сумочки кошелек. – Здесь золото. Это задаток. Цену за работу я заплачу любую, какую вы укажете. Конечно, в разумных пределах.

– Простите, госпожа Сасс-Тисовская, возможно, мой вопрос вам покажется нескромным… Но я хотел бы знать, для каких целей?

– Ах, какое это имеет для вас значение? Повторяю: если вы в состоянии изготовить этот страз так, чтобы он был похож как две капли воды на подлинник, за ценой я не постою.

– Вы ошибаетесь. Для меня имеют значения дальнейшие ваши намерения относительно подделки.

– То есть?

– Я бы не хотел… – Содомский едва не сказал "опять", да вовремя спохватился, – фигурировать в полицейских протоколах.

– При чем здесь полиция?!

– А при том, что некто – я не имею в виду вас, упаси бог! – может воспользоваться моей работой, чтобы обманным путем сорвать с кого-нибудь солидный куш, всучив вместо подлинного "Магистра" страз. Такое бывало, госпожа Сасс-Тисовская, – предупредил гневный взрыв оскорбленного высокомерия княгини. – Потому я и хочу знать предназначение копии.

– Если так… – княгиня поостыла. – Добже. Пан может быть спокоен – у меня нет намерений использовать копию так, как вы предполагаете. – Сасс-Тисовская не преминула уколоть этими словами ювелира, подчеркнув разницу между ним, плебеем, и собой, аристократкой "голубой" крови; Содомский сделал вид, что не понял намека, смотрел спокойно, полуприкрыв веки. – Надеюсь, вы не предложите мне поклясться на Библии?

– Нет-нет, мне достаточно вашего слова. Как я понимаю, вы хотите таким образом уберечь настоящий "Магистр" от злого умысла?

– Именно, – княгиня с невольным уважением посмотрела на невзрачного, рано состарившегося человека, который, на удивление, оказался весьма проницательным.

Она могла еще добавить, что ее многочисленная родня уже пыталась, и неоднократно, всеми правдами и неправдами завладеть перстнем, который был баснословно дорог. И что у нее не было почти никаких сомнений в намерениях неудачливых воров, которые хотели забраться в дом: они зарились на бриллиант. И что она догадывалась, кто их на это подтолкнул.

Только один человек в Гловске знал о существовании перстня с "Магистром" – купец Вилюйский. Как узнал? – на этот вопрос княгиня ответа не находила. Но Вилюйский однажды нанес ей визит и предложил продать ему эту фамильную драгоценность. И, несмотря на уверения, что она даже не слышала о "Магистре" и что это чей-то досужий вымысел, купец, конечно же, остался при своем мнении. А что Вилюйский способен ради личной выгоды на любое преступление, княгиня не сомневалась: она была знакома с его батюшкой, который, как поговаривали люди, промышлял на большой дороге, пока не завел свое дело. Яблоко от яблони далеко не падает…

Но Сасс-Тисовская промолчала: ювелир не пастор, а мастерская не исповедальня.

– Я согласен… – ювелир потрогал перстень, как бы погладил, бережно и ласково.

– Сколько потребуется на это времени?

– Немного… Совсем немного. Но вам придется довериться и оставить перстень здесь. Дня на два.

Княгиня заколебалась – риск все же был чересчур велик. С сомнением посмотрела на зарешеченное окно, на хлипкую дверь…

– Иначе я просто не смогу добиться абсолютной схожести.

– Нет, – наконец после долгих раздумий отрезала княгиня. – Пшепрашем, нет.

Ювелир развел руками. Княгиня поднялась, взяла перстень. Садомский кинул робкий взгляд на увесистый кошелек с золотыми монетами, который лежал на столе. И решился:

– Ладно. Попробую. Только вам придется еще немного побыть здесь, нужно сделать рисунки, снять размеры, оттиски граней. И сделать фотоснимки. Но для этого мне требуется помощь моего подмастерья, который смыслит в фотоделе.

– Это надежный человек?

– За него я могу поручиться, как за себя.

– Добже. Я обожду.

– Модест! – позвал ювелир, приоткрыв некрашеную дверь.

В личную мастерскую Содомского зашел рыжеволосый низкорослый Модя.

– Приготовь все необходимое для фотографирования мелкого предмета. Жоржу, – ювелир показал пальцем в сторону двери, – скажешь, что сегодня он свободен. Пусть отправляется домой…

Содомский, больше не обращая внимания на княгиню, вроде ее и вовсе не существовало, нервным, порывистым движением развязал галстук-бант, швырнул его на стол, надел фартук, взял перстень и подошел к окну – уже рассвело окончательно, и солнечные лучи рассыпались по морозным узорам на стекле золотыми блестками.