Текст книги "Подводная конкиста (СИ)"
Автор книги: Вита Марли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 14
Цветы семпасу́шиль или ярко-оранжевые бархатцы именовались «бутонами с двадцатью лепестками» и для тланчан имели сакральное, почти мистическое значение. О пушистых головках бархатцев слагались легенды, этим цветам приписывали волшебные свойства, даже наделяли магической силой, и сегодня, на празднике Начала Дождей, венки из бутонов семпасушиль украшали головы танцовщиц.
Раньше Иш-Чель не обращала внимания на этот маленький аксессуар. Каждый праздник яркий венок лишь выгодно подчёркивал красоту её смоляных волос и всякий раз оставался на своём месте до окончания представления.
Сегодня с волнением и трепетом она впервые намеревалась с ним расстаться.
Сегодняшнее торжество – единственный день в году, когда незамужние девушки могли заявить понравившемуся юноше о своей благосклонности. Нет, никто никогда не говорил открыто о симпатии, когда ответные чувства оставались под сомнением. Тланчанки одаривали венками лишь тех счастливчиков, с которыми вели тайные беседы о любви.
Избалованная вниманием Иш-Чель нередко слышала признания. Неловкие объяснения, самонадеянные заявления и даже корыстную ложь. В ответ всегда снисходительно молчала – первая красавица Кулуакана цветочных подарков не делала никогда.
Но что изменилось сегодня? Почему именно сейчас она решила разнообразить представление?
Наверное, виной всему любовь к нахальным выходкам. Может же она позволить себе простое ребячество? Лёгкое сумасбродство?
Имеет право, в конце концов!
Как бы то ни было, прямо сейчас Иш-Чель танцевала с особым изяществом, с глубиной и смыслом в каждом движении. Ступала медленно и текуче. Плавно, как льётся вода в кувшин.
Она олицетворяла собой цветок, нежный и хрупкий, пробившийся в разломах иссушенной земли после обильных дождей.
Она летела. Лёгкой и невесомой поступью кружилась под звуки барабанов и флейт. Её широкая юбка развевалась ровным диском, подобно солнцу, а затем опускалась снова, как закрываются шелковистые лепестки тюльпана.
Она улыбалась. Нежилась в лучах оранжевого, как бутоны семпасушиль, заката и околдовывала зрителей загадочной полуулыбкой. В своих движениях она воспевала молодость, гибкость и красоту. Самое прекрасное и, увы, временное сокровище, которым когда-либо владел каждый.
На Иш-Чель смотрели сотни глаз. Лишь один взгляд она чувствовала, ощущала, осязала как прикосновение. Сама для себя возвела в абсолют.
Это было похоже на игру. Она не смотрела в ту сторону, не искала глазами, но знала, с первых минут представления видела, где сидел тот человек с корабля. Знала, что он смотрит безотрывно, от того чувствовала пьянящее волнение и находилась в предвкушении близкого торжества.
Ритмичные барабаны разбились мелкой дробью и танцовщицы – все, как одна, в оранжевых венках – образовали два круга. Внешний хоровод двигался по солнцу, внутренний – в противоположном направлении. Девушки кружились так быстро, что с высоты птичьего полёта рисунок танца напоминал бутон семпасушиль. Когда звуки барабана снова подхватили трещотки и флейты, хоровод рассыпался, как разбивается стекло на мелкие осколки, и танцовщицы разбежались врассыпную к трибунам, где сидели зрители.
Пробегая мимо, Иш-Чель ловила восторженные, озадаченные, а иногда и огорчённые взгляды своих почитателей. Слышала за спиной разочарованные вздохи. Улавливала недовольное перешёптывание. Наконец, остановившись у места, где сидел хранитель писаний с семьёй и гостями, она сняла с головы венок.
Зрители уставились на неё в полном недоумении.
Скандал! Провокация! Что позволяет себе эта несносная пигалица? Среди всех благородных вельмож, славных воинов и достойнейших мужей она выбрала двуногого человека?
О, тланчана с предвкушением прокрутила в своей голове слова всенародного возмущения.
С венком в руках русалочка двигалась обольстительно. Покружилась вокруг топчана, сделала несколько шагов к человеческому моряку, бросая короткие взгляды на недоумевающего испанца, а затем, хитро улыбнувшись, быстро-быстро вбежала на помост и украсила цветами семпасушиль голову своего царственного отца.
– Позволь, о, чтимый правитель, – смеясь, сказала она, – выразить тебе мою глубочайшую симпатию, ибо нет мужа прекраснее, чем мой благородный отец.
Касик Ицкоатль потешился выходкой дочери.
– Неймётся тебе, Иш-Чель, – когда стихла музыка, ответил вождь. – Твой дар бесценен, дочь моя, я тронут. Выходит, не так я и стар, раз прекрасные тланчаны дарят мне цветы.
По саду пронёсся хохот.
– Увы, боюсь, я всё же не гожусь тебе в женихи, – продолжил правитель на потеху публике, – но негоже оставлять внимание девушки без ответа, не так ли? В качестве подарка, можешь отправиться завтра с отрядом за пределы купола. Сегодня утром мне доложили – совсем близко к нашим владениям затонул корабль.
От радости и ликования Иш-Чель засияла, как отражение солнца в осколке зеркала.
Отец стал снова милостив к ней. Шалость удалась.
– Танцы танцами, – вождь вернул себе сосредоточенный вид, – но теперь настало время узнать, кто из благородных мужей Кулуакана имеет смелость и дерзость состязаться в играх в пок-та-пок. По традиции, через две недели после чествования Начала Дождей, наш тональпокуи объявит начало турнира. Победитель, как и прежде, волен просить у меня, что угодно, кроме, пожалуй, титула и дочери.
Толпа снова загоготала.
Со своих мест повставали воины и вельможи. Выкрикивали имена, называли благородные Дома, били себя кулаком в грудь, обещая на этот раз уж точно всех перещеголять в мастерстве и силе.
Горстка завсегдатаев, да пара новичков. Всё, как всегда.
– А мне можно? – чужеземец, вокруг которого недавно вытанцовывала Иш-Чель, вдруг поднялся со своего места. – Могу я тоже попытать счастья в этот ваш тапо́к, правитель?
Глава 15
– Чтимая Иш-Чель, – обратился с поклоном командир отряда подводной разведки, – Как и в прошлый раз, в целях безопасности я посчитал нужным поставить тебя с группой охранения позади авангарда. Приказываю от отряда не отставать и на протяжении всего рейда беспрекословно выполнять мои указания.
Тланчана рассеянно кивнула. Сегодняшняя подводная вылазка не дарила прежнего ликования. Вот уже целые сутки Иш-Чель бесконечно прокручивала в голове вчерашнее празднество. Весь остаток вечера тланчана находилась подле отца и позволяла себе лишь осторожные взгляды в сторону человеческого моряка.
С чёрными глазами, полыхавшими диким огнём, она встречалась не единожды за время пиршества. И каждый раз кровь приливала к щекам, сердце в груди ускоряло свой бег, пальцы дрожали от волнения. Как будто Иш-Чель вела безмолвный диалог и получала непристойно красноречивый ответ.
– Погружаемся, – махнул рукой командир.
Услыхав команду, тланчана прыгнула с высокого уступа и через мгновение кожу обожгла прохлада пещерных вод сенота. Иш-Чель превосходно плавала, но всякий раз торопилась добраться до тонкой границы купола, чтобы как можно скорее завершить трансформацию. Не думать о дыхании, видеть чётко и ясно в глубоководной темноте, слышать недоступные человеку звуки и частоты, делать мощные гребки своим роскошным ультрамариновым хвостом.
Единственное неудобство, которое терпели тланчане под водой – скудный набор издаваемых звуков. Собственную речь русалки дополняли языком жестов.
Сколько бы опасностей не таили открытые воды, сколько бы страшных историй не рассказывали ушлые ветераны разведки, Иш-Чель обожала подводный мир. Сразу за пределами купола начиналась череда коралловых садов, где среди тысячи анемонов обитало несметное количество разноцветных актиний, мелких рыбёшек, загадочных ракообразных и более крупных представителей морских животных.
Грозный русалочий отряд, однако, мигом всех распугал.
Рыбки шустро попрятались в лабиринте кораллов, моллюски захлопнули свои панцири, зарылся в песок крылатый скат и юркнули под камни суровые мурены. Одна лишь аурига, нитевидная рыба-бабочка, так увлеклась поиском прокорма, что, позабыв обо всём на свете, держала ярко-желтый хвост торчком над зеленью мелких водорослей.
Великий Кулуаканский риф жил по собственным законам. Его невозможно было покорить – лишь согласиться со строгим порядком и следовать всем положенным предписаниям. Здесь большой хищник наводил ужас на жителей подводного мира, а мелкие рыбёшки, дабы компенсировать свою ничтожность, собирались в огромные косяки и двигались, словно единый механизм. Тем же способом передвигались тланчане – слаженно, синхронно, единым строем. Опасный хищник терял ориентир при виде перламутрового блеска их хвостов, а порою принимал целый отряд за огромного и страшного морского аспида, и потому обходил грозных разведчиков стороной.
Но не одним лишь дисциплинированным строем орудовали тланчане. Каждый разведчик имел при себе подводный арбалет на эластичной каучуковой тяге и набор стрел с железным или обсидиановым наконечником. Использовалось это оружие чаще для устрашения, но в отчаянные времена бывали случаи, когда подводный самострел спасал русалочьи жизни.
Иш-Чель привычно следовала за сородичами, но думала вовсе не об акулах с барракудами – все её мысли занимал разбередивший душу чужеземец.
Могу я тоже попытать счастья в этот ваш тапо́к, правитель?
Не зная правил, не ведая ничего об этой беспощадной игре, имея в запасе всего пару недель на подготовку, он вызвался участвовать и получил согласие вождя. Вот только, что человеческий моряк захочет в случае победы? Потребует возвращения на поверхность, к сородичам? Это было бы логично, но пока Иш-Чель хранит свой секрет, ни отец, ни кто-либо из вельмож не сможет помочь ему.
О своём даре тланчана узнала случайно. Неожиданно. Так отчаянно желала помочь, сберечь жизнь этому человеку, что волею случая или самим Божественным провидением открыла неизвестную ранее способность.
И делиться тайной намерения не имела. Пусть хоть три победы одержит в пок-та-пок. Хоть двадцать.
Тем временем за коралловым садом уже виднелась конечная цель.
Корабль, о котором говорил касик, действительно затонул совсем близко к кулуаканским границам. Именно поэтому его не успели обнаружить тланчане из столицы и других городов, и именно поэтому отец позволил Иш-Чель отправиться в этот рейд.
Само судно выглядело плачевно.
Корпус раскололся пополам, большинство мачт обломано, стёкла выбиты, от носовой фигуры остались лишь ангельские крылья.
Корабль нещадно бомбили. Потопили намеренно.
Трофеев с такого обычно – кот наплакал. Хорошо, если найдутся ядра и книппели – ценное для тланчан железо, – остальное будет раскурочено в труху или похоронено под грудой обломков. Ни зеркал, ни прочих мелких безделиц на таком не уцелеет.
– В нижние части судна не погружаться во избежание травм, – командир дал знак тланчане, – Благороднейшей Иш-Чель полагается всё, что чтимая дочь нашего касика найдёт на палубе. Только на палубе.
А вот это совсем издевательство! На палубах обычно толком ничего нет, кроме оборванных снастей и груды деревяшек.
Спорить, между тем, русалочка не рискнула и поплыла в единственное место, где могла разжиться чем-то любопытным: в каюту капитана. Пробраться туда, однако, делом оказалось непростым – в помещении раскардаш царил чудовищный. Рухнувшие балки проломили мебель, кое-где торчали острые обломки и части крепежей, в стеллаж с бумагами попал снаряд и всё это безобразие было щедро присыпано осколками стекла.
От ужаса, что творился на этом судне, по телу тланчаны пробежала дрожь. Знакомое ощущение паники захватило её: слишком свежи были воспоминания.
Иш-Чель машинально бросила взгляд в угол каюты – тесной бочки там не наблюдалось. Только груда досок и непонятного барахла.
К удивлению русалки уцелел, однако, капитанский письменный стол. Небольшой ящик в нём когда-то запирался на ключ, но сейчас замок был сильно искорёжен. Тланчана аккуратно потянула ручку на себя, извлекла груду размокшей бумаги и писчие инструменты.
Для чего был нужен пустой бутыль – не знала, но деревянное перо с изящным золотистым наконечником одобрила и сунула в котомку. Затем выудила изогнутую курительную трубку с золотым теснением по краю табачной чаши и гравировкой на мундштуке – тремя витиеватыми символами. Как следует читать эти завитушки дочь вождя не ведала, но с радостью и волнением сочла находку весомым поводом, чтобы назначить испанцу тайное свидание и под предлогом расшифровки загадочной вещицы, наконец-то снова увидеться с чужеземным моряком.
Глава 16
Эстебану снился сон.
Дивный, неземной, райский.
Будто сидел он на берегу моря. На белом перламутровом песке. Зачерпывал рукой горсть и медленно, не торопясь, высыпал обратно. Берег лениво поглаживали волны. Накатывали убаюкивающе и тут же отступали, переливаясь на солнце всеми оттенками голубого и синего. Тёплые, как слабый тропический дождь.
Вдалеке мерно покачивалась «Санта Люсия». Солнце чертило силуэт корабля, но квартирмейстер мог узнать родное судно хоть в тумане, хоть в кромешной темноте. Помнил каждую деталь, каждую мелочь от бушприта до самой кормы.
Вокруг не было ни шума, ни суеты. Ни жара, ни зноя, ни ветра.
Лишь штиль.
Снаружи и внутри. На море и в душе. Кругом и повсюду – штиль.
Моряки когда-то рассказывали о Поляне Скрипача. Месте, где усталый матрос мог наконец-то лечь на теплую зеленую траву и отдохнуть под звуки чарующей скрипки. Забыть тяготы, забыть печали, забыть обо всём и помнить лишь одно – ад не вечен.
Эстебан нарисовал себе другой рай. Свой. Персональный. Во сне, в его далёком воображении этот кусочек Эдема не был бы полон без неё…
Иш-Чель вытянулась рядом на безлюдном пляже и, зажмурившись, млела на солнышке. Её прелестные ноги скрывала юбка-солнце цвета, который в Испании называли селесте – небесно-голубой, – а роскошные смоляные волосы эффектно разметались на перламутровом песке.
Квартирмейстер находил разбросанные рядом мелкие стекляшки. Круглые, скрупулёзно обточенные морем до гладких переливчатых камешков. И с сосредоточенным видом выкладывал дорожку самоцветов один за другим русалочке на впалый смуглый живот.
Коралловый, шафрановый, маисовый, малахитовый…
– Что ты делаешь? – хихикнув, спросила тланчана.
– Любуюсь произведением искусства. – испанец развязал шнурок на её лифе, оголив пленительную грудь с тёмными, как виноград, сосками.
– То есть битым стеклом. – всё так же не открывая глаз, подытожила она.
– То есть… тобой. – пурпурный камешек Эстебан положил на один сосок, тёмный сапфировый – на другой.
По-русальчьи хрупкая и гибкая Иш-Чель являла собой гениальное творение Бога… Или дьявола. Или тех древних, забытых, изгнанных идолов, что столетиями заправляли делами юкатанских земель.
Но разве могли древние жестокие Боги создать столь нежную красоту?
Впрочем, имя творца для Эстебана значения не имело.
– Здесь так хорошо. – звонкий девичий голос вывел моряка из оцепенения. – А ты всегда молчалив и задумчив. О чём ты мечтаешь, Тиен?
– Прямо сейчас желания мои взаимоисключающие. – испанец выудил откуда-то крупную розовую жемчужину и положил русалочке аккурат в ложбинку между грудей.
Тланчана открыла глаза, повернулась на бок, всем своим видом выражая заинтересованность, и импровизированная стеклянная мозаика в одночасье разрушилась. Бряцнули на песок разноцветные стёклышки.
– Назад хочу. – Эстебан взял стекляшку наугад и запустил в море. Взглянул с тоской на силуэт родной старушки «Люсии».
В историю с подводным царством не верилось до сих пор.
Целый остров с людьми, – ну хорошо, тланчанами, – со своими законами, изобретениями, архитектурой, языком, письмом. Мир невозможный, нелогичный, неправильный!
Словно двести лет назад, когда на всём континенте временная лента преломилась – под водой всё шло дальше своим ходом.
Руки квартирмейстера коснулась узкая ладонь. Русалочка улыбалась тепло. Понимающе. Словно заранее знала, каков будет ответ.
Но теперь Эстебан сам не был уверен в своих желаниях. Помышлял о несбыточном, о вещах, – как он сам выражался, – взаимоисключающих. Абсурдных.
– И в то же время я до безумия, – Альтамирано наклонился к Иш-Чель низко-низко, так, что её дыхание оседало на его губах. – до ужаса, до дрожи, до отчаяния хочу тебя.
Таким упоительным поцелуй мог быть только во сне.
Как будто всё блаженство, всё удовольствие мира сосредоточилось в этом поцелуе. Как будто гладить острые плечи, прижимать к себе за тонкую талию, задирать нетерпеливо юбку, чтобы провести ладонью по смуглому бедру, – и есть уже пик наслаждения. Чистый экстаз.
Жаждущий Эстебан пил сладострастные стоны своей прекрасной Иш-Чель и никак не мог напиться. Вдыхал её запах, пьянел и мечтал опьянеть ещё сильнее. Пытался урвать, отхватить побольше. Запомнить накрепко.
Пожалуй, даже в сонном забытьи понимал – всё это нереально. Лишь морок, мираж, фантазия.
Игра воображения не потушит пожар, не подарит истинной радости, не приведёт к желаемому. Быть может настоящая Иш-Чель не захочет принять от него поцелуй. Очевидно, никогда не впустит в свой рай…
Солнце на горизонте стало пронзительным, ярким. Настойчиво пробивалось, словно сквозь незашторенное окно, жгло и слепило. Сшивало лучами воедино небо и море.
Рай медленно таял. Исчезал.
Испанец слышал пение птиц, шелест травы, а вместе с ними суетливое хлопанье дверей, курлыканье индюка, неразборчивый говор на незнакомом языке, топот и голоса слуг.
Образ Иш-Чель померк.
К великому сожалению квартирмейстера в великом Кулуакане, древнем подводном городе, наступил рассвет.
Глава 17
Сегодняшним утром новообретённое сибаритство практически достигло совершенства – у входа во флигель Аапо натянул кусок хлопкового полотна на манер козырька, притащил откуда-то плетёное из лозы кресло и накрыл завтрак на этой импровизированной веранде.
Испанец мигом почувствовал себя богатым ямайским плантатором.
Работой загружен не был, в хоромах жил комфортабельных с видом на сад, слуги перед ним лебезили да поклоны отвешивали и приказом местного феодала потчевали деликатесами.
К местным блюдам, однако, у Эстебана появились вопросы.
– А это с чем? – обращаясь к слуге, указал моряк на тортилью с подозрительной желеобразной начинкой.
– О, это господин Чак приказал подать своему дорогому гостю изысканное угощение в виде тортильи с мясом аксолотля. – Аапо даже не пытался скрыть, как сильно ему хотелось отведать лакомство, о котором спросил квартирмейстер.
– Аксолотля?! – Альтамирано едва не поперхнулся. – Вы едите это милое улыбчивое… водоплавающее?
– Поверь мне, Человеческий Господин, это очень вкусно! Как мясо белой рыбы, только гораздо… гораздо нежнее! Нет, ты ешь, ешь! – слуга практически сунул плошку испанцу под нос. – Аксолотль очень полезен. У нас он считается символом трансформации и исцеления. Благодаря своим уникальным способностям к регенерации конечностей, сердец и даже частей мозга, считается, что употребление в пищу аксолотля поможет в преодолении невзгод.
Эстебан на это натужно улыбнулся.
– Я, знаешь, пока не очень голоден. – соврал он. – Садись рядом, раздели со мной трапезу. Можешь хоть всех аксолотлей себе забрать, правда! А я вот… – моряк демонстративно положил в рот ломтик авокадо. – Не люблю по утрам объедаться.
– Ох, прости Господин, я не могу. – от радости и нетерпения Аапо аж облизнулся. – Мне положено есть в комнате для слуг или на общей кухне. Таковы правила.
– Так можешь взять. – Эстебан протянул слуге миску. – Сам съешь или поделишься с другими.
– А ты… – юноша нахмурился недоверчиво, – точно не будешь, Человеческий Господин?
– Не буду, правда. – для пущей убедительности моряк активнее замотал головой. – Иди, я тут сам справлюсь. Ты и так мне ого-го как услужил! Аж совестно.
Паренёк счастливый, как моллюск во время прилива, ещё несколько раз поклонился, позаискивал для порядку, а затем, с трудом сдерживаясь, чтобы не ускорить шаг, скрылся в глубине поместья.
Альтамирано добродушно усмехнулся.
Славный малый, однако, этот Аапо. Простой, как пятак, но парень он добрый.
Квартирмейстер поёрзал в кресле, покрутил в руках кусочек какого-то экзотического фрукта, а сам задумался. Вспомнил недавний праздник, блеск патио и чувственный танец принцессы… Такой, что во избежание косых взглядов пришлось прикрывать подушкой пах.
Зачем ей всё это? Она же абсолютно точно, совершенно явственно, без какого-либо двойного смысла дразнила меня. Русалочка могла выбрать кого-угодно. На неё вся мужская половина сада смотрела с мольбой и вожделением, но одарила вниманием меня, разбойника и прохиндея. Для чего? Ради развлечения? Или, может, чтобы нарочно вызвать гнев своего царственного отца и тот устроил мне «сладкую» жизнь?
Эстебан завернул авокадо в маисовую лепёшку, – голодный же, как ни крути! – и поспешно сунул в рот.
Пожалуй, я действительно смог удивить её. Не знаю теперь, как буду играть в этот их грёбаный мяч, но дуракам и новичкам же обычно везёт?
Следующая мысль заставила испанца помрачнеть.
Ага, конечно, повезёт… Если ничего не сломаю. Аапо предупреждал: перелом там дело обычное. Приползу потом увечный к старику Ицамне, брошу кости у его хижины и стану жалобно поскуливать местным на потеху. Хренов игрок-в-тапок.
– К-а-а-а, – громкое попугаячье карканье прекратило припадок искреннего самобичевания, – хр-р-р ка-а-а.
Задрав голову, Альтамирано заприметил пернатого хулигана на толстой ветви фикуса, что рос в двух шагах от входа во флигель. Ярко-синяя птица цвета индиго. Этот оттенок очень любила местная знать, как будто даже попугай в этих краях являлся вассалом местного правителя.
– К-а-а-а, – не унималась птица.
– А-а-а, это ты, амиго. – Эстебан не был уверен, но синего попугая с ярко-жёлтым жабо уже недавно где-то видел. И вспомнил вдруг, как запустил в пернатого камень и обозвал срамным словом. Хотя, возможно, то был совершенно другой попугай? – Ты уж прости. Это я тогда, знаешь, от досады. Не хотел тебя обидеть, дружище, понимаешь?
Дураком его тогда, кажись, назвал. Незаслуженно.
– Ка-а-а. – нахохлившись, гордый птиц шумно захлопал крыльями.
Дабы загладить вину перед аляпистым красавцем, квартирмейстер положил остатки авокадо в плоскую керамическую тарелку, расписанную хитрым орнаментом, и поставил угощение возле дерева.
– Не сердись, амиго, – хохотнул моряк, – никакой ты не дурак. Ты вон какой умный, красивый… хороший.
От речей испанца пернатый как будто даже приосанился. Крылья деловито сложил и клювом подтверждающе клацнул.
– Ами-и-иго… хор-р-роший. – прогорлопанил крылатый модник, а затем шустро спикировал вниз, хватанул кусочек лакомства и разом проглотил угощение.
Испанец едва не подавился от смеха. Этот пижон однозначно знал себе цену. И говорил то как натурально! Голосом квартирмейстера, искаверканом на попугаячий манер.
– Хороший, хороший. – Эстебан торопливо вытер выступившие от смеха слёзы. – Чудна́я ты, однако, птица, Амиго. Так и буду тебя теперь величать.
Что говорить? Бестолковый завтрак получился сегодня. Сам не поел, зато всех остальных накормил.
К возвращению Аапо Альтамирано самостоятельно затащил в жилище кресло, убрал столик, сложил посуду и даже сполоснул плошки в ванной комнате, всё ещё с восхищением глядя на чудеса местного водопровода.
– Теперь ты готов, Чужеземный Господин? – слуга притащил плетёную корзинку со свёрнутыми в рулон бинтами.
– Готов к чему? – спросил Эстебан настороженно.
– К тренировкам! – парень почти подпрыгнул от радости. – Ты же сам хотел состязаться в пок-та-пок. Господин Чак позволил мне тебя учить. Собирайся, достопочтенный Господин, сейчас мы пойдём с тобой на поле для игры в мяч.
