355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Виль Липатов » Зуб мудрости » Текст книги (страница 2)
Зуб мудрости
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 11:53

Текст книги "Зуб мудрости"


Автор книги: Виль Липатов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

– Ты слышишь, Спиридонов! – кричит Валька Скаткова. – Послушала я тебя сегодня, с души воротит… Вези солидол, пока плохо не стало!

Но Ванюшка теперь уже не обращает никакого внимания ни на Спиридонова, ни на Вальку, ни на усатого. Безоблачно, мечтательно улыбаясь, идет к машине, забирается в кабину, заводит мотор, выезжает в проход. Возле начальника Ванюшка останавливается. Полуоткрыв дверцу, он говорит мирно, тем же самым тоном, каким объяснял, что машина государственная:

– До райкома дойду, Василий Иванович, до области дойду, а солидол будет… Мое дело выигрышное – не для себя прошу! Подпишите путевку…

Начальник автоколонны Спиридонов подписывает путевку. Ее нельзя не подписать: Ванюшкины руки лежат на баранке гудящего автомобиля, стоят в молчаливом ожидании усатый шофер и Валька Скаткова, открытая дверь гаража голубеет.

Спиридонов бледен, веко левого глаза подергивается, пальцы дрожат. Как только начальник делает последний завиток кудрявой росписи, Ванюшка благодарит его коротким кивком головы… Важно покачиваясь, машина уходит из гаража, за ней вторая, третья.

Спиридонов остается один. Неподвижный, затаив дыхание, слушает, как в груди тяжело и неровно бьется сердце – больное сердце под перебитыми немецким осколком ребрами. Он слушает, как бьется оно, и бледнеет от нехватки воздуха. На душе тяжело и пусто.

– Ц-ц-ц-ц-ц! – ссутуливаясь, огорченно цыкает Спиридонов.

Как, когда и почему заболел он этой страшной болезнью? Откуда у него это? С офицерских ли погон завелось, началось ли тогда, когда впервые оказался распорядителем сорока шоферских душ, или после того, как понял, что дома, машины, бензин, автол люди получают из его рук? Когда впервые в жизни стал кричать на шоферов?

Не помнит этого Спиридонов, не знает, когда и как. Знает одно – стоит шоферу потребовать что-нибудь, заговорить твердым голосом, как свет меркнет перед глазами, кажется, что земля уходит из-под ног. Уходит вместо с правом командовать машинами, людьми, с правом быть Спиридоновым. Тогда он начинает кричать.

Почему он сразу не согласился с Ванюшкой, что нужен тугоплавкий солидол? Ребенку ясно, что нужен, а он кричал, позабыв о том, что юноша прав… Черт возьми, да не сволочь же он, Васька Спиридонов! Полгода бился, чтобы получить для Ванюшки – хорошего парня, старательного шофера – новую машину, переругался с областным начальством, а сам кричит: «Сдавай машину, Чепрасов!» Дом – двухкомнатный дом с кухней – собирается дать он Ванюшке, а кричит: «Сдавай машину!»

– Ц-ц-ц-ц! – сутулится начальник автоколонны. – Позор! Позор!

Он еще долго стоит в полутемном гараже. Потом нервно хлопает себя по карманам, найдя портсигар, достает папиросу, ломая, чиркает спичками. Спиридонов делает несколько торопливых затяжек, жадно глотает дым, он почти докуривает папиросу, когда рассеянный взгляд натыкается на крупные буквы: «Не курить! Штраф десять рублей!»

Обжигаясь, Спиридонов пальцами сминает папиросу.

– Подлец! – громко произносит он. Эхо разносит звуки по гаражу.

«Подлец!» – ругает себя Спиридонов, вспоминая, что только он курит в гараже. Курит демонстративно, при всех, не обращая внимания на шоферов, которые уже привыкли к тому, что начальник автоколонны курит там, где им курить строго запрещено.

5

На скорости пятьдесят километров проселочная дорога кажется ровной, как полотно. Ямки и бугорки исчезают, трещины сливаются с песком. С обеих сторон дороги солнечной стеной стоят сосны; убегая назад, они словно подпрыгивают, так как неодинаковы ростом. Дорога виляет: то струится в распадок, то взлетает на сопку. От этого солнце мотается из стороны в сторону, как шальное.

Ванюшка перестает слышать гул мотора. Это происходит с ним на пятом или шестом километре пути, когда нагревшийся мотор работает ровно, устойчиво, и ухо привыкает к его монотонному пению. Ванюшка не слышит мотора до тех пор, пока в гул не ворвется фальшивая нотка – дребезжанье расшатанной гайки, стукоток, шипение. Он не слышит мотора точно так, как человек не слышит биения собственного сердца, если оно не болит.

Это интересно – полное отключение слуха по отношению к работающему мотору. Трудно представить, что Ванюшка совсем не слышит металлического гула мотора, который разносится по тайге, пугая диких коз, перебористым эхом мечется по сопкам; невозможно поверить, что Ванюшка слышит шум тайги: приглушенные голоса дроздов, треньканье сорок, позванивание лесного ручья. Но это так, он слышит тайгу, словно в голове есть специальное реле, отключившее слух от мотора и настроившее его на посторонние шумы.

Из обступивших машину звуков Ванюшка отчетливей других слышит шум груза. Пожалуй, это и есть тот шум, на который, как радиостанция на определенную волну, настроен слух Ванюшки. Он слышит, как на крутых бугорках тяжело пошевеливаются в кузове мешки с сахаром, как наваливаются на передок кузова, отшатываются на подъеме. Слышно даже шуршанье брезента, закрывающего мешки.

Между дорогой и Ванюшкой – гибкая, чуткая связь. Нельзя сказать, что, управляя машиной, он работает, как нельзя сказать этого о человеке, который идет по улице. Пешеход не думает о том, что нужно переставлять ноги, взмахивать руками. Ванюшка управляет машиной так же: его движения диктуются дорогой. Машинально он переводит язык дороги на язык рычагов машины. Бугорок, ямка, поворот, спуск – понятные для рук и ног слова; он легко разбирается в них. Ванюшка не едет на машине, а идет машиной по дороге. Он испытывает удовольствие, радость от движения.

Думать в рейсе легко, приятно. Мысли неторопливы, обстоятельны, они текут так же ровно, как развертывается под колесами лента дороги. Каждую из них Ванюшка додумывает до конца, до полной ясности. В дороге многое сложное, непонятное становится ясным. Дорога, отделив человека от суетности будней, помогает думать шире, спокойнее, глубже.

Течение Ванюшкиной мысли неприхотливо, определенно: он думает о себе, о машине, об Анке, начальнике автоколонны Спиридонове. В рейсе редко приходят мысли об отвлеченном. Воспоминания тоже предметны, осязаемы, их можно представить в картинах, услышать в словах, они почему-то разворачиваются в обратном порядке, словно время пятится назад.

Что ответят отец и мать на письмо? Понравится ли им Анка? Обрадуются ли тому, что он получил новую машину?.. Ванюшка думает об этом, представляя родной дом, мать, отца, трех старших братьев. Машине они, конечно, обрадуются, наверняка пришлют приветственную телеграмму.

«Батько, батько, – улыбаясь, шепчет Ванюшка, – Здорово же ты обрадуешься машине!» Мать обрадуется тоже, а старшие братья будут говорить, что вот и Ванюшка наконец-то вышел на торную дорогу. Ему представляется дом, вечер, большой стол, за которым собирается вся семья. Ванюшка слышит слова, видит жесты братьев, ему становится тепло, уютно, ласково. Он даже поеживается, удобнее устраивается на сиденье.

В его семье культ машины. Четверо мужчин Чепрасовых – водители. Отец, Павел Павлович, – тракторист, старший брат – тракторист, второй – шофер, третий – бульдозерист.

Тридцать лет проработал Павел Павлович на тракторе, был первым трактористом в большой казачьей станице. На память об этом он носит на виске звездчатый шрам, а по праздникам, немного выпив, подпирает поседевшую голову руками, низким голосом грустно поет: «Прокати нас, Петруша, на тракторе, до околицы нас прокати…» Мать запечаливается тоже, устроившись рядом с мужем, подпевает ему молодым голосом: «Кулаки на тебя разобижены…» Вспоминается ей, наверное, молодой Пашка-тракторист, гулянье за околицей, она сама на крыле «фордзона», повязанная, назло кулачью, алой косынкой, от которой отрезан уголок и алым бантом горит на груди Пашки-комсомольца.

С пяти лет, как Ванюшка помнит себя, он знает машины, которые в их семье заменили все: свиней, коров, огород. Сверстники Ванюшкиных братьев уходили в инженеры, во врачи, а Чепрасовы один за одним шли в водители, как будто иного пути не было.

Мать Ванюшки не походила на деревенских женщин. Как в старину жены помогали мужьям ухаживать за кормильцем конем, так ухаживала она за трактором мужа и сыновей. Когда деревенские бабы спешили доить коров, она уходила на пашню к трактору – поила его ключевой водой, остатками изношенных бабьих нарядов протирала грязный металл. Умела снять и поставить свечу, сменить масло в картере, отрегулировать сцепление. В 1942 году, сменив ушедшего на фронт Павла Павловича, мать сама села за руль.

С раннего детства молодые Чепрасовы возились с машинами, а летосчисление в семье вели по маркам автомашин и тракторов. Так и считали: «Это было в том году, когда батько получил новый дизель!» или: «Да, вспомнил! В тот год Петр на ДТ-54 работал!»

Отец любил философствовать: «Род у нас старинный, казачий. Мы сыздавна тележного скрипу не боялись, потому и перешли всем гамузом с коня на трактор!» Это он, отец, однажды сказал про себя: машинный казак, – и этими словами Чепрасовых стали дразнить в деревне. Дразнили и Ванюшку, но он не обижался: правда!

«А ну, машинные казаки, ужинать!» – весело кричал отец вечерами…

– Батько, батько! – вслух произносит Ванюшка, сморщив нос от нежности к отцу. Ванюшка вообще часто потешно морщит крупный нос – от радости, от ласковости к чему-то. Поэтому у него на носу, в том месте, где горбина, лежит тоненькая морщина.

– Батько, батько! – повторяет Ванюшка.

Ему не хватает семейных вечеров, когда в комнате ярко светит лампа под зеленым абажуром, сидящий во главе стола отец довольно щурит узкие глаза, а братья чинно и серьезно попивают из расписных блюдечек чай. Говорят о прошедшем рабочем дне, о машинах, мать ворчит, что Ванюшка взял моду таскать в комнату грязные рессоры и карбюраторы, словно им нет места в сенцах. Дружные, любящие друг друга, они сидят за столом в тесном кружке. «В августе возьму отпуск, поеду домой с Анкой!» – думает Ванюшка.

Видна уже быстрая Ингода, сопки все круче и голубее подымаются окрест; за сопками видны еще сопки, а за теми сопками – другие сопки, и вся земля горбатится ими, словно стадо верблюдов идет на водопой к реке.

На тридцатом километре Ванюшка останавливает автомобиль, выходит из кабины, оглядывая, обходит машину. Довольно покачав головой, назидательно строго говорит:

– Будешь отдыхать десять минут, товарищ машина!.. Остынь, отдышись! А пока мы измерим уровень масла…

Измерив, опять довольно качает головой, потом берет несколько гаечных ключей и ужом проскальзывает под машину. На каменистой земле он устраивается вольготно, удобно, для чего подкладывает под голову камень, а ногами упирается в задний мост. Для начала Ванюшка бегло, вскользь осматривает болты и гайки. «Так! – говорит он им. – Так! Очень мне интересно, что вы из себя гнете… Поведение меня ваше интересует!» Затем ощупывает пальцами все болты и гайки, не пропуская ни одной. Их очень много, но каждую гайку, каждый болт Ванюшка знает в лицо.

У него есть любимые, уважаемые гайки и болты, есть и такие, которые Ванюшка недолюбливает, то есть он с ними всегда держится начеку, чтобы коварные гайки и болты не творили разные пакости. Разговаривает с болтами и гайками он по-разному: с хорошими – по-хорошему, с плохими – по-плохому.

В любимчиках у Ванюшки ходят гайки и болты коробки скоростей – это солидные, обстоятельные гайки, радующие постоянностью, непоколебимостью. Они прочно сидят на болтах, цепко держат то, что им полагается держать, никогда не проявляют легкомысленного стремления развертываться. Они отлично выполняют свой долг, эти болты и гайки коробки скоростей, и потому он подтягивает их осторожно, словно поглаживает. «Молодцы! – хвалит их Ванюшка. – С вас бы пример брать тем чертям, которые развертываются!» – И в тесном пространстве под машиной умудряется укоризненно мотнуть головой в сторону несамостоятельных гаек.

С настороженностью, явной подозрительностью Ванюшка относится к гайкам крепления рессор и колес. Прежде чем прикоснуться ключом, он придирчиво оглядывает их, ожидая подвоха, осведомляется: «Ну, что! Опять за свое!» И действительно: гайки рессор сидят на болтах слабовато, ключ делает тугой полуоборот на каждой. «Болваны! – сердится Ванюшка. – Только вчера вас подкручивал – и вот, пожалуйста!» От рессор он переходит к колесам, ворчит на них еще сердитее, а для отдыха занимается гайками дифференциала, которые его тоже радуют: хорошие, солидные гайки, мало чем уступающие в положительных качествах гайкам коробки скоростей. Подтянув их, Ванюшка приходит вновь в отличное расположение духа: «Всем бы гайкам быть такими! Не работа была бы, а курорт Мацеста».

Ванюшка не торопится вылезать из-под машины, не жалеет времени на болты и гайки. Если понадобится, он пролежит на земле три часа. Он создал свою теорию продолжительности рабочего дня. В советском законодательстве не сказано, что человек не может работать больше семи часов, а, наоборот, там подчеркнуто, что человек должен работать не меньше семи часов. Таким образом, там говорится, что человек должен работать семь часов, и ни слова нет о том, что ему нельзя работать больше семи часов. То есть человек может работать семь часов, его никто не может заставить работать больше семи часов, как и никто не может заставить работать меньше десяти часов. Изобретя эту теорию, Ванюшка пришел в восторг, чувствуя себя умным и ловким. Хитрая формулировочка! Как ни бейся, не найдешь ни конца, ни начала… Никто не может заставить человека работать больше семи часов, но и никто не может приказать работать меньше десяти часов или даже одиннадцати… хо-хо!

Ванюшка убежден в том, что осмотр и уход за машиной – это не работа. Как и те часы, когда Ванюшка моет автомобиль на речке, когда вместе с Анкой наводит на него солнечный глянец; тогда работой нужно считать и вечера, когда Ванюшка собирает из списанных радиоприемников приемник для кабины. Всю жизнь Ванюшки нужно считать работой.

– Дураку понятно, что это не работа! – усмехается Ванюшка под машиной. – Работа – это когда на трассе…

Наедине с автомобилем Ванюшка самые важные мысли произносит вслух. Так думать лучше, удобнее спорить с невидимым противником, который ему представляется унылым, серым человеком с бледным лицом. Такого человека на свете не существует. Ванюшка его выдумал сам, составив из разных людей, с которыми ему приходилось встречаться. Бледное, нервное лицо невидимого собеседника Ванюшка взял от шофера, который прожил в общежитии всего неделю, называл шоферов презрительно «извозчиками», ругал забайкальскую погоду, начальство и жизнь. Унылую расслабленную позу Ванюшка запомнил после встречи с другим водителем, который вечерами тихонько напивался и длинно говорил о том, что жизнь шоферов скучна, неинтересна и только хороший заработок удерживает его. Были и другие люди, составившие облик невидимого Ванюшкиного противника.

Юноша не подозревает, что этот противник, составленный из черт неприятных ему людей, играет в его, Ванюшкиной, жизни большую роль. Незаметно он, невидимый, следует за ним, становится почти осязаемым, материальным, когда Ванюшке трудно. В такие минуты Ванюшка спорит, ругается с ним. Он реже встречается с невидимым противником в радостные, хорошие минуты.

– Ох, и мороки мне с тобой, ох, и мороки! – ворчливо говорит Ванюшка автомобилю, но в голосе слышно другое, словно он произносит не эти слова, а иные: «Хоть и много с тобой возни, машина, я бы сто лет возился».

Он аккуратно складывает под сиденье ключи, вытирает руки мягкой фланелевой тряпочкой, открыв капот мотора, кладет ладонь на блок.

– Остыла? – строго спрашивает Ванюшка. – Чуть тепленькая? Прекрасно! Ну, а как ты заведешься? Ничего себе, хорошо заводишься… Не хвастайся, не хвастайся! – с иронией продолжает он. – Тебе хвастаться нечего! Ты новая, должна хорошо заводиться. Вот пробеги сто – сто пятьдесят тысяч, тогда и хвастайся!

6

Деревни бегут одна за другой, но Ванюшка нигде не останавливается – проносится мимо распахнутых дверей магазинов, зеленых киосков, чайных, столовых. Продавщицы, привыкшие к тому, что шоферы-дальнерейсовики скрипят тормозами возле их дверей, провожают его удивленными взглядами, гадая, что это такое особенное, спешное повез молодой водитель.

Просторный, голубой мир открывается перед Ванюшкой. За каждым поворотом – новое, свое, непохожее на прежнее: блеск озера, темень каменистого увала, серебряный распадок меж сопками, полет птиц над низиной. Все это бежит навстречу торопливо, жадно, снова спешит показаться, похвастаться броской красотой.

Природа Забайкалья ярка и празднична. В ней нет приглушенной задумчивости обских заливных лугов, тихо-водности западносибирских рек, неоглядной зелени Барабы. Краски Забайкалья почти не знают полутонов, они чисты, нарядны. Здесь даль образуется не призрачной линией горизонта, а бесконечным чередованием разноцветных сопок, похожих то на верблюжьи горбы, то на караваи хлеба. Даль тем неогляднее, чем больше сопок видит глаз, чем темнее синева самых далеких из них.

Ванюшкина машина ныряет вверх и вниз, летит по склонам, мчится прямниной; кажется ему, что машина чувствует покатость земли, путь ее бесконечен. Не останови, унесется автомобиль в далекое далеко, за которым свое далекое. И только у кромки моря замрет машина, так как только у моря, которого Ванюшка не видел, конец пути.

Скучна, печальна жизнь людей, не знающих, как велик мир. Вечерами, вернувшись из рейса, Ванюшка на карте области проводит ногтем черту – она пересекает коричневатость гор, зелень равнин, голубые жилы рек. Кто лучше шоферов знает, как просторна земля? Машинисты паровозов? Для них мир туго стянут обручами стальных рельсов… Летчики? Они слишком далеки от земли, которая представляется им вогнутой чашей с едва различимыми подробностями; они свысока смотрят на мир, летчики. Только шоферы-дальнерейсовики владеют всей землей.

Вот дорога ныряет под сопку, в полумрак сосняка, пробитого пиками солнечных лучей. Здесь так тихо, так ласково бархатится трава, что Ванюшка беспокойно возится на сиденье: хочется остановиться, выйти из машины, надолго остаться в сосняке. Но дорога уходит наверх, он видит просторную площадку на сопке, с которой открывается пойма Ингоды, снова появившейся на горизонте и он забывает о сосняке и опять томится от желания надолго остановиться здесь, на площадке. И так – бесконечно: сто новых картин, сто желаний. И тогда Ванюшка поступает так, как поступает всегда в подобных случаях: начинает разговаривать сам с собой.

«Дурак! – говорит Ванюшка. – Зачем тебе останавливаться! Это же все твое!»

Испытанное средство помогает. Он думает о том, что вся земля, со всем, что на ней есть, принадлежит ему – и этот зеленый островок, и изгиб Ингоды, и серый овраг, и легкие дымчатые облака. Он будет всегда возвращаться к ним, проезжать тысячу раз этой дорогой, и, значит, не уйдут, не исчезнут из его жизни ни сосновый тенистый бор, ни площадка над синей Ингодой, они всегда будут с ним, так как у него есть машина, которая сулит все новые и новые богатства.

– Эх ты, серый, скучный! – вслух произносит Ванюшка, обращая укоризненные слова к своему невидимому противнику. – Сам ты скучный! – ворчливо продолжает он. – Так ведь, товарищ машина? – И ему кажется, что автомобиль охотно отвечает: «Ск-у-у-у-у-чный!»

Табун веселых, гладкошерстных лошадей с развевающимися по ветру гривами представляет Ванюшка, когда думает о том, как сильна его машина. Не касаясь земли подковами, лошади несутся в синем воздухе, и земля дрожит под ногами, так как очень сильные, очень быстрые и хорошие кони… Километр за километром ест машина, накручивая ленту дороги на новые баллоны, перебирает шаткие доски деревянных мостиков, мягко катится по пыльным проселочным дорогам, сердито, натужно ревет на подъемах.

В сумеречном проеме густых сосен Ванюшка замечает разноцветный блик – яркое пятнышко средь тугой зелени. Оно движется. «Попутчица… Веселее будет ехать!» – думает Ванюшка, заранее выжимая сцепление, чтобы остановиться возле женщины. Она идет босиком, покачивает палкой, на которой болтаются связанные вместе туфли и шерстяная кофточка. Услышав звук сильных тормозов, быстро поворачивается к автомобилю лицом.

– Довезешь до Короткино? – белозубо улыбается женщина.

– Садись! – распахивает дверцу Ванюшка.

Она ставит длинную ногу на подножку, и только тут Ванюшка замечает, что она голубоглаза, стройна, красное платье глубоко открывает смуглую грудь, губы жадные, блестящие. На Ванюшку она смотрит прямо и смело.

– Повезло мне! – смеется женщина, усаживаясь рядом с ним, а он опять замечает, что у нее молодое, свежее лицо, хотя у глаз тонкие веселые морщинки. Ей лет около тридцати, а может быть и больше. Пахнет от женщины цветами.

– Езжай же, езжай! – удивленно и в то же время лукаво, вскинув высокие крутые брови, восклицает она. Затем опять окидывает его несмущающимся взглядом, который длится так долго, что у Ванюшки останавливается дыхание. Она словно вобрала, впитала его взглядом – с комбинезоном на широких плечах, с нежной загорелой шеей.

– Ну, поезжай же! – повторяет она низким голосом, в котором слышится улыбка.

Женщина устраивается в кабине, как дома, – аккуратно складывает кофточку, надевает туфли, откинувшись на спинку сиденья, косо смотрит на себя в зеркало над ветровым стеклом. Затем ловкими, мягкими движениями поправляет волосы, которые, освободившись от шпилек, рассыпаются по плечам.

– Пропылились… ужасно! – говорит она. – Пыль на дороге… страшная!

Ванюшка молча вертит баранку и не решается посмотреть на женщину. Но он чувствует каждое ее движение: и как закалывает волосы, и как на круглых коленях одергивает платье, и как поводит плечами, чтобы платье удобнее сидело на них. Женщина возится и возится, заставляя Ванюшку преувеличенно внимательно глядеть в стекло. Чувство волнующей неясности исходит от женщины; именно оно мешает Ванюшке смотреть ей в глаза, хотя он знает, что стоит ему посмотреть прямо в глаза незнакомой женщине, как сразу пройдет неловкость, забудется, что это незнакомая женщина.

«Надо посмотреть ей в глаза!» – твердо решает Ванюшка и, выбрав удобный момент, поворачивается к женщине. Он видит широко раскрытые голубые глаза, блестящие губы, выгнутые брови. Жарко покраснев, Ванюшка решает взгляд не отводить, но не выдерживает, и женщина понимает Ванюшку. Понимает, что он смущен, что видел ее смуглую грудь, следил за ее движениями, когда закалывала волосы, понимает, что он боится ее. Женщина открыто, весело улыбается. Торжеством сияет ее лицо, на котором написано откровенное: «Понравилась? Ничего мудреного в этом нет! Глаза у меня голубые, стан тонок, ноги стройны, грудь смугла… Влюбляйся в меня, влюбляйся!»

Поза женщины, движения, улыбка, губы говорят о естественности, необходимости того, что должно было происходить с Ванюшкой – молодым, здоровым парнем, сидящим рядом с молодой женщиной в кабине, укрывающей их от мира. Вокруг них тайга, безмолвие, одиночество дороги. Женщина словно говорит: «Дорога бежит под нами, над нами светит солнце, стоит вокруг лес, а мы сидим вдвоем. И мир так устроен, что люди должны любить друг друга, и ничего стыдного, зазорного нет в их любви!»

Когда смущенный Ванюшка отводит глаза, она с добродушной усмешкой говорит:

– Я из Короткино… Незамужняя…

И это звучит так естественно, что нет сомнения: в человеческой речи не существует более нужных, более естественных в этот миг слов. Именно эти слова женщина должна была сказать после того, как Ванюшка смутился, так как слова устраняли преграды, которые возводит человеческая мораль между незнакомыми мужчиной и женщиной. И между этих слов прозвучало: «Ты понравился мне. Ты молод, красив! Смотри, светит солнце, бежит дорога!»

– Меня зовут Лиза!

– А меня – Иван… Ванюшка! – отвечает он, понимая, что страшно обидит ее, если не скажет своего имени.

– Вот и познакомились! – легонько, удовлетворенно вздыхает она и невольно, сама не замечая, придвигается к Ванюшке. – Ты откуда едешь?

– Из Абрамкино, – отвечает Ванюшка.

С ним происходит непонятное: чувство неловкости, застенчивости исчезает, в движениях, позе, наклоне головы появляются простота, изящная легкость. Незнакомым для себя жестом – кивком головы – он забрасывает назад светлые волосы. Теперь ему совсем не трудно повернуться к женщине, посмотреть в глаза. Она отвечает веселой белозубой улыбкой.

– Пешком-то надоело идти? – спрашивает Ванюшка. – Поди, обрадовалась, когда машину увидела?

– Обрадовалась, Ванюша! – с готовностью подхватывает она. – Боюсь я одна по лесу ходить.

– Чего бояться? – спрашивает он.

– Одной – страшно! – поежившись, ответила она. – Одному плохо… Человеку плохо одному. Вот сейчас я шла дорогой… Тихо, дремотно, словно на земле и нет никого. О боже, думаю, неужели так и останется! Ни мамы у меня, ни мужа, ни ребятишек…

– Замуж бы выходила. Тебе замуж… – говорит Ванюшка, быстро взглядывая на нее. – Тебе замуж…

– Легко выйти! – заканчивает она и приглушенно, радостно смеется. – Замуж можно выйти, да не хочу!

– Почему?

– Мне и одной неплохо!

– Не поймешь тебя! То ты одна боишься быть, то тебе одной хорошо!

Лукаво подтолкнув его плечом, она вызывающе, грудным голосом поясняет:

– Я редко бываю одна!

– Чудная ты! – покачивает головой Ванюшка. – Ой и чудная ты! – с восхищением повторяет он. Так естественно, так просто выглядит все, что говорит и делает женщина, что ему и не приходит на ум осудить ее. Осудить ее – это значит осудить непонятное и незнакомое ему. Ей, женщине, вероятно, действительно жить одной лучше, хотя она боится одиночества, тайги, пустынной дороги.

– Ты сам чудной! – отшучивается Лиза. – Шибко чудной!

– Почему же? – живо спрашивает Ванюшка, морща нос. На душе весело, ласково.

– Понятный ты, открытый! – мягко, душевно произносит она. – С женщинами робеешь, стесняешься. Ты любить будешь долго, крепко. Вот за тебя бы я замуж вышла.

– Почему, ну почему! – хохоча, добивается Ванюшка.

– Верный ты человек, крепкий… – серьезно отвечает она, откровенно любуясь им.

Ванюшку с новой силой охватывает чувство легкости, простоты. Странным кажется, что он спервоначалу стеснялся глядеть на открытый ворот легкого платья, на оголенные коленки. Теперь он смотрит на нее без чувства неловкости: ему даже нравится смотреть, а ей видеть, что он смотрит.

– Замуж тебе надо! – убежденно говорит Ванюшка.

– Бери! – тянется Лиза к нему.

– Быстро! – хохочет Ванюшка и, машинально глянув на спидометр, восклицает: – Ух ты! Тридцать километров иду без передышки!

Резко затормозив, он выключает мотор, шутливо обращается к женщине:

– Остановка Березай, кто хочет – вылезай!

Откинувшись на сиденье, она языком проводит по алым губам; заметная, синеватая, на виске бьется жилка.

– Прогуляйся, отдохни! – предлагает Ванюшка, протягивая руку к двери.

– Подожди! – шепчет она и ловким, гибким движением рук обхватывает его голову, притягивает к себе. Сидящий в неловкой позе Ванюшка теряет равновесие, валится к ней на грудь. Падая, он быстро думает о том, что остановку автомобиля Лиза истолковала по-своему. «Она подумала, что специально остановился!» – пробегает мысль, но тут же глохнет, моментально забывается. К его губам прижимаются теплые губы женщины, руки крепко обнимают шею.

– Бензином от тебя пахнет… страшно!

Ванюшка не может освободиться из ее рук, не может оттолкнуть женщину – это будет сильнее пощечины, больнее, чем удар наотмашь. Ванюшке кажется, что если он оттолкнет ее, то он оттолкнет не только ее, а все, что вокруг них: солнце, тайгу, голубую стремнину Ингоды, весь сияющий мир. Добрая жалость, нежность к женщине – красивой, одинокой, сильной – охватывает его. «Она хорошая», – убежденно думает Ванюшка и мягко, легко обнимает ее за плечи. Она зябко сжимается, замирает. Слышно, как в остывающем радиаторе пощелкивает, побулькивает.

– Хороший ты! – шепчет женщина.

– Ты – хорошая! – тоже шепотом отвечает Ванюшка.

– Я недавно женился, – после длинной паузы говорит он. – Десять дней как женатый…

– Молчи! – закрыв глаза, просит Лиза.

Так проходит еще несколько минут.

– Хорошая у тебя жена? – наконец спрашивает она.

– Хорошая!

– Я знаю! – говорит она. – Поцелуй меня!

Он целует.

– А теперь поехали! – грустно произносит Лиза.

Отвернувшись, она долго молчит. Они проезжают километров пять, когда женщина садится прямо, поправляет волосы. Глаза ее сухо блестят.

– Не торопись! – просит она Ванюшку. – Не торопись!

7

После Короткино Ванюшка остается один.

Ни стыда, ни угрызений совести он не испытывает, словно то, что было, должно было быть. Происшедшее не имеет никакого отношения к Анке, как будто Анка находится в одном мире, а случайная попутчица – в другом. Ванюшка сердцем чувствует, что, поцеловав женщину, поступил правильно, так как что-то высшее, не поддающееся объяснению, руководило его поступками. Это непонятное, высшее, человеческое для него связано с тем, что окружало его и женщину: с солнцем, тайгой, голубыми реками и пустынной лентой дороги.

«Трудно человеку быть одному!» – печально пожаловалась женщина, и это тоже было связано с окружающим миром. Ванюшке думается, что грех совершил не он, а другой, неизвестный ему человек, оставивший женщину одинокой среди солнца, тайги, синих рек, зеленой травы. О сложности жизни думает Ванюшка, понимая, что до самой смерти будет помнить о встрече с женщиной. Воспоминание будет принадлежать ему точно так, как принадлежит весь мир.

…За кедрачами дорога круто вздымается на увал, петлянув по островерхой сопке, зигзагом опускается к небольшой речушке Блудной. Бурная, стремительная, Блудная встает на пути.

– Ого! – восклицает Ванюшка.

Блудная разлилась – мутно-коричневая, громкоголосая, выпирает из берегов, облизав прибрежные тальники, заползает на полотно дороги.

– Ну и ну! – Ванюшка по знакомой талине старается прикинуть, на сколько прибыла река. Пожалуй, на полметра, если судить по тому, что вода касается нижних ветвей кустарника.

– Вот беда! – восклицает Ванюшка, нахлобучивая на лоб кепку, чтобы не слепило солнце, затем, немного подумав, снимает сапоги, портянки, потом, еще подумав, – брюки.

– Интересно, холодная или нет? – соображает он, пробуя воду большим пальцем ноги. – Холодноватая, черт возьми! Впрочем, они все холодноватые, эти горные речушки! Все!

Нащупывая пальцами неровности дна, Ванюшка медленно входит в воду. Она обжигает ноги. Вода кажется холоднее от того, что ожесточенно палит полдневное раскаленное солнце. Но постепенно ноги привыкают к холоду.

Как слепой, вытянув вперед руки, нащупывая дно, идет по Блудной Ванюшка. Вода поднимается выше колен, потом река мельчает: середина позади. Течение валит с ног, так хватает за икры, что чудится – их сжимают пальцами. Под ступнями скользят катыши – камни, режут кожу осколки гранита.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю