Текст книги "В тихом омуте..."

Автор книги: Виктория Платова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

В салоне повисло легкомысленное рэгги, не самая подходящая к случаю музыка, – и еще этот звук снаружи, похожий на чавканье огромного животного… Когда он стал невыносим – я открыла дверцу и чуть не вскрикнула от ужаса: почва под машиной была зыбкой, джип явно оседал, колеса уже наполовину ушли в трясину, а это была именно трясина, знаменитые местные болота, как я могла об этом забыть – ведь Алена говорила мне… Я сунула за пазуху Аленину сумочку – мало ли, может быть, там документы, которые ей понадобятся, – и соскочила с водительского места: нужно открыть заднюю дверцу и попытаться вытащить их, Алену, Фарика, я просто не имею права оставить их здесь…

Но едва я оказалась снаружи – ноги тотчас же ушли в липкую, припорошенную ночным инеем грязь, все, вот и все! Я сделала невероятное усилие и ухватилась за что-то: это была искореженная сухая ветка кустарника, росшего неподалеку, на кочке. Я рухнула в грязь и поползла – в спину мне постреливали музыкальные фразы, хороший, чуть хрипловатый английский и чавканье болота, каждую минуту пожирающего джип. От холода я не чувствовала ног, утонувших в зловонной жиже, ладони горели от шершавой плети упругого кустарника – в нем сейчас было мое единственное спасение.

Наконец я обрела желанную твердь, выползла на маленький островок сухой твердой земли, уткнулась лицом в содранные ладони и зарыдала.

Это был странный плач-причитание, кажется, я молилась и просила простить меня, я кричала в голос и боялась оглянуться на джип; музыка из него становилась все глуше, а потом и вовсе кончилась. Я подумала, что кассета доиграла до конца, но через несколько минут раздался самодовольный всплеск. Чудовище поглотило свою жертву, и все стихло.

До первых проблесков мутного северного рассвета я не могла обернуться. Я лежала, окоченев от холода, грея руки под свитером и курткой, поджав колени под подбородок: я должна умереть, бегство напрасно и обречено на поражение… Но спасительное предсмертное тепло не приходило – все-таки было еще недостаточно холодно, чтобы замерзнуть насмерть.

Периодически я проваливалась в какие-то обрывки снов-галлюцинаций, главным в них были прозрачные руки Фарика и Алены, они нежно касались меня, но их прикосновения были обжигающе-ледяными, они заставляли сжиматься и без того маленькое сморщенное сердце.

И только когда начало светать, я наконец заставила себя подняться и посмотреть назад.

…Джипа не было.

Вместо него на безмятежной глади болота рваной раной расплылось черное пятно. Еще несколько часов, а может, какой-то час – и уже ничто не будет напоминать о нем. Я не знала, как глубока трясина и насколько далеки от меня Алена и Фарик. И впервые за несколько часов я пожелала им смерти – мгновенной смерти там, на даче. Если это так – значит, они счастливо избежали этого мучительного долгого всасывания в вонючую утробу земли. Они не мучились…

Слезы снова полились у меня из глаз, скатились на запекшиеся губы – и меня обожгла едкая боль: оказывается, я содрала, искусала губы в кровь, когда ползла к спасительной кочке. Содранные губы, содранные ладони – это пассив. А в активе ты снова осталась жива…

Я мелко дрожала, свитер, рубаха и куртка промокли спереди насквозь и не могли меня согреть. Я сняла рубаху и свитер, надела их задом наперед, вывернула куртку, но теплее не стало. Низкое северное солнце равнодушно смотрело на меня, оно тоже ничем не могло помочь, а перед глазами маячила братская могила людей, которые погибли из-за меня…

Скорее машинально я открыла Аленину сумку; дорогая кожа была безнадежно испачкана болотом, но внутренности не пострадали. Немного денег на традиционный мартини по дороге домой, записная книжка, беспечно валяющиеся визитки, ключи от дома и какие-то яркие, хорошо отпечатанные бумаги. Я внимательно рассматривала их, а когда поняла, что это такое, ничком упала на стылую землю и сунула грязные руки в рот, чтобы заглушить стон.

…Это были два билета на паром “Анна Каренина”, Питер – Стокгольм, каюта “люкс”… Билеты были выписаны на мое и Аленино имя – она решила нам устроить уик-энд, жест безнадежно влюбленной богатой женщины. Здесь же лежали ее и мой заграничные паспорта – это был сюрприз, о котором она не успела сказать мне… Не успела, не успела, бедная Алена! Паром уходил в ближайшую субботу, через три дня; значит, никакой мещанской Финляндии с ее пивом и дорогами – о поездке туда мы вяло шутили всего неделю назад; всего лишь респектабельная Швеция, северные ворота огромного мира, куда единственно я и хотела попасть… Но сейчас это нужно мне было меньше всего, я отдала бы все, лишь бы они были живы! Но они мертвы, они покоятся в страшной яме болота. Я вытерла мокрое лицо платком и осторожно обвязала его вокруг тонкого стебля растущего на кочке кустарника – сегодня ночью он спас мне жизнь. Пусть хоть этот платок будет эпитафией на могиле, мне нельзя забыть это место…

…В ста метрах чернел худосочный пакостный лесок – искривленные деревца, чахлая щетка подлеска – и ни одной живой души.

В школе я неплохо бегала стометровку, но сто метров – обманчивая дистанция, когда между лесом и тобой хляби болота. И помощи ждать было неоткуда.

В свете дня это расстояние не казалось опасным, пейзаж затягивал своей умиротворенностью. Несколько минут я собиралась с силами, потом сломала маленькое сухое деревце – ничего более основательного под рукой не было. Его я использую в качестве проводника, в качестве щупа, чтобы добраться до леса и не утонуть в болоте.

Спустя час, измотанная до последней возможности, я выбралась на твердую землю, как могла, почистила одежду прелыми листьями; листья посуше набросала под дерево и заснула тяжелым сном.

Это был блаженный черный сон без сновидений, никто не тревожил меня в нем, никто не мучил прошлым и не пугал будущим.

…Я проснулась от близкого холода – еще немного, и на землю снова спустятся сумерки, мягкие, вкрадчивые – сейчас они были моим единственным союзником. Я приблизительно помнила направление, но сейчас это было неважно, я шла и шла, пока сквозь редкую стену деревьев не показалось шоссе. Машины проносились по нему довольно часто, мне только нужно выбрать подходящую, чтобы добраться до города.

По габаритным огням я определила мощный “КамАЗ” и подняла руку. Во ВГИКе я никогда не была хиппи и никогда не ездила автостопом, этим грешили мои более продвинутые сокурсники – от них-то я и узнала нехитрую технологию автостопа: немудреный психологизм, пачка хороших сигарет для парней и пара запасных презервативов для девушек: на трассе может случиться всякое, сопротивление бесполезно, тогда лучше расслабиться и получить удовольствие. А сами шоферы делятся на тех, кто жаждет выслушать историю твоей жизни, а заодно всех других жизней, и на таких, кто сам болтает без умолку, рассеивая скуку длинных трасс.

…Мне повезло – мой шофер оказался из породы говорунов. За время езды до Питера я узнала, что у него трое детей: старшая девочка и мальчики-близняшки; что жена его беременна четвертым ребенком, и, кажется, опять будет мальчик; что сам он из Медвежьегорска, везет из Карелии продукты питания; что напарник его погорел на сто тысяч долларов, когда связался с оргтехникой… Черт его попутал поставить в фуру канистру с бензином – бензин от тряски вытек и загадил новехонькие упаковки компьютеров. Фирма-поставщик выплатила неустойку в размере этих ста тысяч, а безнадежный долг повесили на приятеля. Тот сначала запил, а потом повесился на этом самом ремне (шофер похлопал себя по джинсам) – он выкупил у вдовы за кругленькую сумму, говорят, веревка повешенного приносит счастье. И ему повезло – он переходит с междугородных трасс к главе местной администрации на персоналку, нежданно-негаданно… И это его последний рейс.

Я сочувственно качала головой, ахала в нужных местах, в благодарность шофер обучил меня немецкому слову “натюрлих” как универсальной оценке любой ситуации, и мы расстались в Питере, довольные друг другом.

Без приключений я добралась к себе на Васильевский, наскоро вымылась и свалилась без сил.

* * *

… Паром отходил в субботу вечером.

Сегодня было утро четверга, значит, уже послезавтра меня не будет в этой стране, и кошмар закончится. Я решила ехать, я решила воспользоваться этим щедрым посмертным подарком Алены, другого выхода у меня не было. Я совершенно не представляла себе, что я буду делать в Швеции, но теперь это было неважно. Пока неважно.

Здравый смысл подсказывал, что, избавившись от одной головной боли – влюбленного мстителя Фарика, я получила куда более серьезную: смерть Алены. Еще день-два (я надеялась, что два, а то и три…) – и ее начнут искать. А судя по тому положению, которое занимал ее отец, эти поиски будут основательными. Рано или поздно они приедут на дачу, увидят остатки мирной пирушки, три стакана; снимут отпечатки пальцев, отпечатки протекторов – дальше мое воображение не распространялось, я понятия не имела о следственной практике… Кроме того, я не знала, каким путем Алена добыла мне паспорт, кто знает о нем, и если знает, то что?..

Это были вполне трезвые рассуждения, которые время от времени разбивались о волны отчаяния, – я не могла отделаться от жуткой картины мертвых тел в ванной, от съедающего душу чувства вины за происшедшее.

Я просидела в квартире весь день, вечером отправилась на улицу (такое поведение казалось мне смешным, но похожим на правду) и утопила в грязной, заключенной в захламленные берега речушке, названия которой не знала, сумочку Алены. Чуть дальше, воровато озираясь, выбросила ключи от ее квартиры на Крюковом (слава Богу, там не осталось ничего, указывающего на меня); сожгла в пепельнице Аленины визитки, заграничный паспорт и билет на паром.

И когда языки пламени лизнули плотные страницы паспорта, я почувствовала себя невероятной сукой и искусала в кровь уже подживающие губы. То, что я делаю сейчас, казалось мне отвратительным по отношению к человеку, который так искренне, так безоглядно помог мне… Но кто-то другой, уже пустивший во мне корни, кто-то хладнокровный и знающий жизнь, говорил: так надо, им уже ничем не поможешь, Алену не вернешь, Алена не осудила бы тебя, все правильно, девочка, а пепел собери и вынеси на помойку… Черт возьми, это было невыносимо! Я боялась спать, снова и снова я видела болото, где утонул Аленин джип. И мысль о том, что она, так любившая удовольствия, флирт, поцелуи на ночь, хороший коньяк, такая восхитительно живая, нашла последнее упокоение не в аккуратной могиле под черным мрамором от вечно скорбящих родителей и друзей, а в зловонной жиже болота – сама мысль об этом была мне невыносима…

…Эта мысль пришла совершенно неожиданно, она оказалась защитной реакцией на постоянную саднящую боль в сердце: перед самым отплытием я пошлю письмо в Аленин адрес; я укажу, где затонул джип, я дам все приметы, которые помню, они вытащат их, если их можно вытащить, они обмоют их тела и хотя бы похоронят по-человечески. “Прости, – шептала я, грызя кончик подушки и лежа без сна. – Прости, моя хорошая, это единственное, что я могу для тебя сейчас сделать. Прости, прости меня…"

Решение не казалось мне безумным, оно было вполне логичным, железные пальцы горя и отчаяния отпустили меня впервые за долгие часы. Так я и поступлю, может быть, Бог, если он есть, и простит меня…

Только сейчас я поняла, что не ела больше двух суток и чертовски голодна. Готовить не хотелось, но что-нибудь приличное я обязательно бы съела. Наплевав на предосторожности, а еще больше страдая от одиночества, в котором я принуждена была бродить, натыкаясь на собственные безрадостные мысли, я отправилась на Невский, в хорошее кафе.

…Я выбрала дорогую и вполне респектабельную забегаловку, заказала парочку немыслимых салатов, мясо с грибами в горшочках и к нему бокал красного вина, просто и со вкусом. Стараясь сдерживать волчий аппетит, я аккуратно ела, запивая вином отлично приготовленное мясо.

Прощальный обед, завтра меня здесь не будет.

Утолив первый голод, я расслабилась и стала смотреть в окно – за ним жил своей жизнью Невский; деловито и не очень сновали люди, у которых были совсем другие, невинные тайны, из-за которых никогда не гибли близкие люди, которым не нужно было уезжать из страны куда глаза глядят, которых ясно и спокойно любили и хотели иметь от них детей… Я завидовала каждому проходящему мимо, с любым из них я охотно поменялась бы местами, вот только они вряд ли захотят…

А потом появилось нечто, что поначалу лишь смутно взволновало меня; я не могла определить причину этого “нечто”, загипнотизированная броуновским движением Невского. Но вскоре я поняла источник беспокойства – кто-то пристально меня разглядывал. Кто-то сидящий в кафе.

Стараясь не поддаваться панике – мало ли кому придет в голову поглазеть на хорошенькую стриженую самочку (я все чаще оценивала себя со стороны), я медленно повернулась на изучающий взгляд.

Это был он.

Тот самый парень, которого я видела в своей квартире в день убийства Нимотси и Веньки, который ушел через крышу, а я потом повторила его путь… Конечно, это он, я не могла ошибиться, я узнала бы его из тысяч, миллионов других: все тот же крутой подбородок боксера-неудачника, светлые волосы, постриженные не без артистического шика, – по-своему он был даже красив, – перстень-змея на мизинце…

Он смотрел прямо на меня и приветливо улыбался.

Вот ты и попалась!

Они вычислили тебя и отправили этого обрусевшего терминатора, чтобы тебя уничтожить. Все твои тараканьи бега, жалкие потуги на роль детектива-аналитика оказались напрасными – твоя собственная смерть смотрит на тебя бездумными веселыми глазами.

Сейчас он вытянет что-то типа пистолета с глушителем из кармана куртки – так фокусник вытягивает кроликов из шляпы, я знаю, – вытянет и уничтожит тебя. В какую-то долю секунды я пожалела о единственном: я не напишу письма и никто никогда не узнает, где умерла Алена…

Бежать было некуда – полупустой аквариум кафе просматривался насквозь и простреливался, наверное, тоже. Чувствуя, что теряю сознание, я вцепилась в край скатерти – сейчас все это сооружение вместе с опустошенными тарелками, горшочками и бокалом вина свалится на пол, а потом туда же упадет и моя простреленная голова…

Он все смотрел и смотрел на меня, а я медленно умирала под его взглядом, так медленно, что мысленно взмолилась – ну, быстрее, доставай свою пушку и кончай меня!

Конец – делу венец.

Эта дуэль продолжалась какое-то время, какое – я и сама не знала. Наконец он поднялся и пошел прямо на меня. Слава Богу, сейчас все закончится. Единственное, что я сделала, – прикрыла ладонями свою бедную голову, как будто это могло меня спасти.

Я ждала.

Но вместо выстрела раздался участливый хрипловатый голос:

– Вам плохо?

Скажите пожалуйста, какое участие. С каких это пор у жертвы, прежде чем пристрелить ее, спрашивают о состоянии здоровья?

– Вам плохо? – настойчивее повторил мой терминатор. – Я могу вам помочь?

Нет, он положительно не собирался меня убивать – я подняла голову: в его лице было все, что угодно, кроме жажды крови.

– Спасибо, все в порядке.

– Что-то вы очень бледная… – Еще бы! посмотрела бы я на тебя в моем положении! – Не возражаете, если я присяду?

Я не возражала.

Да он и не дожидался ответа – вальяжно развалился на стуле рядом, задел коленом мое колено – дешевенький приемчик вскормленного на видео провинциала, – подозвал официанта и заказал бутылку шампанского.

– Познакомимся? Меня зовут Влас.

– Ева, – прошептала я бескровными губами.

– Только не говорите, что это ваше настоящее имя, – хмыкнул он, впрочем, вполне доброжелательно.

Я похолодела – естественно, какая ты Ева, он ищет тебя в связи с совсем другим именем и совсем по другому поводу.

– Знаешь, – резко перешел он на “ты”, – девушки иногда позволяют себе поэтические вольности, придумывают разные диковинные имена.

– По-моему, мы еще не пили с вами на брудершафт – это во-первых. И не учились в параллельных классах, так что “ты” звучит не совсем уместно. – Отступать мне было некуда, и я позволила себе некоторую надменность женщины, которая устала отшивать чрезмерно прилипчивых парней. – Во-вторых, меня действительно зовут Ева, так что я уж никак не похожа на ваших шлюх по вызову.

– Это точно! – радостно заметил он и разразился тирадой по поводу того, что давно наблюдает, как я ем свое проклятое мясо – очень аристократично; что это так нравится ему, что я вообще так ему симпатична, что он хотел бы познакомиться со мной поближе.

– Насколько близко? – спросила я тоном, подсказанным мне Евой; тоном женщины, самой выбирающей мужчин.

– Насколько это возможно, – откровенно ответил он тоном мужчины, который всегда получает свое, чего бы ему это ни стоило. И накрыл ладонью мою руку.

– Знаете что? – посоветовала ему я, но руку все же не убрала. – Могу порекомендовать вам пару справочных изданий с номерами телефонов. Сауна, тайский массаж – там легко разрешат все ваши проблемы и временные затруднения.

– У меня нет проблем, – просто сказал он, – и если я подсел к вам – то я подсел именно к вам.

– Я замужем.

– Это мило. Я бы удивился, если бы такую красивую женщину кто-то не прибрал к рукам.

– Кроме того, у меня уже есть любовник.

– Тем лучше, у тебя будет возможность сравнить. Он проворно разлил шампанское по бокалам. И, не дожидаясь, пока я возьму свой, выпил пузырящуюся светлую жидкость, не удержался и скрыто отрыгнул.

– Очень культурно, – сморщилась я.

– Прости, прости… Это чертово шампанское всегда меня подводит, я вообще водку пью, тогда без эксцессов. – Парень, назвавшийся Власом, откинулся на спинку стула и стал совершенно бесстыдно рассматривать меня. В его глазах было что-то обезоруживающе-безыскусное, он не привык скрывать своих намерений, ясно. Он хотел банально переспать со мной, и чем раньше, тем лучше – я никогда не сталкивалась с подобной ситуацией в прошлой жизни: трах здесь и сейчас, – и эта ситуация даже начала забавлять меня. Она выглядела бы уж совсем бесперспективно-смешной, если бы не этот перстень-змея, если бы не этот крутой подбородок – он убил моих друзей, вот о чем нельзя было забыть, вот почему нельзя было уйти.

– Так и будешь молчать? – спросила я, невольно включаясь в его игру.

– Экономлю силы. Они мне еще пригодятся.

– Ты думаешь? Но сейчас я встану и уйду. Что тогда?

– Пойду следом за тобой.

– Я призову блюстителей порядка.

– Мне будет очень жаль.

– Но ты отстанешь?

– Отстану. – Лицо его сразу погрустнело, он проиграл ситуацию, в которой выглядел не таким крутым, как хотел казаться. И тут же нелепый мальчишеский кураж взял вверх. – Отстану. Но тогда тебе уже будет очень жаль. Я правду говорю, тебе могли понравиться некоторые вещи…

– Да?

– Слушай, если бы ты хотела уйти, ты бы уже ушла.

– Ты, должно быть, насмотрелся дешевой порнухи, где все только и думают, как бы трахнуть друг друга в самых неподходящих местах.

– В самых неподходящих?

– Именно, – наставительно сказала я, старая видеопрокатная крыса, поднаторевшая в самых разных типах порно; оказывается, все это никуда не ушло, все покоилось на мутном илистом дне моей души.

– Где, например? – Похоже, он живо заинтересовался.

– На задней площадке автобуса, на эскалаторе метро в час пик, на колокольне собора, в химической лаборатории во время опыта по получению мышьякового водорода.

– Это еще что за дерьмо?

– Это дерьмо используется в судебно-медицинской экспертизе для выявления малых доз мышьяка по способу Марша. – Я понятия не имела, почему из меня вырвалась эта тирада. Кажется, что-то подобное я штудировала, когда писала несколько сцен для нашего с Венькой лихого детектива. Но, как только я упомянула о судебно-медицинской экспертизе, по лицу Власа пробежала легкая тень, он тотчас же забыл об игривом порно.

– Ну ты даешь!

– Надеюсь, формула не нужна?

– Ты что, работаешь в ментовке?

– Да нет. – Черт попутал меня с оборотом смачных порноэпитетов, выкручивайся теперь. – Просто закончила химический факультет.

– А у меня по химии всегда был неуд. Но одну вещь я все-таки знаю – “Фенолфтолеиновый в щелочах малиновый!” Лихо, да! – Его глаза вдруг наполнились ностальгией, смешанной с ненавистью. А за этим последовало несколько корявых реплик о его постылой жизни в маленьком городке.

Я почти не слушала его, ведь все это было так похоже на мое собственное детство, ничего нового, кроме подростковых поллюций, которых я счастливо избежала. Я пристально рассматривала его – этот человек, чуть нагловатый, но совершенно обычный с виду, даже трогательный с этой своей пижонской стрижкой и претенциозным перстнем – этот человек убил моих друзей. Возможно, именно он разрядил обойму в хлипкую грудь Нимотси, возможно, это он швырнул тело Веньки навстречу асфальту… И сейчас я пыталась найти в его лице, в его разбросанных руках хоть какие-то зарубки, остатки полустертого клейма – в память о тех, кого уже нет; ведь должны же быть – эти зарубки, эти печати, кровь всегда просачивается и пачкает душу так, как пачкает одежду, – но в глазах его не было никого, кроме его самого. И никаких зарубок не было – сейчас я напоминала себе Фарика – он точно так же хотел содрать тайну с моего лица, хотел и не мог.

Все происходящее казалось мне плохо отрепетированной сценой из какого-то третьесортного мистического боевика. Но, возможно, дело было во мне самой – я так и не избавилась от прошлой жизни, она притягивала как магнит. Или скорее всего это именно я притягивала ее, она подбрасывала мне людей, уже существовавших в моем воображении и в моей памяти; она хотела посмотреть, как я буду вести себя в этих почти фантастических ситуациях – сначала Фарик, которого я убила, теперь этот парень – пули были выпущены друг за другом и легли одна в одну…

Рассеянно слушая легкий треп Власа, я судорожно и напряженно пыталась просчитать ситуацию. Две случайности подряд – это слишком. В одну я поверила бы безоговорочно – и я поверила, да так, что пришлось убить Фарика, который был виноват только в том, что не вырос из своей детской страсти… А теперь этот сентиментальный убийца с крутым подбородком и неуклюжими попытками подцепить меня – откуда он взялся? Еще одна незапланированная траектория или он действительно следил за мной и уберет при первой же удобной возможности? Если так – то он неплохой актер, что совсем невредно профессионалу высокого класса. Но профессионал высокого класса не стал бы так паскудно снимать баб где ни попадя, как юнец, все еще страдающий гиперсексуальностью.

Либо одно, либо другое: если это действительно случайность, дурацкая случайность, целый выводок их пришел вместе с Евой; но если это случайность – у меня есть возможность для маневра, я уже даже начала осуществлять его… Если же все это спланировано – тогда, сколько бы я ни билась, мне не вырваться.

Вариантов два, и оба были предельно ясны.

– Ну что? – спросил он, веселым голосом выводя меня из задумчивости. – Счет?

И, не дожидаясь ответа, повернул голову в сторону околачивающегося у стойки официанта.

И я впервые увидела его в профиль – неожиданно в том же ракурсе и в том же освещении, что и несколько месяцев назад. Тот самый профиль убийцы. Профиль, который разрушил мою жизнь, заставил перестать быть собой, убил моих друзей . И я вдруг почувствовала к этому человеку такую холодную расчетливую ненависть, что мне стало решительно наплевать, для чего он подсел ко мне – для того, чтобы подснять понравившуюся телку, или убить ту, которую раньше убить не удалось.

До парома, до свободы, до другой – собачьей, безголосой, но безопасной жизни оставались сутки, и я еще успею – или умереть, или отомстить ему. Это чувство – чувство близкой расплаты – опьянило меня и острой иглой сшило обрывки моей прошлой и настоящей жизни.

– Идем, – сказал мне самоуверенный сопляк и протянул руку. Я сжала ее – обыкновенная твердая ладонь, ничего особенного – но, может быть, это была та рука, которая убила Нимотси и Веньку.

…На улице он взял машину, назвал шоферу адрес – улицу, о наличии которой я даже не подозревала, что-то связанное с полузабытой революционной историей, – и прямо в салоне приступил к делу, покровительственно обнял меня за плечи.

– Резво начинаешь, – сказала я, впрочем, без осуждения.

Он засмеялся и обратился к шоферу, пялившемуся на нас в зеркало:

– Хорошая штучка, да, отец?

Он как будто призывал в свидетели, он призвал бы в свидетели кого угодно, я знала эти повадки насмотревшихся кино дурачков, они всегда хотят быть похожими на типов в шляпах, которые поливают жертвы автоматным свинцом на заброшенных судостроительных верфях, в амбарах и на нефтеперегонных заводах.

Шофер неопределенно хмыкнул, не поддержав реплику, – ему нравилось совсем другое кино; резво взял с места, и старенький “жигуленок” затрусил по раздолбанным улицам.

– У тебя удивительное лицо, – шепнул мне Влас на ухо, – ты такая красивая… Я чувствую, что меня поджидает большой сюрприз.

"Это точно”, – подумала я про себя.

– Ты такая красивая…

– Ты забыл добавить “детка”, – насмешливо сказала я.

– Детка. Удивительное лицо. Как будто что-то проступает в нем, что-то такое…

– Ты говоришь, как сентиментальный сутенер.

– Ловлю тебя на слове. Я не сутенер и даже не буду платить тебе, если это тебя обижает.

– Ты не сутенер, я не проститутка, разве у нас может что-нибудь получиться?

– Я уверен.

– Ну, а кто ты? – спросила я, хотя очень хорошо знала, кто он: Нимотси в луже крови, Венька на запущенном пыльном газоне. – Мы даже и не познакомились толком.

– Скажем так, – Влас поднял указательный палец и коснулся им кончика моего носа, слегка надавил, – у меня маленький бизнес. Маленький, но весьма прибыльный. Остальное не должно тебя волновать.

…Мы отпустили машину в районе новостроек, у шестнадцатиэтажной башни, стоявшей в окружении таких же одинаковых домов: здесь и слыхом не слыхали об архитектурных излишествах старого петербургского стиля.

В соседнем ларьке Влас прихватил джентльменский набор плейбоя: шампанское, коробку конфет, какие-то фрукты, все то, что соответствовало его представлениям об интимном ужине при свечах. Я не стала разубеждать, ограничившись ироничным похмыкиванием.

Пока мы поднимались наверх – на двенадцатый или тринадцатый этаж, я так и не запомнила, – Влас был паинькой, рук не распускал, хотя и находился в опасной близости от меня. И именно в тесной клетушке лифта я вдруг почувствовала, что не знаю, что делать, – решительность покинула меня. Чтобы хоть как-то взять себя в руки, я снова нашла этот ракурс – четкий профиль, подбородок, убийца моих друзей, гнуснейший тип.

– Что-то ты перестал проявлять активность, – подстегнула его я.

– Берегу силы.

На лестничной клетке, перед обитой дерматином стандартной дверью, он несколько минут возился с ключами.

– Прошу!

…Маленькая двухкомнатная квартира поразила меня безликостью обстановки – она не была обжита, плохонький номер провинциальной гостиницы; тяжелые шторы на окнах плотно закрыты, старая тахта, стол, два стула, облупленный шифоньер. Самая приличная вещь – видеодвойка на тумбочке в углу.

По выцветшему ковру были разбросаны обложки видеокассет, сплошь Тарантино, снесенные пулями башки.

– Располагайся, – предложил Влас, он счастливо не чувствовал неловкости за убогие внутренности квартиры.

– Не очень-то похоже на гнездо разврата, – заметила я.

– Согласен, на Беверли-Хиллз это не очень-то похоже, извини. Это квартира моего приятеля, он почти не живет в Питере, так, бывает наездами. А вообще на севере сшивается…

Я прошлась по комнате, толкнула дверь в соседнюю – она оказалась запертой. Влас перехватил мой удивленный взгляд:

– Он там свой антиквариат хранит, от бабушки-покойницы остался. Фарфоровая посуда и пара иранских ковров… Выпьешь чего-нибудь?

– Чего-нибудь – это полусухое псевдошампанское? Или выбор более широкий? – Я действительно хотела выпить, чтобы хоть немного расслабиться.

Влас включил видео – конечно же, Тарантино, ничего другого и ожидать от этого болвана не приходится, дурацкие “Бешеные псы”, я ненавидела этот фильм.

– Не возражаешь? – запоздало спросил он.

– Не возражаю.

Влас подошел ко мне, властно обнял, притянул мою голову:

– Не возражаешь?

Играть нужно было до конца, конечно же, как я могла возразить, поднявшись сюда, в чужую квартиру, с совершенно незнакомым мне человеком. Он просто хотел переспать с понравившейся ему бабенкой – и ожидал от меня того же. И я не стала его разочаровывать: я нашла его губы, уже податливые, только так и должна поступать красивая похотливая сучка, только за этим она сюда и пришла. Я закрыла глаза, чтобы не видеть происходящего, очень странного происходящего – поцелуй затянулся сам и затянул меня – в водоворот ощущений, которых я не знала никогда прежде. У меня вдруг закружилась голова, а чужие раскаленные губы никак не могли оторваться от моих. И мне вдруг стало все равно, зачем я приехала сюда с ним, – возможно, только для этого… Боже мой, наивная школьница, переросток со сбитыми коленками, всю жизнь просидевшая в закрытом учебном заведении собственного тела, теперь пытается вырваться на свободу!

Простите меня…

Меньше всего я хотела, чтобы у меня кружилась голова от человека, убившего близких мне людей, но сопротивляться этому я не могла…

Простите меня…

Голоса тех, которые должны были не прощать меня, теперь молчали.

Или я просто хочу получить попутно несколько уроков от человека, замазанного в смерти, ведь все так рядом…

Я очнулась, когда он спустился к моей груди – сейчас что-то обязательно должно произойти, и самое страшное заключалось в том, что я не видела к этому никаких противопоказаний.

– Где тут у тебя ванная? – собрав остатки воли и переводя дыхание, спросила я.

– Что? – не понял он сначала, а потом все же нехотя оторвался от меня. – Сейчас. Я тебя провожу.

Он действительно проводил меня в ванную, где не было ничего, даже намека на полотенца; только две зубные щетки, два бритвенных станка, полувыдавленный тюбик с зубной пастой и “Детское” мыло в промокшей насквозь обертке.

Мне наплевать было на все это, я сбросила с себя одежду прямо на пол и влезла под душ, вывернув краны до упора.

Приди в себя!

Но приходить в себя не хотелось. Я не знала, что делать с собой, я вдруг с ужасом поняла, что этот тип (“гнусный тип”, не забывай!) будет первым мужчиной, которого я по-настоящему хочу. А я хотела его, глупо обманывать себя, я действительно хотела его, впервые за всю жизнь. (Боже мой, как поздно, как поздно вес приходит… Ты ведь могла встретить кого-то другого – умного компьютерщика в круглых очках, чистенького менеджера по рекламе, студентика автодорожного института, профессионального автогонщика, водителя троллейбуса, безнадежного графомана, – кого угодно, но не этого же подонка…) …Он обнял меня сзади, “этот подонок”, – это был его стиль, подсмотренный у всех Тарантино сразу: он влез в ванную с бутылкой шампанского и обнял меня. Моя спина упала в его грудь как в зыбкое ущелье, а он все целовал мой затылок, по-мальчишески нетерпеливо. И все-таки справился с мальчишкой в себе, так всегда поступали у Тарантино: его губы соскользнули ниже, они исследовали плечи, лопатки, а потом уткнулись в плеть позвоночника – я была исцелована позвонок за позвонком и почти потеряла сознание от этого.