Текст книги "Смерть на кончике хвоста"

Автор книги: Виктория Платова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Последнюю ночь он должен был провести в своем загородном доме?

– Про це вiн нiчого мени не казав.

Получив подобную отповедь, Леля вынул из кармана следственные трофеи: два ключа на кольце и фотографию блондинки.

– Узнаете? – коротко спросил он у домработницы. От ключей Агнешка отреклась сразу, а фотографию девушки рассматривала довольно долго.

– Повiя – наконец сказала она.

– Это имя или фамилия? – оживился Леля.

– Усе разом. I усi вони – повiї. О, матка бозка, як я їх ненавиджу! – Статичное лицо Агнешки Радзивилл было больше не в состоянии справляться с эмоциями: оно пошло пятнами и чудовищно исказилось.

– Вам плохо? – робко поинтересовался Леля.

Агнешка не удостоила его и взглядом. Она поднялась и направилась в глубь квартиры – чтобы привести себя в порядок и положить валидол под язык, не иначе. Воспользовавшись отсутствием хранительницы очага, Леля рысью обежал холл и толкнул первую попавшуюся дверь.

Это была комната Агнешки Радзивилл. Он понял это сразу: по запаху ладана, узкой монашеской койке и по статуе Девы Марии в ее изголовье. Противоположный от койки угол занимал задрапированный белым иконостас из фотографий покойного Радзивилла. Перед фотографиями потрескивали витые свечи и лежали гирлянды из навощенных полумертвых глициний.

«Просто культ какой-то, последнее прибежище безутешной сектантки», – Леля поежился.

И действительно, религиозный экстаз домработницы выглядел диковато: комнате не хватало лишь скульптурной Пьеты с распятым Радзивиллом и коленопреклоненной Агнешкой. Леля подошел к глициниям и воззрился на фотографии покойного: судя по всему, Агнешка собирала их не один год, а возможно, просто крала из многочисленных семейных альбомов.

Радзивилл был не очень-то приятным типом с шакальей головой и такими же шакальими желтыми глазами. Зато тело его было идеальным: стоило только взглянуть на один из высокохудожественных снимков – банкир в плавках, на собственной яхте, в одной руке зажат шкотик, а вторая держит фужер с шампанским.

Леля пригнулся к фотографии и заметил, что голый торс Радзивилла истыкан едва заметными дырками, похожими на булавочные или иголочные уколы. Никакой системы, никакой последовательности в этих уколах не было. Интересно, кто надругался над фотографическим телом – Агнешка или кто-то другой?

Зато другие фотографии не оставляли никаких сомнений: из них безжалостная рука домработницы выкорчевала всех остальных персонажей – они были либо отрезаны, либо (когда отрезать лишнее не представлялось возможным) заретушированы крупной нервной штриховкой. Ай да тихая сестра-хозяйка изТрускавца!

Леля скользнул глазами чуть ниже и тихонько присвистнул: в одной из глициниевых гирлянд был искусно вплетен черный толстый шнур. Кой черт шнур! Это был самый настоящий кнут из хорошей кожи, добротная плеть с раздвоенным концом. Леля осторожно провел по рукоятке плети и только теперь увидел выбитую надпись: «Probasti me , Domine, et cognovisti».

Переварить увиденное Леля так и не успел: его с головой накрыл полузадушенный от ярости голос Агнешки:

– Пся крев! Що ви тут робите?! Шахрай! Злодюга! Геть звiсдси!!! О, матка бозка, матка бозка!..

– Простите, ради бога, – пробормотал Леля. – Я не знал, что нельзя… Простите… Сочувствую вашему горю… Мы сделаем все возможное…

Но прежнее хрупкое равновесие так и не было достигнуто. Агнешка закрылась окончательно. Она наотрез отказалась говорить о Радзивилле и об Эмме Александровне, даже двадцатилетний сын Радзивиллов Адам вызывал в ней раздражение. К концу беседы Леля был почти уверен в том, что Агнешка Радзивилл ненавидит всех, кто так или иначе имел доступ к телу брата. Она хочет владеть безраздельно – если не им самим, то хотя бы памятью о нем, памятью, вплетенной в гирлянды из цветов. Чертов кнут… Интересно, что он может символизировать: власть над братом или рабскую покорность ему? Судя по иконостасу в комнате – последнее. Но ведь и рабы часто восстают…

Промучившись с Агнешкой еще полчаса, Леля наконец-то выяснил туманный смысл слова «повiя». Банальное «шлюха» – вот что это было. А к шлюхе двоюродная сестра Радзивилла прикрепила и фамилию – Никольская. Как-то раз Радзивилл привел в квартиру девушку, которая провела здесь ночь и оставила после себя расческу с клоком волос («Нечлуйна истота, о, матка бозка!») и упаковку противозачаточных таблеток («Яка розпуста! Ганьба!1»). Очевидно, ночная посетительница так поразила воображение целомудренной Агнешки, что она запомнила ее фамилию. Или позже выведала у самого Радзивилла.

Что ж, «нечлуйна истота» – это уже кое-что. Во всяком случае, мифические девочки Радзивилла начинают принимать вполне реальные очертания…

– Ты выяснил, что означает это выражение: "Probasti me , Domine, et cognovisti "? – спросилЛеля у Гусалова через два часа после визита на Ланское шоссе.

– Вот справочка, – Саня положил перед следователем листок бумаги. – Заверена специалистами по латыни. «Господи! Ты испытал меня и знаешь».

– Интересно, что это может означать? Судя по комнате старой девы, господом у нее числился сам Радзивилл.

– Что, у кузенов были какие-то непристойные тайны? – поинтересовался Гусалов.

– Не знаю, не знаю, – Леля тотчас же вспомнил истыканное булавочными уколами тело Радзивилла на снимке.

– А что залетная дамочка Никольская? Может быть, мне с ней встретиться? Снять показания? – оживился Саня.

– С ней встречусь я сам.

– Пользуешься служебным положением, Петрович? Ну-ну…

…Леля нашел Ксению Никольскую на съемочной площадке в одном из павильонов «Ленфильма». Она только что отснялась в клипе Известного Эстрадного Певца, где довольно удачно изображала неприступную возлюбленную. Известный Эстрадный Певец выступал в клипе страдающей стороной.

На жалкие корочки Лели Никольская даже не взглянула.

– Что вам угодно? – спросила она, когда Леля проводил ее до гримерки.

– Поговорить.

– Господи, ну нет покоя… Просто нет покоя… Только сегодня прилетела из Гамбурга, сразу на съемку, даже переодеться не успела. Я ведь уже все рассказала вашим людям… О том, что Марина перевозила наркотики, я и понятия не имела… И вообще, мы никогда не были близкими подругами, выступали несколько раз вместе на показах, не более того…

– Боюсь, что я не по этому поводу, – прервал Никольскую Леля.

Судя по всему, веселая у вас жизнь, девчонки!..

– Не по этому? А по какому?

– Мы можем поговорить?

– Я очень устала…

– Это не займет много времени.

– Ну, хорошо, – смилостивилась Никольская. – Проводите меня в гримерку.

В гримерке манекенщица сразу же сбросила с себя накидку из перьев, призванную подчеркнуть стервозно-птичий характер героини клипа.

– Вас не смутит, если я начну переодеваться?

– А вас?

Никольская выразительно посмотрела на Лелю и улыбнулась: улыбка была такой же безжизненной, как и грим для съемок клипа о поруганной чести Известного Эстрадного Певца.

– Меня – нет.

Она уселась на стул перед гримерным столиком: теперь Леля мог созерцать только ее голую спину, вспоротую узким рубцом позвоночника.

– Ну, и о чем вы хотели со мной поговорить?

– О Германе Юлиановиче Радзивилле.

– Что, с ним что-то произошло?

– Ну, как вам сказать… Его убили. Позвоночник Никольской изогнулся и завибрировал, как хвост воздушного змея.

– Что вы говопите. – с видимым удовольствием произнесла Никольская, ничуть не удивившись этому известию.

Леля ожидал чего угодно, только не подобной реакции.

– Странно, – наконец сказал он. – Странно. Вы ведь были… близки некоторое время.

– Ну и что?

– Ничего… Но я думал… Если между людьми когда-либо существовала связь…

– Мне наплевать, о чем вы думали.

Быстро сняв грим, Никольская поднялась и так же быстро спустила бретельки на платье. Платье упало на пол, и перед Лелей во всей красе предстала вздернутая грудь манекенщицы. Леля почувствовал зуд в ладонях и покраснел. Никольская переступила через валяющийся на полу кусок ткани и, виляя бедрами, отправилась в дальний угол гримерки.

– Я бы хотел поговорить с вами о покойном, – просипел Леля.

– У меня нет желания о нем разговаривать.

– Тогда мне придется вызвать вас повесткой. А мне бы этого не хотелось. Честное слово. – Еще бы, визит в управление такой роскошной эксгибиционистки парализует работу сотрудников на целый день.

Никольская все так же бесстыдно-неторопливо влезла в джинсы и натянула свитер. Прямо на голое тело. Раздвоенный змеиный язык груди скрылся в шерстяных недрах, и Леля сразу почувствовал себя лучше.

– Ну, хорошо. Что именно вас интересует?

– Все. Все, что касается ваших отношений с Радзивиллом.

– Наших отношений… – Никольская неторопливо раскрыла сумочку, достала пачку слабеньких дамских сигарет и закурила. – Вы посещаете секс-шопы, господин следователь?

– Не понял…

– Хотя бы иногда. – Кольцо дыма, выпущенное Никольской, лениво поднялось к потолку. Не дав ему раствориться в воздухе, манекенщица соорудила еще одно, при этом рот ее округлился, и Леля с ужасом обнаружил, как вся его милицейская благовоспитанность на предельной скорости мчится к низу живота.

– Нет.

Он решил отделаться полуправдой. Переступить порог срамного заведения ему мешала должность, но втайне он мечтал, что когда-нибудь по одному из многочисленных дел у него будет проходить владелец интим-салона. Хотя бы в качестве свидетеля.

– Жаль. Любая, самая грязная порнокассета в любом секс-шопе – вот и вся суть наших отношений с Германом Юлиановичем.

– В каком смысле?

– В самом что ни на есть прикладном. В женщинах его интересовали только определенные места.

– Сколько вы с ним были знакомы? И когда расстались?

– Это имеет какое-то значение?

– В деле об убийстве все имеет значение.

– Христова невеста настучала? – проницательно спросила Никольская. – Целомудренная дрянь?

– Это не имеет никакого значения, – ушел от ответа Леля.

– А она не сообщила вам, что это прискорбное мимолетное событие имело место быть три года назад? Неожиданный пассаж.

– И больше вы не встречались с Радзивиллом? – Леля попытался взять себя в руки.

– Несколько раз. На презентациях… На показах. Он был большим любителем показов. И когда только время находил при его-то занятости!

– А вы неплохо осведомлены.

– Обыкновенная логика. И даже не женская, дорогой мой.

– А после того, как вы расстались… у Радзивилла появился кто-нибудь? – глупо спросил Леля.

Никольская погасила сигарету в крошечной, инкрустированной перламутром пепельнице и рассмеялась.

– Ну, расстались – это громко сказано. Наш роман уместился в неделю. Будет что вспомнить, когда отойду от дел. Он пригласил меня во Францию.

Леля поднял брови. И здесь – Франция. Радзивилл летел в Париж просто так, никаких деловых встреч у него запланировано не было. А что, если…

– Мы перешли на «ты» только в самолете, – продолжила Никольская. – Три дня в Париже, неделя в Ницце, сутки в Монте-Карло… Я поставила на зеро и выиграла пятьсот долларов… Он умел красиво ухаживать. Орхидеи в коробочках, милые ювелирные безделицы под подушкой. Я находила их каждый день.

– И что же было потом, когда вы вернулись?

– Мне не хотелось бы это обсуждать. Скажем так, в какой-то момент мы поняли, что не подходим друг другу. Слава богу, на это не ушло много времени.

– Что значит «не подходим»?

Никольская с сожалением посмотрела на следователя: бедняжка в свитере со спущенной петлей, давно не чищенных ботинках и кургузом пиджачке. Стоит ли потрясать его такое же кургузое воображение расшифровкой термина «не подходим»?

– Неужели вы не понимаете?

– Ну, хорошо… А с кем еще был… э-э… знаком Радзивилл?

– Думаю, об этом нужно спрашивать не у меня. Хотя он предпочитал определенный тип. Блондинки-манекенщицы с классическими параметрами. Да, в какой-то мере Герман… Герман Юлианович был однолюб. Все его пассии были похожи друг на друга и представляли яркий контраст с женой. Я видела его с несколькими девочками-моделями…

– С кем именно? – Леля достал блокнот, щелкнул ручкой и приготовился записывать.

– Не помню.

– А вы попытайтесь.

– Нет… К сожалению… – Никольская поднялась и направилась к вешалке, на которой была распята роскошная лисья шуба.

И Леля снова почувствовал легкое волнение в паху. Чтобы хоть как-то скрыть это, он мелким бесом подскочил к лисе и ухватился за воротник.

– Я помогу!

– Рискните.

Лелина так не к месту прорезавшаяся галантность действительно была сопряжена с риском: Ксения Никольская была на голову выше его. Надеть шубу ей удалось только со второго захода, унизительно присев перед Лелей. Никольская, сквозь зубы поблагодарив низкорослого следователя, направилась к выходу из гримерки. Леля поплелся за ней, чувствуя себя раздавленным.

– Его и вправду убили? – тихо спросила манекенщица, когда Леля распахнул перед ней дверь.

– Да. В тот вечер, накануне убийства, он ужинал с дамой в ресторане «Дикие гуси». Возможно, именно с этой. – Леля достал из кармана фотографию из бумажника покойного Радзивилла и протянул ее Никольской:

– Вот, взгляните.

Никольская впилась в фотографию глазами. А потом резко отставила ее.

– Нет, мне незнакома эта девушка, – подбирая слова, медленно произнесла она. – Никогда не видела ее раньше.

– А если присмотреться?

– Нет.

Она сказала это слишком поспешно, разом закрывая тему, как закрывают дверь в темный чулан с твердым намерением в него не возвращаться. Никольская тоже не хотела возвращаться в чулан – должно быть, в детстве она боялась темноты.

– А кто-нибудь еще ее опознал? – неожиданно спросила она.

– Почему вы спрашиваете?

– Просто интересно.

– Пока этот вопрос остается открытым. Ну, хорошо. – Леля вынул фотографию из рук Никольской и снова спрятал ее в карман.

– А какое отношение эта фотография имеет к Герману? – Похоже, слишком уж энергичная девушка решила перехватить у него инициативу ведения беседы.

– Они были найдены среди вещей покойного.

– Ну надо же! – в голосе Никольской послышались ревнивые нотки.

– Что же вы замолчали?

– Я просто внимательно вас слушаю.

– Убийство произошло третьего. А четвертого Радзивилл должен был вылететь во Францию.

Никольская подняла идеально подрисованные брови.

– Вот как?

– Частный визит.

– Частный визит… Я тоже через это проходила.

– Последний раз живым Радзивилла видели в тех самых «Диких гусях». Вы никогда там не были?

– Была. Надеюсь, в этом нет ничего криминального?

– С Радзивиллом?

– Может быть, и с ним. Не помню. А… личность его спутницы так и не установили?

– Нет. Ресторанная обслуга не смогла дать даже приблизительное описание.

– Ничего удивительного. Они никогда не видят лиц, – медленно произнесла модель.

– Как это – «не видят лиц»?

– Они смотрят на ноги. На ноги и чуть выше, неужели не понятно? В этом была одна из фишек Радзивилла. Он выбирал не просто блондинок. Он выбирал женщин с умопомрачительно длинными ногами.

– Как у вас? – не удержался Леля.

– Как у меня. Он даже измерял их длину. Думаю, в его халупе найдется какой-нибудь донжуанский список. Если эта старая польская курва его не сожгла…

Выйдя на улицу, Никольская погрузилась в устрашающего вида джип.

– Вас подвезти? – в ее словах было лишь надменное сострадание, не больше. Еще минута – и она подаст копеечку нищему следователю, отирающемуся на паперти закона.

– Не стоит.

– Как хотите. Знаете что… Поговорите с Виолеттой Гатти.

– Кто это?

– У нее модельное агентство «Калипсо». Только не выдавайте меня. Не говорите, что это именно я направила вас к ней.

– Поговорить? О чем поговорить?

Но джип, коротко рыкнув, уже тронулся с места и спустя мгновение затерялся в потоке машин на Камен-ноостровском. А Леля еще добрых пятнадцать минут топтался под сенью обшарпанных колонн «Ленфиль-ма», всеми силами пытаясь отвязаться от светлого образа Ксении Никольской. И только потом вытащил блокнот и печатными буквами вывел: "ВИОЛЕТТА ГАТТИ. МОДЕЛЬНОЕ АГЕНТСТВО «КАЛИПСО». И поставил против вычурной итальянской фамилии жирный вопрос. И такой же жирный восклицательный знак.

Ох уж эти агентства, ох уж эти модели, ох уж эти бесстыжие глаза, груди и берцовые кости! Проводить дознание с подобными бабенками – верный способ нажить себе гипертонический криз и аденому предстательной железы. Никольская, конечно, изрядная сука, но до чего хороша! Да и он тоже хорош: беседу провел – хуже не придумаешь.

Леля сунул руки в карманы, поднял воротник и направился в сторону метро «Горьковская».

Хороша-то она хороша, но что-то есть во всем этом… Что-то слишком уж не правдоподобное, что-то фальшивое. Какая-то заноза, которая торчит в свеженькой розовой пятке истории, рассказанной Никольской. Во-первых, она сама. Слишком уж легко согласилась и слишком быстро разоткровенничалась. Во-вторых, не очень-то она и удивилась известию о смерти банкира. Ну, то, что она его терпеть не могла, это и так понятно в свете вышеизложенного. Но хотя бы удивиться могла! Так, слегка, не особенно напрягая мышцы лица по этому поводу. Но она восприняла слова Лели как само собой разумеющееся. Она как будто знала об убийстве Радзивилла.

Ну и что, почему бы ей и не знать, все – живые люди, все – телевизор смотрят…

Стоп.

Что сказала ему Никольская? Что она только сегодня прилетела из Гамбурга… Да, из Гамбурга – и сразу же поехала на съемки. И домой она не заезжала. Но вряд ли в каком-то Гамбурге принимают телевизионные передачи из Питера. Остается, конечно, какой-то процент на телефонный звонок, но стоит ли кому-то названивать за границу, чтобы сообщить Никольской о смерти человека, с которым она не так долго была и с которым давно рассталась. Надо бы уточнить, как долго пробыла Никольская в Гамбурге. И потом – уж больно она умна, эта фотомодель. Причем ум ее не покачивается на уровне малого таза и не ютится между двумя роскошными сиськами. Ее ум виден в глазах. В глазах! и в слишком жесткой линии рта. Никольская с самого начала вывалила на Лелю максимум информации, ее даже за язык тянуть не пришлось. Завидное желание сотрудничать со следствием.

И фотография – она странно отреагировала на фотографию.

Леля юркнул в переход и на несколько минут задержался возле книжного развала. Вытащил фотографию из кармана и внимательно ее рассмотрел: по правому краю шел не совсем ровный обрез, он только сейчас это заметил – хорош сыщик! Не установил сразу, что это была не фотография, а лишь часть фотографии!

– Что-нибудь ищете? – вывел Лелю из задумчивости лоточник.

– Новый Воронов есть? – небрежно спросил он у продавца.

– Был с утра. Но нового сразу разметают. Приходите завтра, закажу для вас экземпляр.

Как же, держи карман шире!

Писателя Воронова обожала племянница Лели, Симочка. Экзальтированная простушка не вылезала из вороновского сайта в Интернете и с периодичностью двух раз в месяц строчила в издательство письма. Нина одно из этих простодушных восторженных писем козел-писатель так и не ответил. Сам Леля никогда Воронова не читал, а аляповатые глянцевые обложки и вовсе не переносил. Но девочка!.. Девочке нравится эта бодяга, так что пусть читает на здоровье. Со временем, когда мозгов в хорошенькой головке поприбавится, она увлечется чем-нибудь действительно стоящим. Длинными, в половину страницы, предложениями, например. Неторопливыми и детальными описаниями и такими же неторопливыми диалогами. Именно это приводило в восторг самого Лелю. А вот писатель Воронов ему не нравился.

И фотомодель Никольская – тоже.

Не так уж она проста и не так уж несчастна, какой хочет казаться. И как удачно вписывается в существующую версию убийства! Чего уж говорить, развороченная глазница выглядит намного привлекательней контрольного выстрела в голову. И главное, не дает следствию упереться рогом в коммерческую деятельность покойного. А какой простор для версий! И что это за фрукт такой, Виолетта Гатти? Сочетание имени и фамилии не понравилось Леле сразу. Не нравилось ему и сдвоенное "т" в обоих словах. Похоже на пистолет «ТТ», а его, между прочим, еще никто с вооружения не снимал.

Кстати, о вооружении.

Предмет, с помощью которого Радзивилла лишили жизни, не найден, заграничный паспорт не найден. Даже билет на рейс «Эйр Франс», который заказывала ему секретарша, не найден. Сведения о покупке билета сохранились в компьютере аэропорта – и больше ничего. Осмотр машины Радзивилла тоже не дал положительных результатов. Права Радзивилла лежали в «бардачке». Там же находился его газовый пистолет. А панель, рулевая колонка и сам руль были захватаны пальцами идиотов-угонщиков Маклака и Рябоко-ня. И больше никаких отпечатков. Кто-то весьма профессионально заметал следы.

Весьма профессионально. Весьма.

Единственной находкой следствия можно было считать запонку, закатившуюся в дальний угол багажника: кусок серебра 925-й пробы и перламутровая вставка – слившиеся в экстазе мужской и женский символы – инь и ян…

10 февраля – 11 февраля

Наталья

Наталья появилась в «Дирижабле Нобиле» за полчаса до срока, назначенного воздыхателем Литвиновой. Найти адрес забегаловки не составило особого труда. В платной службе «09» ей сообщили адрес, и этот адрес совсем не понравился Наталье.

Где-то на «Гражданке» с ее отрезанной веткой метро и двумя пересадками с троллейбуса на автобус и обратно. Не слишком галантный кавалер, и не слишком все это похоже на сумасшедшую любовь. Воронов наверняка прицепился бы к такой незначительной детали и поставил бы под сомнение отношения двух героев, но конформистка Наталья… В конце концов, они могли просто познакомиться в этом заведении общепита, и это дорого Денису как память. И потом, ей ведь неизвестно, есть ли у Дарьи машина. При всем том великолепии, которое имеется в квартире, наверняка есть. А на машине добраться до метро «Гражданский проспект» – плевое дело.

Расположенный рядом со станцией и сверкающий огнями почище какого-нибудь «Мулен-Ружа», «Дирижабль Нобиле» оказался симпатичным кабачком с уклоном в авиацию.

С ролью светильников здесь вполне успешно справлялись модели дирижаблей, а персонал сновал между столиками в роскошных летных шлемах, кожаных куртках и ярко-желтых кокетливых крагах. Мест за столиками не было, и Наталья устроилась на высоком стуле у стойки бара. И заказала себе литровую кружку пива.

Денис нарисовался в «Дирижабле» ровно в восемь. Наталья сразу же узнала его бездумно-красивую заросшую физиономию и тупой раздвоенный подбородок. Особенно несчастным он не выглядел. Ни один столик к приходу Дениса не освободился, и ему, так же как и Наталье, пришлось довольствоваться местом у стойки. Но в отличие от Натальи он приветливо поздоровался с барменом и заказал себе рюмку шерри.

Изысканный вкус, черт возьми.

И слишком, черт возьми, опасная близость. Воронов рекомендовал героине следить за героем исподтишка, не привлекая к себе внимания. Но теперь, когда они сидят рядом, и на Наталье – куртка Литвиновой, свитер Литвиновой и ботинки Литвиновой, а ее собственная шевелюра преобразилась благодаря литвиновской же краске для волос… И косметика. И духи.

Черт ее дернул сунуть нос в тяжелую даже для вечера «Черную магию»!

Но Денис вот уже пятнадцать минут лакал свой шерри и не выказывал никаких признаков беспокойства. Вблизи он показался Наталье еще привлекательней, чем на фотографии. Что ж, Дарья Литвинова заслуживает такого темпераментного, в испанском стиле, любовника. Перстень на мизинце, вытертая кожаная куртка нараспашку, толстый свитер, шейный платок, сексуально прижавшийся к мужественному кадыку… Покойный Радзивилл был намного хуже, и, если пистолет (или что там еще?) держала в своих руках страсть, он вполне заслужил дырку от пули. Додумать эту крамольную мысль Наталья не успела. Денис странно закосил антрацитовым зрачком и, спустя секунду повернулся к Наталье.

– Простите, – сказал он, и Наталья вздрогнула. – Мы не встречались с вами раньше?

– Нет. Не думаю… – прошептала она, хотя куртка, свитер и ботинки вкупе с платиновыми волосами вопили об обратном.

– Я никогда вас здесь не видел.

– Я здесь первый раз.

– Понятно. Вы позволите угостить вас?

Неплохо. Совсем неплохо для убитого разрывом с любимой молодого человека!

– Я, право, не знаю, – она тянула время, и «да» и «нет» выглядели сейчас одинаково глупо.

Денис щелкнул пальцами и моментально разрешил все ее проблемы:

– Два шерри, Толян.

Бармен кивнул головой и проворно выставил перед Натальей рюмку. Дождавшись, пока Толян справится со своими профессиональными обязанностями, Денис легонько чокнулся и нагнул голову:

– Денис. Меня зовут Денис. А вас?

– Наталья.

– Вот как? Мое любимое имя. Ну, за знакомство, Наташа?

– Пожалуй. – Ситуация сразу же разонравилась Наталье. В любой момент сюда может войти Литвинова – ведь именно на это были направлены страстные призывы по телефону. И что же она застанет? Безутешного возлюбленного в компании первой попавшейся крашеной потаскушки…

Не спуская глаз с Натальи, Денис осушил рюмку и потребовал от бармена Толяна продолжения.

– Так вы здесь первый раз?

– Да.

– И как вам «Дирижабль»?

– Симпатичное местечко.

– Обожаю этот ангар. Бываю здесь почти каждый день.

– Недалеко живете? – пустила первый пробный шар Наталья.

– А что?

– Да нет, ничего. Я просто так спросила…

Денис уперся локтем в стойку и принялся самым бесцеремонным образом разглядывать Наталью. Сейчас он узнает куртку (курток такой выделки в Питере – раз, два и обчелся, черт ее дернул напялить именно ее!). Сейчас он узнает ворот свитера и духи.

– У вас приятные духи, – промурлыкал Денис.

– Что, тоже ваши любимые? – Литвиновская оболочка, чуть было не упавшая в обморок при появлении Дениса, тотчас же начала диктовать Наталье линию поведения.

– Теперь да…

Наталья выпила шерри и поморщилась: господи ты боже мой, супермен с фотографии оказался самой банальной липучкой, дешевым плейбойчиком, который снимает девушек прямо у стойки бара. Но… Может быть, не стоит быть такой бескомпромиссной? В конце концов, подобный способ ухода от внутренних проблем тоже имеет место быть. Клин клином вышибают. И несчастный Денис просто хочет забыться в объятиях первой попавшейся женщины. И она не против быть первой попавшейся и даже надраться с ним шерри – тогда у нее появится шанс выслушать и противоположную сторону.

– Вас бросила ваша девушка? – Наталья попыталась придать своему голосу максимум проницательности.

– С чего вы взяли?

– Мне так показалось.

– А что, мужчины, которых бросают женщины, выглядят как-то по-особенному?

– Ну, выглядят они, положим, по-разному. Зато ведут себя одинаково.

Этот тезис так заинтересовал Дениса, что он даже отставил рюмку.

– И как они себя ведут?

– Клеятся к первым попавшимся особам женского пола. Заказывают им выпивку. И отпускают незатейливый комплимент насчет духов.

Денис прищурил глаза и расхохотался.

– А вы интересная девушка. Хотелось бы познакомиться с вами поближе.

– Мы уже и так достаточно близки. Сидим рядом и пьем одну и ту же бурду.

– Могу заказать что-нибудь другое.

– Не стоит. Мне пора, – Наталья произнесла это со скрытым подтекстом.

– Знаете что? Я действительно живу рядом, – Денис не забыл самое начало их разговора.

– Поздравляю.

– И у меня есть прекрасное вино. – Он наклонился к Наталье, и она почувствовала резкий запах застарелого перегара. Две невинные рюмочки шерри здесь ни при чем. Похоже, парень пьет не первый день, а начал еще в вагоне-ресторане по дороге в Москву. И это, учитывая бредовые тексты, которые он наговорил на автоответчик Литвиновой, вполне объяснимо.

Теперь все стало на свои места: щетина Дениса уже не казалась такой холеной, а горячечный блеск глаз легко объяснялся ненормированным и чересчур интенсивным употреблением алкоголя. Бедняжка.

– Вы меня приглашаете? – дрогнувшим от жалости голосом спросила Наталья.

– Почему бы и нет?

– Но мне показалось… Мне показалось, что вы кого-то ждете.

По лицу молодого человека пробежала тень – или это пиво, отполированное шерри, сыграло с ней злую шутку?

– Вам показалось.

– И все же.

– Ну хорошо. Если я скажу, что ждал именно вас – это не покажется вам не правдоподобным?

Только этого не хватало! Нет, она всегда была симпатичной скромницей, а первый и последний муж – инструктор по парашютному спорту – даже называл ее изысканным словом «дива». И Шурик Зайцев околачивался где-то в самом конце недели с приглашением на ужин… Но все же, все же… Не так уж она хороша, чтобы выслушивать подобные ничем не оправданные комплименты. Дарья Литвинова выглядит куда эффектнее.

– Покажется, – отрезала Наталья.

– Так и знал, – Денис грустно улыбнулся ей. – Должно быть, подумали, что я снимаю девочку на ночь.

– А вы бы что подумали на моем месте?

– Сдаюсь, – Денис поднял руки. – Еще по рюмашке?

– Валяйте.

Нет, споить ее не удастся; Наталья лишь пригубила пахнущую вишневыми косточками жидкость и тотчас же поставила рюмку на стойку.

– У вас красивые глаза.

Знаем, знаем эти куплеты Дон Жуана с банальными рифмами в конце строк. Возлюбленный Дарьи Литвиновой мог бы придумать кое-что пооригинальнее.

– Могли бы придумать кое-что пооригинальнее.

– Не обижайтесь. Это домашние заготовки.

– Тогда сымпровизируйте что-нибудь.

– Сейчас. – Он зажмурился так крепко, что кончики угольных ресниц задрожали. – Вам идет эта краска для волос. Мой любимый оттенок. Платина.

Здесь ты не соврал: это действительно твой любимый оттенок. А краску для волос я позаимствовала в ванной у твоей девушки.

– Принимается, – Наталья улыбнулась.

– Отлично. Ну что, коллекционное вино остается в силе?

– Увы. Мне действительно пора. Приятно было с вами познакомиться.

Он даже не сделал попытки удержать ее (на что Наталья втайне надеялась), лишь просительно коснулся горячими пальцами ее руки. Этого было достаточно.

– Мы с вами больше не увидимся?

– Почему же?

– Потому что вы здесь в первый раз. И, наверное, в последний.

– Если вы хотите…

– Хочу.

– Если вы хотите, я оставлю вам телефон.

– А я вам – свою визитку.

Денис вынул из внутреннего кармана портмоне, не глядя вытащил визитку и протянул ее Наталье. Она взяла ее и так же, не глядя, засунула в задний карман литвиновских джинсов.

– Подождите, я забыл приписать домашний телефон…

Что-то нацарапав на визитке, он снова передал ее Наталье.

– Теперь ваш, – сказал он.

Не только у тебя есть домашние заготовки, мальчик. Наталья неторопливо раскрыла сумочку и так же неторопливо извлекла оттуда записную книжку. Сюжет, в рамки которого ее загнал Воронов, должен быть проигран до конца. Она не думала, что ей придется выуживать бумаги именно сегодня (дока-писатель настаивал на втором дне творения, а ему можно верить), но если уж появился такой элегантный шанс… Почему бы им не воспользоваться?

Денис с грустным любопытством следил за ее манипуляциями. Ничего, сейчас от грусти и следа не останется, ковбой, если ты похож на всю остальную часть человечества.