Текст книги "Доктор Смерть"

Автор книги: Виктория Дьякова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Дисциплине, господин штурмбаннфюрер, – бодро ответил тот.

– Похвально. Чем же провинилась эта дама на помосте?

– Тайком встречалась со своим женихом.

– С женихом? – Фелькерзам удивленно взглянул на Маренн. – Я вижу, здесь просто проходной двор.

– Никак нет, – комендант смутился. – Он тоже заключенный, политический, содержится здесь же. Вообще, – поспешно добавил он, – это образцовая команда. Ею руководит молодая энергичная сотрудница. Сейчас ее вызовут. Она доложит все подробности.

– Интересно, госпожа оберштурмбаннфюрер, – Фелькерзам снова обернулся к Маренн. – Как опытный психиатр, как вы оцениваете подобного рода эксперименты? Как они могут влиять на массы?

– Отрицательно, – резко ответила она. – Я полагаю, они унижают величие нашей нации. Кроме того, они вредны с чисто экономической точки зрения. Люди вряд ли смогут плодотворно трудиться на благо рейха после таких вот демонстраций, и это, без сомнения, выльется в материальный ущерб, и весьма существенный. Кто его будет возмещать?

Она в упор посмотрела на коменданта, тот вздрогнул и побледнел. В это время в сопровождении помощника начальника лагеря к ним подошла невысокая худенькая блондинка в форме надзирательницы. Поприветствовав офицеров, она до-ложила коменданту о своем прибытии. Встрепенувшись, комендант обратился к Маренн.

– Позвольте представить, госпожа оберштурмбаннфюрер, – надзирательница Инге Деген, руководит образцовой командой…

– О которой вы нам рассказывали, – закончила за него Маренн и обратилась к девушке: – Я наслышана о вашем усердии, но хотелось бы узнать точнее, в чем причина такого наказания для этой фрау, – она указала на заключенную, стоящую на помосте.

Несколько мгновений надзирательница молча смотрела на Маренн. Но, должно быть, мундир, погоны и строгий взгляд приезжей внушили фрейляйн уважение. Она доложила:

– Эта негодяйка, госпожа оберштурмбаннфюрер, была арестована по делу о соучастии в политических акциях, направленных против администрации лагеря, главным вдохновителем которых являлся ее жених, также арестованный и находящийся здесь. С момента ареста и по сей день она вела себя возмутительно, пользуясь известными послаблениями, которые господин комендант, выполняя приказ рейхсфюрера об исключении жестокости в обращении с заключенными, ввел для женщин, содержащихся в лагере. В то время как мы, женщины, принадлежащие к высшей расе, отказываем себе во всем ради нашей борьбы, не знаем ни любви, ни ласки, эта третьесортная дрянь позволила себе тайком встречаться с женихом. За что и наказана…

– Так в чем же, фрейляйн, – прервала ее Маренн, подходя ближе, – она все-таки виновата, я не поняла?

– Но, госпожа оберштурмбаннфюрер, – смутилась надзирательница, – я же объяснила. Она позволила себе встречаться с женихом тайком от лагерной администрации.

– А если бы она спросила у вас разрешение, вы бы позволили ей? – спросила Маренн, заранее прекрасно зная ответ.

– Нет, это запрещено инструкцией, – неуверенно ответила надзирательница и, ища поддержки, обернулась к коменданту. Но тот словно не заметил ее взгляда. Он ждал, что скажет дальше госпожа оберштурмбаннфюрер из Берлина.

– Ну, хорошо, – продолжила Маренн. – Тогда скажите мне, как вы считаете, любить друг друга – это преступление или нет?

Растерявшись, надзирательница промолчала.

– Так преступление или нет? Я жду ответа.

– Госпожа оберштурмбаннфюрер, – все-таки отважился вмешаться комендант. – Позвольте заметить, что любить друг друга, конечно, не преступление. Вообще. Но мы вынуждены действовать в весьма конкретных условиях. И занимаясь медициной, вы, возможно, не совсем понимаете, специфику этой нашей работы. Она заключается в том, что мы должны наказывать. И мы наказываем. Здесь нет суда, который определяет степень виновности, здесь есть только степень наказания, для всех. Каждый, кто попадает сюда, должен быть наказал, независимо от того, виновен он или не виновен. Вы все замечательно объяснили, – он снова обратился к надзирательнице. – Вы хорошо знаете инструкции и, полагаю, заслуживаете поощрения, – он кивнул своему заместителю. – А теперь идите, – с покровительственной улыбкой он потрепал фрейляйн Деген по щеке, затем отпустил.

– Мне кажется, вам следовало бы прекратить этот балаган, – произнесла Маренн требовательно. – Что же касается того, как следует понимать свое предназначение, я полагаю, вы глубоко ошибаетесь. Несмотря на то, что я занимаюсь медициной, предписания рейхсфюрера Гиммлера мне известны ничуть не хуже, чем вам. И, направляясь сюда, я еще раз освежила их в памяти. Рейхсфюрер призывает командиров СС быть жесткими, исполняя справедливый приговор, но отнюдь не жестокими без причины. Наказание, которое вы призваны исполнять, как вы заявляете, не должно лишать заключенных главного – их трудоспособности. Вам известно, что все эти люди содержатся здесь не для того, чтобы вы упражнялись в наказаниях, а для того, чтобы они приносили благо рейху, работали на него, а для этого у них должны быть приличные условия, хорошее питание, и в том числе возможность увидеться с близкими людьми.

Она чеканила слова спокойным и ровным голосом, глядя коменданту в лицо, и с каждым ее словом он словно становился ниже ростом и бледнее.

– Немедленно остановите все это, – она указала на оркестр. – И проводите меня в больницу. Кто главный врач?

Комендант промолчал, явно замешкавшись.

– Я спрашиваю, кто главный врач? – настойчиво повторила Маренн. – Он здесь? В лагере?

– Понимаете ли, госпожа оберштурмбаннфюрер, – начал комендант неуверенно, – гауптштурмфюрер Бруннер, главный врач нашего лагеря, он сейчас… обедает. У него обеденное время с двенадцати до часу дня. И он всегда в это время покидает территорию лагеря, чтобы ни случилось. Все остальное время он здесь.

– Но вас предупредили еще вчера, что приедет специальный уполномоченный рейхсфюрера с проверкой, и все должны быть на своих местах, – вмешался штурмбаннфюрер Дилль. – Я буду вынужден доложить гауляйтеру, что вы не выполняете его предписаний.

– Я сообщил об этом гауптштурмфюреру Бруннеру, – поспешно доложил комендант. – Но знаете ли, – он снова замялся, – в известной степени он занимает независимое от нас положение – подчиняется напрямую начальству в Берлине. Так что я не могу ему приказывать, а он имеет полное право игнорировать мои просьбы.

– И он проигнорировал, – заключила Маренн. – Вот что, немедленно пошлите за гауптштурмфюрером Бруннером, – приказала она коменданту. – Я специальный представитель рейхсфюрера СС, и даже рейхсфюрер не может позволить себе в сложившейся общей обстановке обедать по часам, а вынужден вести спартанский образ жизни. Так что гауптштурмфюреру Бруннеру придется оторваться от обеда. Я жду его в больнице, а пока начну осмотр без него. Если он позволит себе не явиться – доложу лично рейхсфюреру СС. Завтра же. Ясно?

– Так точно, – помощник коменданта бегом ринулся куда-то за бараки.

– Ну, где ваша больница? – спросила Маренн коменданта. – Показывайте. Ваши заключенные имеют медицинский уход в случае болезни?

– Да, да, конечно, – засуетился комендант. – Все, как приказал рейхсфюрер. Прошу вас, госпожа оберштурмбаннфюрер.

– Благодарю. Идемте, господа, – Маренн кивнула Фелькерзаму и Диллю.

Их провели в барак, официально служивший лазаретом. Здесь в холоде и грязи в три ряда на нарах лежали полураздетые люди, едва живые.

– Вот, проходите, пожалуйста, – любезно пригласил Маренн комендант, пропуская вперед.

– И это больница? – Маренн усмехнулась. – Я смотрю, вы весьма расточительно обращаетесь со своим материалом, – заметила она коменданту, обходя больных. – Все эти люди еще молоды, они могут работать. Кроме главного врача кто еще присутствует из медицинского персонала? – спросила она у коменданта, повернувшись.

– Позвольте представить, – доложил Бер, – подчиненные доктора Бруннера: штурмфюрер Виртс, штурмфюрер Уленброк – врачи гарнизона СС, оберштурмфюрер Клауберг, гинеколог, доктор Клер и доктор Хайнц – ответственные за дезинфекцию.

– Что ж, специалистов достаточно, – одобрительно кивнула Маренн. – Тогда, может быть, кто-нибудь мне доложит, какой диагноз у этого больного?

Она остановилась у крайних справа нар, на которых лежал исхудавший молодой человек с покрытой струпьями воспаленной кожей. Он часто, сухо кашлял.

– Где его медицинская карта? – продолжила она. – Какие препараты он принимает? Вы знаете, – она повернулась к Виртсу.

– Никак нет, – вытянулся штурмфюрер. – Я не занимаюсь медицинскими картами.

– А чем вы занимаетесь? – строго спросила Маренн.

– Я изучаю развитие раковых опухолей…

– Что-что? – Маренн искренне изумилась. – Раковых опухолей? В таких условиях? – она обвела взглядом барак. – Вы с ума сошли? Я подозреваю, что вы только зря тратите средства, которые вам выделяет рейхсфюрер.

– Я изучаю опухоли в лаборатории, – возмущенно произнес Виртс, он даже покраснел. – В лаборатории доктора Бруннера.

– Значит, у доктора Бруннера еще есть и лаборатория? Замечательно. Ее можно посетить?

– Без доктора Бруннера это невозможно, – вмешался комендант. – Ключи только у него. И он забирает их с собой, когда уходит на обед.

– Хорошо, – Маренн вздохнула. – Подождем доктора Бруннера. Но у этого молодого человека, – она снова посмотрела на узника, – никакого рака, слава Богу, нет. У него запущенная простуда и воспаление поджелудочной железы от плохого питания. Я попрошу вас, штурмбаннфюрер, – обратилась она к Диллю, – принесите из машины мою сумку с медикаментами.

– Но, госпожа оберштурмбаннфюрер, – смущенно заметил комендант, – у нас найдется кому…

– Я вижу, что пока еще не нашлось.

Наклонившись, она осмотрела больного. Подойдя на полшага ближе, комендант почти шепотом сообщил:

– Это, смею заметить, жених.

– Какой еще жених? – Маренн сначала не поняла. – Я не люблю, когда мне мешают, комендант.

– Я извиняюсь, – комендант смущенно кашлянул, – жених той, ну, на площади…

– Ах вот оно что, – Маренн подняла голову.

Секунду она размышляла, потом произнесла, обращаясь к коменданту.

– Я думаю, нам стоит позволить невесте этого человека ухаживать за ним. Ради пользы общего дела можно сделать исключение из правил. Находясь рядом, эти люди быстрее залечат раны и снова смогут работать на благо рейха.

– Как прикажете, госпожа оберштурмбаннфюрер, – проговорил комендант в явном замешательстве и тут же приказал кому-то из помощников. – Пусть эту женщину приведут сюда. И пусть она ухаживает за ним, – он указал на больного, который, не понимая языка, в испуге наблюдал за всем, что происходит, лихорадочно горящими глазами.

– И выдайте ему лекарства, которые выпишет фрау доктор, – продолжал комендант. – Пошевеливайтесь, пошевеливайтесь!

Дверь барака открылась, вошел Дилль и поставил перед Маренн санитарную сумку. Она наклонилась, доставая лекарства.

– Не надо волноваться, – сказала она больному и улыбнулась надежде, промелькнувшей в его воспаленных гноящихся глазах. – Все будет хорошо.

– О, я уверен, коли вы взялись за дело, фрау Ким…

Она сразу узнала этот любезный, холодноватый голос – Бруннер. Дверь барака снова скрипнула. Все разговоры за ее спиной стихли. Слышно только, как покашливает заключенный на нарах. Несколько шагов по дощатому полу – размеренных и уверенных.

– Возможно, вам требуется помощь? – нагловато осведомился он, подходя. – Может, и я на что-то сгожусь?

– Я помню, что вы умеете делать уколы, – твердо ответила Маренн, даже не повернувшись. – Но пока что уколы не требуются. И я справлюсь сама.

– Я прошу меня простить, – продолжил он уже мягче, – что позволил себе отлучиться. Знаете ли, меня замучили эти проверяющие из Берлина. Всякий раз только отрывают от работы. Но мне не сказали, что на этот раз приедете вы. Поверьте, если бы знал, встретил бы первым у ворот. Мы давно не виделись, фрау Ким. Вы так заняты в госпиталях.

– Да, мы давно не виделись, – ответила Маренн, распрямляясь. – И должна заметить, господин гауптштурмфюрер, как главному врачу, что я нахожу вашу больницу совершенно не соответствующей тем санитарным нормам, которые установлены рейхсфюрером СС. И хотела бы узнать о причинах.

Она повернулась. Бруннер стоял идеально причесанный, в подогнанном по фигуре мундире, с белоснежным воротничком и манжетами. Лицо гладко выбрито, на ногтях поблескивал маникюр. Идеальный ариец для плаката доктора Геббельса. Светлые глаза слегка прищурены, явно чувствуется, что он совсем не рад ее визиту, ощущает опасность, но всячески старается это скрыть под показной любезностью.

Впрочем, не столько сам Бруннер привлек внимание Маренн – за его спиной на пороге барака маячило странное существо в серой бесформенной одежде, с совершенно белой кожей и такими же белыми волосами. Глаз и лица рассмотреть было невозможно, их скрывали темные очки с широкими стеклами. «А вот и ассистентка», – мелькнуло в голове у Маренн. Она хотела уже повернуться, чтобы показать на нее Ральфу, но вовремя остановила себя. Нельзя было проявлять заинтересованность. К тому же Ральф, без сомнения, все хорошо видел сам.

Ассистентка пристально смотрела на приезжую, сероватые губы ее кривились. По манере движения и нескольким жестам, которые эта особа сделала, войдя в барак, Маренн сразу определила, что это умственно отсталая женщина, у которой недостаток психического развития с лихвой компенсируется лютой жестокостью. Скорее всего, она попала в лагерь из-за своей неполноценности, но при помощи лекарств Бруннер приручил ее и сделал своей рабой. Маренн чувствовала, что альбиноска постоянно наблюдает за ней, готовая броситься при малейшей опасности для своего хозяина. Это был настоящий телохранитель, и Бруннер, конечно, мог чувствовать себя уверенно. В лагере, во всяком случае, ему ничто не угрожало. Мог ни в грош не ставить ни самого коменданта, ни его помощников. Что он, собственно, и делал.

– Конечно, уважаемая фрау Ким, у нас есть недостатки, – тонкие губы Бруннера растянулись в улыбке. – И я готов принять вашу отповедь. Без сомнения, весьма справедливую. Но у нас есть и успехи. Причем они столь значительны, что, ознакомившись с ними, вы наверняка будете более снисходительны к той стороне нашей деятельности, которая не столь совершенна.

– И каковы же эти успехи? – осведомилась Ким.

– Прошу в мою лабораторию, – любезно пригласил Бруннер, – оставим этот хлам, – он махнул рукой на больничный барак. – Я хочу показать вам кое-что посерьезнее. Будет о чем доложить рейхсфюреру.

– Вот здесь мы проводим инъекции, заборы крови, – Бруннер распахнул перед Маренн белоснежную дверь прекрасно оборудованной лаборатории, которая находилась на отдаленной территории лагеря, на расстоянии от бараков и лагерной администрации. – В данный момент мы работаем более чем над сотней экспериментов, различного содержания. Например, производим надрезы на теле нестерилизованными инструментами и оставляем раны открытыми, наблюдая за тем, что с ними происходит. Иногда смазываем раны ядом и изучаем последствия. Конечно, очень трудно подбирать экспериментальный материал. Мне приходится тратить время на то, чтобы самому встречать поезда с узниками и осматривать каждого, решая, кого взять для опытов. В этом смысле, я думаю, вы понимаете меня, – он бросил взгляд на Маренн. – Вам также приходится отбирать раненых, разъезжая по госпиталям, для того, чтобы оперировать их в Шарите. Это никому нельзя доверить. Только мы сами знаем, что нужно. Точнее, кто. Особенно меня интересуют близнецы. Я селю их в отдельном бараке, сейчас их у меня около тысячи. Пытаемся сшивать их вместе, менять цвет глаз при помощи различных химикатов.

– Вы все это делаете с живыми людьми? – глухо спросила Маренн.

– Ну конечно, – Бруннер пожал плечами. – В основном евреи, цыгане, такой материал. Я даже не применяю анестезию. Зачем тратить на это отребье ценное вещество, которое пригодится вам, хирургам, оперирующим наших солдат, раненных на фронте. Эти и так потерпят.

– И что, многие выживают?

– К сожалению, не многие, – Бруннер вздохнул. – Впрочем, и тех приходится умерщвлять. Ведь они уже никуда не годны.

– А могу ли я узнать, в чем цель этих экспериментов? – жестко осведомилась Маренн. – Какие задачи вы перед собой ставите? Какая их польза для науки?

– Цели у нас разные, уважаемая фрау Ким, – тонкие губы Бруннера снова растянулись в узкой улыбке, но глаза остались холодными, с истинно волчьим равнодушием к жертве. – Не о всех я имею право вам доложить, даже несмотря на то, что вы имеете документ личного представителя рейхсфюрера СС. Это информация высочайшей степени важности. Но кое о чем расскажу. Например, мы проводим опыты по заданию люфтваффе. Определяем воздействие низких температур на человека.

– И как же вы это делаете?

– Закрепляем человека в неподвижной позе, обкладываем его льдом, ставим специальные датчики и наблюдаем, сколько пациент продержится.

– Пациент? – это слово как-то резануло ухо Маренн. – Заключенный скорее.

– Заключенный пациент, – уточнил Бруннер. – Впрочем, какая разница. Мы также экспериментируем с различными вирусами, это уже по просьбе военного министерства. Вы, верно, слышали, что не за горами бактериологическая война. У нас имеется для этих целей специальное помещение, которое позволяет сохранить жизнеспособность микроорганизмов до посева. В результате повышается вероятность их обнаружения в исследуемом материале. Пожалуйста, пройдемте, я покажу, – он пригласил Маренн в соседнюю комнату. – Специального костюма не надо. Весь материал надежно убран. В связи с вашей проверкой сегодня эксперименты не проводятся. Во избежание неприятных инцидентов. Сюда, пожалуйста, госпожа оберштурмбаннфюрер.

Они вошли в соседнее помещение. Здесь все было выкрашено в белый цвет – шкафы, стеллажи, верстаки, сейфы – и ярко освещено искусственным светом. Окна с плотно закрытыми ставнями. Во всем сразу чувствовалась аккуратность и основательность хозяина. Маренн ничего не удивило – она повидала немало лабораторий на своем веку, и эта, собственно, ничем не отличалась от прочих. Ее внимание привлекла женщина, которая находилась в комнате. Она была одета в голубой защитный костюм, волосы скрывала шапочка. На лицо, когда Маренн и Бруннер вошли, она надернула марлевую повязку, но Маренн успела заметить, что у женщины мертвенно-серый цвет лица, а глаза явно разных цветов – один темно-коричневый, другой – светлее.

– С какими же микроорганизмами вы работаете? – спросила Маренн, внимательно глядя на женщину.

– О, с самыми разными, – ответил Бруннер. – Например, тиф, оспа, водяная гангрена. Мы называем ее нома. Эта болезнь очень интересна, – он явно оживился. – Вы, верно, знаете, она поражает слизистые оболочки губ, полость рта, приводит к образованию незаживающих ран. Нома даст очень большой коэффициент летальных исходов, и по ряду причин ее можно рассматривать как самое перспективное направление в разработке будущего оружия. Однако бактерии еще требуют модификации, и мы сейчас работаем над этим. Мы хотим создать своего рода генетическое оружие, то есть такую разновидность болезни, которая поражала бы представителей одного народа и оставалась бы безвредной для другого.

– Разве это не утопия? – Маренн с сомнением покачала головой. – Может быть, вы зря тратите деньги рейхсфюрера? А заодно и занимаете его внимание?

– Ни в коем случае, – уверенно ответил Бруннер. – Подобные разработки велись в Соединенных Штатах еще до войны, я читал о них. Основываясь на всех полученных данных, у нас и за границами рейха, мы надеемся создать такую разновидность номы, которая бы развивалась у людей с темным цветом радужной оболочки глаз и не поражала бы голубоглазых.

– То есть вы хотите сказать, чтобы арийцы оставались живыми, а темноглазые славяне и прочие неарийские народы, противостоящие рейху, исчезли?

– Именно так, госпожа оберштурмбаннфюрер, – Бруннер кивнул. – Кроме того, мы изучаем генетический механизм передачи цвета глаз от родителей детям. Мы прививаем ному близнецам. И наблюдаем за тем, как протекает болезнь. Врачебная помощь зараженным не оказывается. Но если одному из близнецов удается перебороть болезнь, мы умерщвляем его инъекцией и вскрываем тело, чтобы выяснить природу индивидуальной переносимости болезни. В основном мы экспериментируем на цыганах. Но знаете, я был поражен, – вдруг рассмеялся он. – Мне сказали, что изначально у цыган были голубые глаза. Я приказал во что бы то ни стало найти мне голубоглазых цыган, и, представьте, не далее, как в феврале, мне привезли четверых. Мы умертвили этих людей, вынули глазные яблоки и отправили рейхсфюреру, чтобы он приказал исследовать их в Берлине.

– Для чего? – спросила Маренн, едва скрывая негодование.

– Чтобы выделить вещество, которое в человеческом организме отвечает за цвет радужной оболочки глаз. В дальнейшем его можно было бы использовать в качестве нейтрализатора генетической модификации гангрены, которую мы разрабатываем.

– Я смотрю, у вас действительно есть успехи, – заметила Маренн и спросила, указывая на женщину в лаборатории: – Это ваша сотрудница?

– Да, и сотрудница тоже, – ответил Бруннер уклончиво. – Но в основном – объект для исследований. Это заключенная. Из евреев. Но не без медицинских способностей. Она помогает мне в лаборатории, все убирает здесь, следит за порядком. Кроме того, я регулярно делаю ей заборы крови и ввожу специальные химические соединения. Уже могу сказать, что достигнуто полное бесплодие. У нее больше никогда не будет детей. Кроме того, как вы сами видите, фрау Ким, мы работаем и над цветом глаз, используя и эту заключенную в частности. Мы хотим добиться, чтобы в будущем у арийцев у всех поголовно были исключительно голубые глаза. Но здесь наши успехи куда как скромнее, удалось достичь лишь частичного просветления одного глаза, а мне бы хотелось, чтобы у нее один глаз был коричневым, а другой голубым.

– То есть хотите сказать, что, забирая кровь, вы намеренно лишаете женщин возможности рожать детей? – опустив голову, спросила Маренн. – И ради чего же такие старания? Чтобы человечество исчерпало себя?

– Напротив, уважаемая фрау Ким, – Бруннер улыбнулся шире, показав передние зубы, остренькие, как у молодой овчарки, – Чтобы человечество исправилось. Вы занимаетесь благороднейшим делом, возвращаете рейху самое ценное – его воинов – снова ставите их в строй. Честь и хвала, но вы даже не представляете, какие задачи приходится решать, чтобы эти самые воины, когда они одержат окончательную победу, чувствовали себя комфортно на покоренных территориях. Какие цели ставит перед нами рейхсфюрер? Это грандиозная очистка европейских земель от неполноценных народов. Нам приходится проводить массу экспериментов по разработке более или менее дешевой технологии стерилизации людей. Это требует больших сил и времени. А рейхсфюрер требует, чтобы золотой дождь пролился, чуть ли не завтра. Он хочет, чтобы мы выработали эффективные методики уничтожения репродуктивной способности целых этносов. И рейхсфюрер совершенно прав. Сколь высоки ни были бы достижения нашей науки, сколь самоотверженно вы, фрау Ким, и другие военные врачи, ни трудились над тем, чтобы как можно меньше наших солдат умирало в госпиталях, как бы ни умствовали наши стратеги, сочиняя операции с наименьшим количеством потерь, людей высшей расы всегда меньше, чем неполноценных отбросов. И эти неполноценные плодятся куда быстрее. Если их не остановить, они скоро будут залезать к нам в окна, как тараканы, которых не доморили.

Бруннер мгновение помолчал, размышляя, потом продолжил с заметным пафосом: – Врага необходимо не только победить, но и искоренить. В тех случаях, когда его не нужно убивать, следует лишить возможности воспроизводить себя. Например, по данным гестапо в плену у нас сейчас находится три миллиона большевиков. Всех их можно стерилизовать, но в то же время они будут пригодны для работы и более послушны. Это как кошки, – он усмехнулся. – Пока их не стерилизуешь, они показывают коготки, а когда с будущим размножением покончено – они становятся ласковыми и послушными. Также и люди.

– То есть что люди, что кошки, что тараканы, прошу прощения, это все одно? – заметила Маренн и снова взглянула на женщину в лаборатории. Та сделала несколько шагов, переходя от одного стола к другому, и Маренн увидела, что она хромает – одна нога короче другой. Вряд ли этот дефект был врожденным.

– Нет не совсем, вы меня неправильно поняли, – Бруннер покачал головой. – Есть люди, относящиеся к высшей расе, и им принадлежит право быть хозяевами жизни, а есть отбросы, второсортные народы, годные лишь на то, чтобы обслуживать высших.

– На ком же вы испытываете свои сомнительные достижения? На евреях? – Маренн кивнула на женщину.

– Да, – подтвердил Бруннер, – но в основном на цыганах. Для стерилизации мы используем рентгеновское излучение. У меня этим занимается доктор Шуман, для этой операции у него имеется специальный стол, я покажу вам потом. Он отделан с одной стороны свинцом, а с другой – к нему прикреплено несколько рентгеновских ламп. Шуман, знаете ли, родственник знаменитого композитора, – добавил Бруннер не без гордости. – Он замечательно играет на скрипке и скрашивает своими выступлениями наши скучные вечера в этом захолустье. Сегодня, правда, он приболел, и потому отсутствует. А так бы я представил его с большим удовольствием. Кроме того, для стерилизации мужчин мы используем экстракт тропического растения каладий. Он на длительное время вызывает некроспермию. Мы проводили натурные испытания – успех стопроцентный, очень эффективное средство. Но есть один недостаток, – Бруннер прищелкнул языком. – Растет этот каладий в Южной Америке, везти далеко, дорого, кроме того, в условиях войны даже и думать не стоит о массовых поставках, ведь средства надо много, одной подводной лодкой не обойдешься. Ну, совершенно тривиальный способ, который известен любому, – Бруннер поморщился, – это несложная хирургическая операция.

– Без анестезии?

– Конечно. Я уже говорил вам, фрау Ким, – Бруннер недовольно мотнул головой, – на этих ублюдков анестезии не напасешься. Что тогда достанется нашим солдатам в госпиталях? Конечно, приходится переживать некоторые неудобства, – признался он, – испытуемые кричат. Их приходится удерживать силой. Но всех, на ком эксперимент проведен успешно, мы потом отправляем в газовую камеру. Лишние рты нам не нужны, а вот документация остается. Ценная документация, смею заметить. Иногда делаем исключения для тех, кто сохраняет психическую устойчивость и может работать. Но это единицы. Большинство ломается, впадает в истерику. Но у нас не клиника Шарите, психоз не по нашей части, – он как-то двусмысленно улыбнулся. – И средства, которые нам выделяются по приказанию рейхсфюрера СС, не предназначены для того, чтобы их тратили на восстановление душевного здоровья представителей низших рас. Кроме того, все они добровольцы.

– Вот как?

– Конечно. Мы никого не принуждаем. Они все соглашаются сами, надеясь на освобождение. Но только выдержать, как я сказал, могут далеко не все.

– И сколько же таких операций вы делаете в день? – Маренн почувствовала, что ее охватывает озноб, но старалась держать себя в руках.

– Около десятка, – ответил Бруннер. – Иногда шесть-семь. Но этот метод тоже нельзя назвать эффективным. Полученные результаты никоим образом не удовлетворяют рейхсфюрера. И я его понимаю. Конечно, сама по себе операция не так уж сложна. Ей можно обучить и фельдшера. Но опыты показали, что метод чрезвычайно затратный – и по деньгам, и по времени. Ведь, делая такого рода операции в массовом масштабе, без анестезии все-таки не обойтись. Вообразите себе немецкого хирурга, который все дни напролет будет слышать истошные крики и переживать стресс. Он очень скоро окажется непригодным к делу, кроме того, наверняка свихнется и станет пациентом вашего шефа, фрау Ким, профессора де Криниса или кого-то из его коллег. А это значит – ущерб представителю высшей расы, ущерб интересам рейха, ведь его надо лечить, содержать в психиатрической больнице, и он не возвратит тех денег, которые будут затрачены на его лечение. А еще – время. Мы подсчитали, что стерилизация миллиона мужчин может потребовать нескольких лет напряженной работы нескольких врачей. Это совершенно недопустимо.

– И что, нашлось нечто получше? – холодно осведомилась Маренн. – Не сомневаюсь, вы нашли выход.

– Конечно, – Бруннер слегка развел руками. – Мы недаром едим свой хлеб. И вот вам пример, – он показал на женщину в лаборатории. – Вы познакомились сегодня с оберштурмфюрером Клаубергом? О, это светлая голова! По образованию он гинеколог. Он все придумал, как нельзя лучше. Всего-то лишь несколько уколов матки нестерильной иглой – и готово.

– Что готово? – Маренн ужаснулась. – Заражение крови?

– Да, случаи заражения бывают, – Бруннер согласился. – Но заживление очагов искусственно занесенной инфекции приводит к образованию спаек на внутренней поверхности матки, что препятствует выходу яйцеклетки в полость матки для оплодотворения. Способ очень прост в исполнении, ему можно обучить всего за одно занятие даже человека, который не имеет медицинского образования вообще. Мы доложили рейхсфюреру в письменной форме, он был очень доволен. Клауберг получил поощрение. Сейчас он проводит клинические испытания на несовершеннолетних девушках и девочках. Ну, конечно, мы берем официальное согласие их матерей.

– Это для чего? Для проформы? Вы же не собираетесь их освобождать.

– На всякий случай, – ответил Бруннер вкрадчиво. – Как-никак большевики уже на пороге Европы. Вполне вероятно, всем нам придется менять место жительства, переезжать довольно далеко, за океан. Мало ли какие документы окажутся у них в руках. А так согласие было – и все. Подопытные, которые подписывают добровольное согласие, есть в любой лаборатории, и в Штатах, и в Англии. Так что по форме у нас все правильно. Никакого принуждения.

– Что же на самом деле вы делаете с теми, кому удается выжить после эксперимента? Тоже направляете в газовую камеру?

– Нет, это стало бы известно их мамашам. Просто отсылаем в другие лагеря. А что там с ними делают, от нас это не зависит. Матерям же говорим, что девочки свободны.

– Все, что вы делаете, это…

Маренн хотелось сказать: «Это варварство. Это безнравственно, это страшно». Но она вдруг осознала, что все эти слова не имеют никакого смысла. Возможно, они бы произвели впечатление где-нибудь в Лондоне или в Нью-Йорке, или даже в Париже, временно захваченном нацистами, но сохранившем нравственные ориентиры. Среди людей, которые знали и помнили с детства, что именно нравственность делает человека человеком. Возможно, ее слова подействовали бы кое на кого и в Берлине, например, на бригадефюрера Вальтера Шелленберга и, к сожалению, всего лишь на очень немногих высокопоставленных персон. Но только не здесь, не в Аушвице. Здесь добро и зло поменялись местами. Здесь зло выступало добром, а добро считалось злом. И нет смысла метать бисер. Вечная евангельская заповедь – «не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас». Плетью обуха не перешибешь.