Текст книги "Досье генерала Готтберга"

Автор книги: Виктория Дьякова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Прямо на дороге, что ли?

– Прямо на дороге.

– Слушаюсь, – сержант нажал на тормоз, машина встала.

– Подождите меня минуточку, – повернувшись к Лизе, попросила Белозерцева. Распахнула дверцу, вышла из машины.

– Куда это она? – Орлов, не понимая, пожал плечами. Но Лиза, хотя и догадалась, ничего не ответила ему.

Вокруг расстилалось белое, снежное поле, кое-где виднелись красные флажки ограждений. Проваливаясь по колено в снег, Катерина Алексеевна ушла довольно далеко, ветер рвал полы ее белого полушубка, она придерживала рукой шапку на голове. Постояла недолго, всего-то несколько минут. Но когда вернулась, Лиза увидела слезы в темно-фиалковых, усталых глазах комиссара. Белозерцева села в машину, захлопнула дверцу.

– Поехали! – приказала она сержанту, но голос ее прозвучал как-то глухо, надрывно. Через несколько минут добавила, обращаясь к Лизе: – Здесь погиб мой Гриша. Я часто приезжала сюда до войны, так что в этой степи мне знакома каждая травинка. Здесь он погиб, – повторила она с грустью. – Но никто уже не помнит об этом, ничто не напоминает, только я помню, пока жива. И его самого, и станицу Колочовскую, и Александровский сад под Вологдой. – Она замолчала.

– А кто погиб-то? Я не понял, – тихо спросил Орлов, наклонившись к уху Лизы.

– Муж Катерины Алексеевны, – ответила та и тут же недовольно заметила: – Вообще, это тебя не касается.

Спустя две недели Лиза серьезно заболела. Известие о том, что Наташи больше нет в живых, ее убили каратели в Колочовке, как Лиза ни гнала его от себя, помня о надежде, которую внушила ей Белозерцева, все-таки оказалось слишком тяжелой ношей. Легкая простуда, которая в иных обстоятельствах исчезла бы бесследно за несколько дней, развилась в пневмонию. Лизу отвезли в госпиталь с высокой температурой. Она вернулась в часть только спустя три месяца. Орлов сразу показал ей письмо, которое пришло накануне. Только взяв его в руки, Лиза сразу поняла, из Москвы. От Белозерцевой. Вскрыв письмо, прочла первые строки, и сердце ее замерло. «Помня о своем обещании, Лиза, я навела все необходимые справки и могу порадовать тебя, девочка моя. Твоя сестра Наташа жива. Сейчас находится при генерале Ватутине, служит, как и ты, переводчицей. Номер полевой почты … Очень рада за тебя. Симаков шлет тебе привет. Он помнит и хлопочет. Скоро узнаешь». И подпись – Екатерина Белозерская. Не Белозерцева, а Белозерская. Екатерина Алексеевна Белозерская… Прижав письмо к груди, Лиза в растерянности опустилась на стул.

– Ну, что? Что там? – встревоженно спрашивал Орлов, заметив, как она побледнела.

– Это Катерина Алексеевна прислала, – произнесла Лиза, едва выговаривая слова. – Она нашла Наташу. Наташа жива. Наташа жива, я не могу, у меня нет сил, – закрыв лицо руками, Лиза разрыдалась.

– Ну, поплачь, поплачь, – Орлов обнял ее за плечи, прижимая к себе. – От радости можно и поплакать, не запрещается. Что же выходит, воевали рядом, а друг о дружке не ведали ничего?

– Выходит, так, – кивнула Лиза, – если бы не Катерина Алексеевна, я так и думала бы, что Наташу убили в Колочовке.

– Так чего ж медлить? – Орлов легонько подтолкнул ее в плечо. – Пиши скорее сестрице весточку о себе. Ты только представь, она же тоже наверняка думает, что тебя нет в живых. Вот обрадуется!

Часть 2.
ФРОНТ И ТЫЛ

Наталья с Лизой встретились только в самый разгар Курской битвы. До того времени они постоянно находились рядом, но получить разрешение на отлучку не удавалось ни той, ни другой.

Положение на фронте было сложное. Стремясь взять реванш за Сталинград, немецкое командование сосредоточило крупные силы, располагая их большими группировками на севере у Орла и на юге, близ Харькова и Белгорода. От Орла враг мог нанести сокрушительный удар в сторону Москвы, а его южная группировка под Харьковом стояла заслоном на пути советских частей, препятствуя наступлению на Донбасс и в строну левобережной Украины.

Немцы наступали. Планы ставки Сталина оказались под угрозой. Советский фронт от Орла до Харькова под давлением немцев прогнулся, образовав дугу, которую штабисты назвали Курской. На северной стороне оборону держали войска Центрального фронта под командованием Рокоссовского, там находилась Лиза. Наталья же пребывала на южной оконечности дуги, при штабе генерала Ватутина.

Напряжение нарастало, немцы давили всей мощью, намерения Ватутина и Рокоссовского осуществить крупные операции по разгрому гомельской и харьковской группировок врага пришлось до времени отложить и перейти к жесткой обороне. Срочно разрабатывалась новая стратегия, строились оборонительные сооружения, всем штабистам было приказано находиться на своих местах.

Все началось в ночь с 3 на 4 июля. Группировка Манштейна, расположенная против армий Ватутина, нанесла сокрушительный удар и прорвала фронт. В образовавшуюся брешь ринулись танки, они ускоренным маршем двигались к Курску. Для того чтобы облегчить положение Ватутина и отвлечь вражеские войска, 6 июля Центральный фронт Рокоссовского нанес контрудар. Но немцы отбились. Более того, они перешли в наступление и на северном направлении, прижимая советские войска к прежним оборонительным рубежам.

Под ударами танковых армад все смешалось. В фуражке, присыпанной землей, Орлов лежал в окопе, приникнув к противотанковому ружью и посылал патрон за патроном в казенник.

– А врешь, не возьмешь! – кричал он, глядя на подползающие «тигры». – Лизка, уходи! Уходи, пока не накрыли, – выстрелив по гусенице ближайшего танка, он сильно толкнул Голицыну в плечо. – Беги, сказал! Ты видишь, как прет, зараза!

– Я не уйду, – она чуть высунулась из-за бруствера, и тут же пуля, просвистев, сбила с головы пилотку.

– Каску, каску, одень, дура! – прокричал Орлов. – Не в Питере, на Невском, а, черт! Получайте! – он снова приник к ружью.

«Тигр» подполз совсем близко. Глядя в прицел, Орлов наткнулся взглядом на черный зрачок орудийного дула, наведенного на него. Он даже не успел пошевелиться, как грохнул выстрел. Его толкнуло в грудь, осыпало горячей пылью, ударило спиной о противоположную стену траншеи.

– Лешка! Лешка! – Лиза вцепилась ему в плечо: – Что?! Что?! Ты жив!

Преодолевая звон в голове, Орлов приоткрыл глаза и прошептал:

– Бега же, беги, сейчас зароет, обоих.

Но было поздно. Танк уже наполз на окоп. Лиза только успела наклониться, и гусеницы зловеще проскрежетали над ее головой. К счастью, «тигр» сразу прополз дальше, не став утюжить траншею, так что ее едва присыпало землей. Как только танк проехал, Лиза выглянула из окопа: недалеко от них стреляла советская пушка. Там еще держались. Лиза знала, что это одна из батарей, подчиненных генералу Петровскому. – Лешка, погоди, погоди, я сейчас, – напрягая силы, она вытянула Орлова из окопа и где ползком, где перебежками устремилась к батарее. Орлова она тащила за собой, уложив на плащ-палатку. Пули свистели вокруг, как рой пчел, снаряды падали, взрываясь, то впереди, то сзади.

Взобравшись на пригорок, совсем рядом с батареей, Лиза увидела поле боя, и у нее замерло сердце: на батарею Петровскому по нескошенной, колосящейся ржи двигалось никак не меньше ста «тигров», а за ними широкой цепью двигалась эсэсовская пехота.

– Девица, чего зазевалась? Пригнись! – какой-то сержант схватил ее за руку и повалил на землю, тут же рядом прозвучал взрыв. Осколки со свистом пронеслись над головой.

– Уж, почитай, атак двадцать отбили, – сплюнул сержант зло, распрямляясь. – Ты, девица, не санинструктор? – спросил он, внимательно оглядывая Лизу. – Какого полку? Гляжу, раненый у тебя.

– Я переводчик, – ответила Лиза, недоумевая, как сержант не понимает, но потом сообразила: она вся обсыпана землей, так что ни погон, ни нашивок не различить.

– Переводчик? – усмехнулся криво сержант. – А кому тута переводить? Все без перевода ясно, матушка. А ну, пошли к нам на батарею, у нас раненых много, приглядеть за ними некому, да и когда заберут – неизвестно. Давай, помогу, – он потянул плащ-палатку. – Скорей, скорей, – торопил он Лизу и, прикрывая ее, перебежками двинулся вперед первым, показывая путь.

– Целься! – только взойдя на батарею, Лиза услышала знакомый голос Петровского. – Не отвлекайся, не дрейфь! – в опаленном кителе, багровый от жары и усталости, генерал стоял около головного орудия и сам подавал снаряды заряжающему. Сбитая с головы стальная каска валялась у колеса пушки. Светлые волосы казались серыми от пепла. Тут же лежал офицер в звании майора. Привалившись боком к пустым зарядным ящикам, он сжимал обеими руками живот.

– Коля, погоди, – обернувшись после очередного выстрела, прокричал ему Петровский, – погоди, может, кто из докторов появится.

– Я вот привел санитарку, товарищ генерал, – втянув Орлова на холм, доложил сержант.

– Отлично, Курбатов! – Петровский, увидев Лизу, удивился: – Елизавета Григорьевна, вы? Откуда? Разве вы не с командующим?

– Меня послали в 54-ю дивизию с приказом, а тут немцы прорвались, мы оказались отрезаны, – сбивчиво доложила она и тут же добавила поспешно: – Я, конечно, не санитарка, но готова, что прикажете…

– Вот у меня помощника поранило, – Петровский указал на майора, – надо бы перевязать. Да не отойти. Санитарных препаратов у нас тут в избытке, рук не хватает.

– Я готова, Алексей Александрович, – быстро согласилась Лиза.

– Спасибо, Елизавета Григорьевна, – Петровский слабо улыбнулся и распорядился: – Курбатов, покажи все.

– Слушаюсь, товарищ генерал. А ну, пригнись, – снова дернул он Лизу за руку вниз. Невдалеке разорвался снаряд. Лизу и сержанта осыпало землей и градом мелких камней. Оглушенная взрывной полной, она на мгновение ослепла. Рядом послышался стон:

– Все там, за ящиками! – прокричал ей в ухо Курбатов, а сам бросился к орудию. Наводчик Петровского лежал мертвым.

– Курбатов, на прямую наводку ставь! – перекрикивал грохот стрельбы Петровский.

– Есть, товарищ генерал, сейчас вмажем! А, ну, поди, поди, милок, поближе!

Кроме Курбатова у орудия оставался еще заряжающий, высокий, рябоватый парень с крепкими, мускулистыми руками.

Схватив санитарную сумку, Лиза раскрыла ее, рванула пакет с бинтами.

– Товарищ майор, обратилась она к помощнику Петровского, – позвольте я посмотрю…

– Давай, давай, двигайся! – покрикивал на заряжающего Курбатов. Раздался залп, серо-черный «тигр» остановился перед самым холмом, пламя жадно охватило броню, затянув белые кресты клубами густо-серого дыма.

– Готов, готов, молодчик! – радостно закричал Курбатов. Вскоре и второй вражеский танк неуклюже развернулся и замер, из-под правой гусеницы у него вырвалось яркое пламя. Третий полз вверх но склону.

– Не торопись, – приказал Курбатову Петровский, взглянув в прицел. – Подпусти поближе, целься медленно. Не то промахнешься.

– Да уж куда торопиться, – усмехнулся сержант, – к теще на блины когда еще попадем. И то еще, если живы останемся.

Где-то рядом послышался выстрел.

– Эх, спугнули, – с досадой махнул рукой Курбатов, но вдруг сообразил: – А кто ж там, товарищ генерал, никак наши? Там же бомба попала, вроде погибли все.

– Значит, не все, – Петровский отстранив Курбатова, сам наводил орудие. – То, что выстрелили, даже к лучшему, он на них отвлекся, нам башню подставил. – Так, так, еще поближе, – продолжал он с удивительным хладнокровием. – А теперь – пали! – приказал коротко, жестко.

Орудие выстрелило. Танк вспыхнул, как спичка.

– Справа, Алексей справа, – раненый майор приподнялся с земли и со стоном опустился. – Справа смотри.

– Товарищ майор, не шевелитесь, – прикрикнула на него Лиза, вы мне повязку сбиваете.

– Прости, сестричка, – тот едва заметно улыбнулся поголубевшим от боли губами.

– Вижу, Коля, – откликнулся Петровский и приказал: – Поворачивай орудие!

– Налегли! – крякнул Курбатов довольно.

Еще один немецкий танк был подбит на подступах к высоте. Сзади суматошно забили зенитки, небо покрылось белыми, пушистыми шариками разрывов. Несколько десятков «юнкерсов» шли в пике от солнца.

– Ложись! – прокричал, что было мочи, Петровский и, схватив Лизу, бросился с нею на землю.

Через мгновение оглушающее-пронзительно завыли бомбы. Раздался взрыв, другой, третий. Туча черной пыли окутала батарею, точнее то, что от нее осталось. А снизу уже слышался многоголосый крик:

– Хох! Хох! – Он приближался, нарастал. Вот уже – совсем близко.

Спрятавшись за щиток орудия, Лиза взглянула под холм – новая волна автоматчиков бежала на советские позиции, прячась за танками. Они строчили из автоматов, подбадривая себя криками.

– Уже двадцать первая атака, мать твою! – сердито процедил рядом с ней Курбатов. – Товарищ генерал, обернулся он к Петровскому, – как думаете, не устали они? Сколько же накопил там фриц силищи?

– Я так полагаю, что запасы у него большие, – ответил Петровский, отряхивая с кителя землю, – готовились серьезно и давно. А у нас войска обескровлены, от сплошной линии артиллерии остались только отдельные орудия, по краю оврага и по центру.

– Гляди, ползут, как у себя дома, – с презрением заметил Курбатов.

Действительно, танки переползали через окопы, которые еще недавно занимали раненый Орлов и его товарищи. Но теперь там все было мертво.

– Если мы не остановим их, – проговорил Петровский сурово, – они выйдут на наш запасной рубеж, который еще не готов к обороне, и разнесут его в щепки. А там им прямая дорога на Курск. И немцы прекрасно это знают, недаром жмут. Курбатов, посмотри, сколько у нас снарядов.

Наводчик бросился к ящикам, через мгновение сообщил разочарованно:

– Всего с десяток, товарищ генерал. На всю свору не хватит.

– Что ж, будем бить по вожакам, – решил Петровский и наклонился к прицелу. – Тащи сюда что есть, – приказал он Курбатову.

– Слушаюсь, – тот выдернул из груды пустых ящиков один, в котором еще остались снаряды, подхватив его, принес к орудию.

– Заряжай, – приказал Петровский.

Но вдруг наступила тишина. Надвигающиеся на высоту немецкие танки остановились, пехота залегла, а вражеские минометы, спрятанные в посевах ржи и утюжившие передний край, перенесли свой огонь куда-то в глубь русских позиций.

– Это что такое? – скрывая радостное волнение, спросил Курбатов. – Никак, наши подкатили?

Действительно, сзади, из-за растерзанных «тиграми» траншей вдруг послышались первые громовые залпы. Забили станковые пулеметы, отсекая вражескую пехоту от танков, заухали минометы, застучали противотанковые пушки. Навстречу вражеским машинам из-за рощицы выдвинулись «тридцатьчетверки» и стремительным потоком спускались с холмов на поле брани. В небе появились десятки «лагов» и «илов». Снизившись до бреющего полета, «лаги» расстреливали с воздуха немецких пехотинцев. Забыв об атаке укреплений, основная масса войск противника начала отходить.

– Ввели резерв, – констатировал генерал Петровский, глядя на происходящее.

– Ох, держись, фашист! – веселился Курбатов, пританцовывая на месте. – Живем, девица, рано помирать-то нам, как оказалось. – Он обнял Лизу за плечи и, почти задыхаясь от горячей радости, обуявшей его, покрутил в воздухе. – Наша возьмет! Побегут гады! Наша возьмет! Верно, товарищ генерал?

– Верно, – присев на деревянный чурбак, Петровский вытащил из горлышка фляги резиновую пробку и пил теплую воду. Потом вытер рукавом кителя пот с лица. – Сестричка, помоги, и я взглянуть хочу, – раненый майор, приподнявшись, смотрел на советскую атаку, разворачивающуюся внизу, в десятке шагов от него, на скате холма, дымился развороченный немецкий танк. – Я думаю, корпус Кравченко ввели, – произнес майор, обращаясь к Петровскому.

– Скорее всего, – согласился тот.

– Генерал Петровский, генерал Петровский здесь, живой? – послышался вдруг звонкий девчоночий голос, от которого у Лизы мурашки пробежали по телу, – у меня приказ командующего!

– Я генерал Петровский, – Алексей Александрович встал, – слушаю.

– Лейтенант Наталья Голицына, – отрапортовала девушка, – я вообще с Воронежского фронта, но оказалась в штабе у Константина Константиновича. Немцы начали наступать, так он меня назад не отпустил, а теперь вот к вам послал, у него все порученцы в бою, полевых командиров убитых заменяют.

– Я слушаю, лейтенант Наталья Голицына, – ответил Петровский, рассматривая ее с улыбкой, – что поручил передать мне командующий?

– Константин Константинович сказал, что вы можете оставить позиции и отойти в тыл. Он благодарит за службу. Хотел сам приехать, лично, но обстановка не позволяет. Как только все наладится, он обязательно познакомится лично с каждым, кто сражался на батарее, и еще, – девица запнулась, проглотив слюну, – командующий просил передать, что всем, и живым и мертвым – ордена Красного Знамени, без исключения. А вас, товарищ генерал, он представляет к Герою Советского Союза. Он так и сказал мне, передай Алексею Александровичу – к Герою. И добавил, если жив, конечно. А нет – так посмертно, – голос Натальи дрогнул.

Лиза смотрела на нее, не отводя глаз. Она не могла поверить, что нашла сестру. Столько искала, а нашла – кто бы мог подумать! – на разбитой батарее Петровского у поселка Обояни, на самом переднем крае! Слезы катились у нее по щекам. Она не могла выговорить ни слова от волнения.

– Что ж, спасибо тебе, лейтенант Наталья Голицына, – Петровский тепло пожал девушке руку, – за добрую весть. Но и для тебя у нас тут на батарее припасен подарочек, – он лукаво улыбнулся.

– Подарочек? – Наталья насторожилась, – какой подарочек, товарищ генерал?

– А ты посмотри сама, – он взял девушку за плечи и повернул лицом к Лизе. – Наверняка не чаяла, не гадала.

– Лиза! – Наталья ахнула, всплеснув руками, – Ты была здесь?

– Да, мы вот шесть танков подбили, – проговорила та, шмыгнув носом. – Вот я, сержант Курбатов, – она обернулась и вдруг улыбнулась сквозь слезы: – Курбатов спал около орудийного колеса и совсем не слышал ничего из того, что сообщила Наталья.

– Лиза! Лиза, наконец-то! – Наталья бросилась в объятия сестры, – Лиза, как же я тосковала!

– И я, милая моя, я думала, мы никогда не встретимся вновь!

– Вот и нашли друг друга, – заключил удовлетворенно Петровский и подтолкнул спящего Курбатова: – Вставай, кавалер ордена. Кто орудие потащит, не оставлять же его тут. Оно вполне пригодно для дальнейших боевых действий.

– Сейчас, сейчас, товарищ генерал, простите уж, вздремнул слегка, – тот быстро вскочил, протирая глаза, и, увидев Лизу с сестрой, пошутил: – Вот так фокус. Засыпал – была одна девица, а проснулся – две.

– Я напишу Катерине Алексеевне, что вы встретились, – добавил Петровский, обращаясь к Лизе. – Она теперь на Брянском направлении, но будет очень рада за вас, я уверен.

– Спасибо, Алексей Александрович, напишите, что я кланяюсь ей низко, низко, до земли, – ответила Лиза, и слезы снова навернулись у нее на глазах.

– А Катерина Алексеевна, кто будет-то? – деловито осведомился Курбатов, снимая орудие с крепежа. – Я слыхал, будто царица такая у нас была давно когда-то, ну, еще лет двести назад.

– Катерина Алексеевна – моя жена, – ответил Петровский и пошутил: – Ты, я погляжу, Курбатов, образованный, много знаешь. Дай помогу, а то ноги отдавишь, – он взялся за орудие с другой стороны.

– Так четыре класса сельской школы, – ответил сержант не без гордости. – Больше всех моих братьев закончил, благо, что младшенький. А всего нас восемь было. Так троих на Первой мировой угрохало, троих в Гражданскую порубали, вдвоем остались мы – я да брат мой, на шесть годов меня старше. Так он – инвалид, на одной ноге прыгает, вторая – протез. На войну не взяли, в Свердловске на танковом заводе вкалывает.

– Да, щедра наша Россия-матушка, – заметил Петровский, оглядывая поле боя. – Вот помнится, я в академии читал, как писатель наш Лев Толстой рассуждал о том, что никогда не понять, черной кости – белую, и наоборот, что страшно далеки друг от друга, простой человек и тот, кто при власти находится. А вот поняли же мы друг друга на этой батарее, как скажешь, Курбатов? – он хлопнул сержанта по плечу. – Согласен со мной?

– Как не согласиться, товарищ генерал? Я, по правде сказать, писателей не шибко знаю, но когда припрет, кого хошь поймешь. Я уж, честно признаться, готовился на этой высотке с жизнью проститься. Но ведь выстояли же…

– Выстояли, Курбатов, спасибо тебе, – Петровский обнял смущенного сержанта. – И тебе, – он прижал к сердцу заряжающего. – Всем спасибо.

– Товарищ генерал, живы, вот радость! – к батарее подкатила видавшая виды запыленная полуторка, с нее спрыгнул хорошо знакомый Лизе адъютант Петровского, Зеленин, голова у него была забинтована, пятна крови проступали сквозь марлю. – Я уж все вокруг облазил, где вы, что? И вы, товарищ майор, – он бросил взгляд на помощника генерала, – тут со мной доктора, – он указал на санитаров, спустившихся из полуторки следом, – всех раненых сейчас заберут, и – в госпиталь. А вас, товарищ генерал, Константин Константинович к себе требует. Немец по нашему направлению отступил, заглох на время, так он лично желает ордена вручить.

– Что ж, собирайся, солдат, – обернулся Петровский к Курбатову, – прокатят нас на машине. Все лучше, чем пешком ходить.

– И вас, девица, разыскивают, – добавил Зеленин, обращаясь к Наталье, – генерал Ватутин о вас волнуется, как бы чего не случилось, и обратно в свое расположение затребовал.

Ближе к вечеру сражение стало затихать. Когда сумерки сгустились, из темноты ветер доносил далекий скрежет танковых гусениц, перестук пулеметов, едва различимую перекличку голосов. В небе под звездами проносились самолеты, то советские с красными звездами на бортах, то немецкие – с черными крестами. На горизонте навстречу друг другу полыхали лучи прожекторов. Несколько секунд они крест накрест пересекали небо, потом внезапно исчезли. Иногда на отдельных участках фронта вспыхивала ожесточенная перестрелка, точно перепалка, но быстро смолкала. Обе стороны были измотаны и готовились к следующему дню.

Орлова и майора Волосюка, помощника Петровского, доставили в госпиталь. Осмотрев Алексея, доктор и ломаного гроша не дал за его жизнь, так покалечило его у Обояни, к тому же сказывалась большая потеря крови. Но Лешка удивил всех – он боролся за жизнь и выстоял, точно в бою. Лиза рвалась навестить его в госпитале, но ее не пускали.

Едва рассвело, 8 июля Манштейн нанес новый удар по Воронежскому фронту, и войскам Рокоссовского пришлось вступить в дело, чтобы заставить немецкого военачальника распылить силы. Однако натиск Манштейна не ослабевал, в бой были введены все танковые соединения, имевшиеся у немцев в наличии, они стремились расширить и закрепить удачный для них прорыв к Курску.

Одиннадцатого июля 1943 года армады «тигров» подползли к селению Прохоровка – Манштейн решил железным кулаком пробить себе дорогу в западном и южном направлениях. Силы танковой армии генерала Рыбалко, противостоящей великолепно вооруженным дивизиям СС «Мертвая голова» и «Викинг», остававшимся до поры до времени в резерве, были уже исчерпаны. Рокоссовский и прибывший к месту сражения маршал Жуков запросили Сталина о возможности введения в бой танковых соединений резервного Степного фронта. Это не входило в планы ставки, но ничего иного не оставалось. «Тридцатьчетверки» Степного ускоренным маршем подошли к Прохоровке, захваченной эсэсовцами, 11 июля к вечеру. Танковое сражение длилось всю ночь и на другой день 12 июля достигло апогея.

Над полем боя, ни на мгновение не прекращаясь, кипели воздушные схватки – «миги» и «лаги» вели воздушные бои с «мессершмиттами» и «юнкерсами». Густой дым тяжелыми волнами заволок сияющую на солнце степь. Танки горели, черное чадное пламя поднималось высоко. Когда к вечеру немецкая армада откатилась, так и не сумев прорваться дальше Прохоровки, поле боя представляло собой ужасное зрелище – на склонах холмов и на равнинах между холмами догорали сотни танков, немецких и советских, нередко перевернутые после столкновений, вздыбившиеся друг над другом в последней смертельной схватке.

Протирая пилоткой новенький орден Красного Знамени сержант Курбатов присел у своего орудия, покореженного от столкновения с «пантерой». Он отказался уйти в тыл и попросил, чтобы его снова направили на передовую. Совсем не устал солдат. «Как устанешь, товарищ маршал, когда такая махина прет? Тута уж не до отдыха. Потом отдохнем, коли живы будем». Невдалеке в окопе – три бойца-пехотинца. Один – мертвый, до сих пор сжимает в руке так и не брошенную в противника противотанковую гранату. Двое других, наспех перевязанные, в замаранных кровью бинтах, сидят на месте, о том, чтоб отправиться в госпиталь, даже и не думают. Понимают, как и Курбатов – не все кончено еще.

Только к пятнадцатому июля, отчаявшись пробиться к Курску, Манштейн отошел по всему фронту, а введенные советской ставкой резервы развили успех, начав наступление. За три дня немецкий фронт был прорван на протяжении сорока километров. Части Красной армии двинулись вперед, освобождая оккупированные территории. Воспользовавшись передышкой, Лиза отпросилась навестить Орлова. Но в госпитале ее ждало разочарование – накануне его отправили в тыл, куда – врач только пожала плечами: может, в Свердловск или в Уфу.

Расстроенная, Лиза вернулась в штаб Рокоссовского.

– А вам тут письмо пришло, Елизавета Григорьевна, – подскочил Зеленин с конвертом. – Командующий уже в курсе. Просит к себе. Оказалось, с Лубянки неожиданно пришел запрос откомандировать Лизу в Москву.

Узнав об этом, Лиза испугалась. Она была уверена, что там снова начнут копаться в ее таллиннском деле, и не исключено – «накопают», чего и в помине не было. Но приказ – есть приказ. Простившись с сослуживцами и с сестрой Натальей, с которой, едва встретившись, снова приходилось расставаться. Лиза уехала.

Москва встретила ее приветливо. Ночью прошел дождь, но теперь солнце ласково согревало город, играя бликами в лужах. Молодая листва на деревьях сверкала, умытая. Воздух был свежим, легким. Теперь Москва разительно отличалась от того мрачного, окутанного пеленой мелкого сырого снега, города, каким Лиза запомнила его в феврале сорок второго года. Словно не год прошел, а лет с десять, не меньше. Но удивительное для Лизы лишь начиналось. Едва она вышла из здания вокзала, к ней подскочил сержант, по форме и нашивкам она сразу определила – НКВД, с Лубянки.

– Лейтенант Голицына? – спросил он как-то настораживающе дружелюбно.

– Да, я и есть, – ответила Лиза в растерянности.

– Я – Антонов, не помните меня? – он широко, по-доброму улыбнулся. – Я вам с Катериной Алексеевной в Сталинграде кино показывал…

– Антонов?! – Лиза ахнула. Она, и вправду, не признала его, забылось как-то лицо.

– Ладно, богатым буду, когда-нибудь после победы, – он рассмеялся, нисколько не обидевшись. – Давайте чемоданчик, – взял у Лизы багаж. – Катерина Алексеевна приказала вас встретить. Она сейчас у товарища Сталина, но скоро приедет. Прошу в машину, – он указал на черный «ЗиЛ», дожидавшийся у тротуара. – Пока Симаков вас примет.

– Николай Петрович? – только и смогла вымолвить Лиза, хотя понимала, что выглядит глупо.

– Он самый, – Антонов проводил ее до автомобиля, отдал водителю багаж, распахнув дверцу, предложил занять заднее сидение. Сам же сел рядом с шофером. – В контору, – приказал он коротко, а потом, повернувшись к Лизе, спросил: – Как вам Москва, Елизавета Григорьевна? Изменилась, верно? – она только кивнула в ответ. Действительно, не так уж много времени прошло с тех пор, как она в последний раз была в столице. А кажется – очень давно. Казалось, что город живет совершенно мирной жизнью. Ни регулировщиков, ни надолбов, ни противотанковых «ежей» на улицах, которые запомнились Лизе зимой сорок второго. Даже светомаскировки – и той нет. Как-то странно было видеть спокойно идущих по тротуарам прохожих, среди которых людей в военной форме было немного, светофор, вспыхнувший красным светом перед машиной. Лиза чувствовала какое-то непонятное несоответствие между размеренностью жизни в большом городе и своим собственным душевным состоянием, состоянием человека, только что приехавшим с фронта. Однако вскоре война напомнила о себе. Как оказалось, она вовсе не исчезла, просто притаилась и заявляла о себе сурово. Лишь только въехали на площадь Дзержинского, сразу в глаза бросился угловой дом, разрушенный прямым попаданием бомбы. В самом начале войны его в целях маскировки раскрасили под лужайку, и теперь желтые и зеленые полосы, смытые дождями, смотрелись жалко на обломках стен.

– Ночью бомбили, – проговорил Антонов, заметив, как изменилось лицо Лизы. – Прорвался стервец. Наши зенитчики взяли его в клещи, но он все равно весь запас сбросил и сам ушел, подлюга. На Театральном проезде и на Большой Ржевской тоже в два дома ударил. Даже погибшие есть, расслабился народ, как-то забываться стал сорок первый, когда здесь, на площади Дзержинского, перед самым зданием НКВД траншеи рыли. Немец тогда к Волоколамску рвался. Находились и такие, кто уж дни считал, сколько нам еще осталось. А Катерина Алексеевна как ни в чем не бывало садовников вызвала и спрашивает, а почему, мол, дорогие товарищи, вы не готовите клумбы перед зданием к весне. У них руки дрожат от страха, а она заставила их тюльпаны сажать, как и положено в октябре-ноябре. Казалось, кому нужна такая затея? Однако ж подействовало, успокоились многие, поверили, что город сдан не будет. Даже Лаврентий Павлович спустился посмотреть, что тут делается. Потом еще сомневался, уезжать ли ему в Куйбышев. Но все равно уехал. А тюльпаны весной цвели бурно, и в сорок втором, и нынче, в сорок третьем. Вот и приехали, – машина затормозила. Антонов, выскочив первым, распахнул перед Лизой дверцу:

– Прошу, товарищ лейтенант.

В здание НКВД на Лубянке, бывшее страховое общество, Лиза попала в первый раз. Оно сразу как-то напугало ее. Затаив дыхание, она шла за Антоновым, который вел ее к подъезду. Внизу у дежурного их встретил Симаков. Он заметно осунулся, лицо посерело от бессонных ночей, под глазами – черные круги усталости. Но был уже не майор – подполковник. Лизу встретил приветливо.

– Здравствуйте, здравствуйте, Елизавета Григорьевна, не чаяли уж свидеться, я думаю, – взяв Лизу под локоть, он проводил ее к лифту. Антонов с чемоданом Лизы шел сзади.

– Очень рада нашей встрече, Николай Петрович, – ответила Лиза настороженно и вдруг подумала: «Может быть, им стало известно, что в Таллинне я общалась с Крестеном более дозволенного? И теперь у них будут все основания снова обвинить меня в измене? Тогда – расстрел, – мелькнуло обреченно, – ничего другого».

– Я вижу, вы волнуетесь, – Симаков заметил ее состояние. – Должен вам заметить, совершенно зря. Прошу, входите, – он распахнул перед Лизой дверь своего кабинета. – Присаживайтесь, – он указал на стул перед рабочим столом. – Антонов, – обратился он к сержанту, – ты организуй нам чайку, а то человек с поезда, и посмотри, может, какие баранки найдутся, пряники. У Катерины Алексеевны всегда что-нибудь имеется про запас.