Текст книги "Ключи от рая"

Автор книги: Виктория Борисова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Вот и сейчас какой-то парень в потертых джинсах с длинными волосами пел, подражая Вертинскому:

Я не знаю, кому и зачем это нужно,

Кто послал их на смерть недрожащей рукой,

Только так беспощадно, так зло и ненужно

Опустили их в вечный покой…

Пел он хорошо, с чувством. Вокруг собралась целая толпа. Глеб замедлил шаг, а потом и вовсе остановился послушать. Слова, написанные почти сто лет назад, звучали на удивление свежо и современно! В стране, которую сам Вертинский горько и зло называл «бездарной», почти непрерывно идет какая-нибудь война. И мальчиков, погибших ни за что, меньше не становится…

Чуть поодаль Глеб заметил тонкую девичью фигурку. В спустившихся вечерних сумерках лица было не разобрать, но в облике, движениях, наклоне головы ему почудилось что-то знакомое. Он подошел ближе и увидел Янку.

Увидел и ахнул. Янка была на себя не похожа, какая-то неживая, погасшая. И глаза стали пустые, блеклые, как у старухи… Глеб сразу понял, что произошло нечто страшное, но постарался не подать вида. Все равно он рад был ей – даже такой.

– Янка, здравствуй! Вот так встреча…

– А, это ты… Привет, – равнодушно отозвалась она. – Давай дослушаем, песня хорошая.

Утомленные зрители молча кутались в шубы,

И какая-то женщина с исступленным лицом

Целовала покойника в посиневшие губы

И швырнула в священника обручальным кольцом.

Янка подняла руку, прикрыла глаза… Глеб заметил на тоненьком пальце перстенек с бирюзой. Только теперь он выглядел совсем иначе – тусклым, почерневшим, даже камень как будто поблек.

– Видишь? – она слабо улыбнулась, и от этой замученной улыбки у Глеба просто сердце защемило. – Володя подарил. До сих пор ношу, не снимаю… Мне ведь даже кольцом швырнуть не в кого!

– Что случилось? Володя… где?

Янка устало покачала головой.

– Нет больше Володи. Убили его. В Афганистане, – она говорила тихо, но в глазах было столько боли, что Глеб оцепенел. А девушка все говорила, словно спешила высказать все, что наболело на душе:

– Он мне снится теперь. Каждую ночь снится, как будто живой. Стоит улыбается… Я его за руку взять хочу, обнять – а там пустота! Просыпаюсь и плачу.

Они стали встречаться. Странные это были свидания – горькие, безрадостные… Янка вспоминала каждую минуту, что удалось ей провести рядом с любимым, а Глеб страдал, но терпел.

– Только с тобой и могу говорить, – часто повторяла она, – ты ведь еще помнишь Володю, ты поймешь.

Однажды, теплой и тихой летней ночью, Глеб, как обычно, проводил ее до подъезда и возвращался домой. Из-за позднего времени пришлось идти пешком, но это было даже хорошо: на ходу лучше думалось. Янка сегодня была такая тихая, бледная, непривычно молчаливая…

Больше всего пугал ее взгляд – отрешенный, устремленный внутрь себя, нездешний какой-то. Казалось, что она просто тает, как догорающая восковая свеча, еще немного – и погаснет.

Широко шагая по тихой ночной улице, Глеб думал о том, что делать. В душе больше не осталось ни ревности, ни обиды. Разве можно ревновать к тому, кого уже нет? И видеть, как Янка страдает, было невыносимо… Но как ей помочь? Все утешения казались такими глупыми, бессмысленными, а главное – недостойными его смерти и ее горя.

Решение пришло совершенно неожиданно. Уже подходя к дому, Глеб вдруг вспомнил их последний вечер, лес, костер… И Володину улыбку, когда он укутывал хрупкую Янку своим пиджаком. Он ведь любил ее, да, любил! Разве он хотел, чтобы она так мучилась? И что сказал бы, если бы увидел ее сейчас?

У Глеба вдруг появилось странное ощущение, что Володя и в самом деле где-то рядом. Казалось, будто он может услышать и понять друга и, даже больше того, будто на краткий миг он сам стал им!

Он почти бегом припустился к подъезду. От нервного возбуждения дрожали руки, пересохло во рту и кровь стучала в висках… Дома Глеб первым делом кинулся к письменному столу. Он очень торопился записать слова, что пришли в голову так неожиданно, пока не схлынула волна вдохновения. Строчки ложились на бумагу почти без помарок и исправлений, и, закончив, Глеб вздохнул с облегчением, как человек, выполнивший очень важное и нелегкое дело. Будто телеграмму принимал с того света!

Он позвонил Янке, едва дождавшись утра.

– Надо встретиться!

Она удивилась немного, но не отказала. Кажется, ей было все равно… В другое время Глеб, наверное, обиделся бы на такое неприкрытое безразличие, но сейчас важно было другое: смогут ли слова, так неожиданно пришедшие к нему, сломать ледяную кору, под которой медленно умирает ее душа? Глеб очень волновался. Так, наверное, волнуется хирург перед операцией…

Янка ждала его в парке, скромно сидя на скамеечке под старой раскидистой липой. Среди пышной летней зелени, играющих детей и целующихся парочек ее фигура, облаченная в темное мешковатое платье, и бледное до прозрачности лицо казались чем-то неуместным, несвоевременным, вроде хора плакальщиц на свадьбе.

Глеб подошел к ней, не успев даже поздороваться, протянул аккуратно сложенный листок.

– Вот. Это для тебя. Прочти, пожалуйста…

Пока девушка читала, Глеб следил за ней затаив дыхание. Закончив, она обернулась к нему. На ресницах висели слезы, но глаза стали совсем другие – теплые, живые, словно омытые чистой и свежей родниковой водой.

– Спасибо… Спасибо тебе. Я как будто с ним поговорила!

Поднявшись на цыпочки, она поцеловала его в щеку и быстро, почти бегом, пошла прочь. Только каблучки простучали по дорожке… Глеб не посмел идти за ней, хотя потом долго корил себя за это. Надо было хоть до дома проводить!

Больше они не виделись. Стороной, от общих друзей, Глеб слышал, что Янка то ли вышла замуж за нового русского, то ли уехала в Индию и поселилась в буддийском ашраме. В памяти остались только ее слезы на глазах, улыбка, сверкнувшая на мгновение, как солнце после долгого ненастья, и еще как она уходила прочь – легкая, стремительная, порывистая…

Его единственная и недоступная любовь.

А дальше случилось уж совсем невероятное. В университет по программе культурного обмена приехала американская делегация. Это было в новинку, иностранцев тогда мало кто в глаза видел, и относились к ним со смешанными чувствами: с одной стороны, было очень интересно посмотреть на людей из другой, недоступной жизни, а с другой – и опасение присутствовало: мало ли что? Еще живы были воспоминания о тех временах, когда за любой контакт с иностранцем и посадить могли.

Мама приняла самое активное участие в приеме гостей. Почему-то именно на нее свалилось много дел: забронировать гостиницу, устроить поудобнее, Москву показать… И почему-то получалось так, что эти обязанности отнимали все больше и больше времени. Однажды мама явилась домой ближе к полуночи – украдкой, словно загулявшая девчонка. Еде слышно скрипнула дверь, мама вошла, не зажигая свет в прихожей, и уже собиралась тихонько прошмыгнуть в свою комнату, когда Глеб вышел ей навстречу.

– Ты что так поздно?

– Ты еще не спишь? – фальшиво изумилась она. – Тебе же завтра на занятия! А я тут… на работе задержалась.

– Да ну? В такое время?

Врать мама не умела. Она залилась краской до самых корней волос, опустила глаза, словно школьница, и, теребя рукав, принялась сбивчиво рассказывать, что познакомилась с очень интересным человеком, что зовут его Билл, живет он в штате Нью-Гемпшир, преподает английский язык и литературу в колледже, читает Достоевского… А еще – сегодня он сделал ей предложение.

Глеб смотрел на маму – и почти не узнавал ее. Раскрасневшаяся, с растрепанными от ветра волосами, она выглядела смущенной, счастливой… И такой молодой! Почти как девчонки-однокурсницы.

– Он тебе нравится? – спросил Глеб.

– Да… Очень, – призналась она.

– Ну, так выходи за него!

– Как же я тебя одного оставлю? – вздохнула мама.

– Да очень просто, – пожал плечами Глеб, – я ведь уже взрослый.

Знакомство состоялось уже на следующий день. Билл оказался довольно симпатичным, Глеб даже не ожидал, что будущий мамин муж ему понравится! Рослый, широкоплечий, с румяным обветренным лицом, он был больше похож на фермера со Среднего Запада, чем на университетского профессора. Зато на маму он смотрел так восторженно и влюбленно, а она просто светилась от счастья. Впервые в жизни, наверное!

Теперь мама живет в маленьком уютном коттедже, стряпает мужу обеды, гладит рубашки… И воспитывает маленькую дочь. София родилась через год после их с Биллом свадьбы. Новоиспеченный отец очень хотел назвать девочку Грушенькой в честь героини «Братьев Карамазовых», но мама решительно воспротивилась, и после долгих споров молодожены пришли к разумному компромиссу. Достоевского мама никогда особенно не жаловала, и Сонечка Мармеладова вряд ли была ее любимой героиней, но ребенку с таким именем жить будет гораздо легче и проще.

Мама присылала фотографии пухлого розовощекого младенца с бессмысленно-радостным взглядом, но Глеб не ощутил прилива каких-то особенно теплых родственных чувств. Ну да, еще один человеческий детеныш… Дай ему, конечно, бог, всяческого добра и счастья, но – где-нибудь подальше. Странно было думать о том, что где-то живет его маленькая сестренка, а он ее никогда не видел!

А теперь и не увидит.

Оставшись в одиночестве, Глеб вздохнул с облегчением. Мама и раньше не сильно ограничивала его свободу, но теперь вообще не нужно было больше подстраиваться под кого-то, отчитываться в своих действиях… Можно ночами напролет сидеть за письменным столом, встречаться с друзьями и единомышленниками в прокуренных арт-кафе и даже девушек приводить домой, когда захочется.

Но первое опьянение свободой закончилось довольно быстро. Встречи с «братьями по искусству» обычно перетекали в бесконечную пустопорожнюю болтовню с обильными возлияниями. То, что в шестнадцать было интересно и ново, к двадцати двум уже изрядно набило оскомину. Прав был Володя, когда говорил, что молодость – это единственный недостаток, который проходит с годами! Торопливые романы с экзальтированными барышнями из богемной среды оказались делом нудным, хлопотным и малоприятным. Вечером небесное создание рассуждает об экзистенциализме или поэзии Бодлера, а утром превращается в обыкновенную истеричку и лишается романтического флера. Девушек было много, но ни к одной Глеб так и не прикипел сердцем. За сложностью и утонченностью он видел только ограниченность и кривляние, а потому связи длились недолго. Глеб иногда задумывался: а может быть, все дело в нем самом? Может, он так и не сумел забыть Янку? Отболела, перегорела старая любовь, но шрам остался – во всю душу…

Осталось только творчество, но и тут все было очень непросто. Оказалось, что в быстро меняющемся мире для поэтов нет места… Пару раз он сунулся было в разные издательства, возникающие тут и там, словно грибы после дождя, но вскоре понял, что издать стихи практически невозможно – разве что за свой счет, дабы потешить самолюбие.

Новой России были нужны зубодробительные боевики, слезливые женские романы, гороскопы, пособия по самоисцелению от всех известных и неизвестных болезней – словом, что угодно, кроме настоящей поэзии. Правда, песни на его стихи охотно исполняли малоизвестные барды и столь же малоизвестные рок-группы, но денег это не приносило.

Деньги стали еще одним болезненным вопросом. Глеб был неприхотлив в быту, но добывать где-то презренный металл на хлеб насущный необходимо даже убежденному аскету. Приходилось подрабатывать то тут, то там – писать статьи для сомнительных газетенок, переводить рекламные тексты (хоть за это спасибо родной английской спецшколе!) и даже репетиторствовать, вдалбливая оболтусам-абитуриентам историю, обществоведение и английский язык. Заработки были скудные, нерегулярные, но больше всего угнетало даже не это, а отсутствие всяких перспектив на будущее. Извечный русский вопрос «Что делать?» не давал покоя, и внятного ответа на него Глеб найти не мог.

Многие его сверстники принялись заниматься бизнесом, торгуя то памперсами, то шоколадками, то черной икрой или джинсами, но Глеб, кажется, еще с молоком матери впитал отвращение к торгашеству. Другие исхитрялись получать западные гранты, но чаще всего это выглядело цивилизованной разновидностью нищенства в межгосударственном масштабе. «Господа, же не манж па сис жур! Доне келькшоз пур повр офисье…» Ипполит Матвеевич Воробьянинов и представить себе не мог, какие масштабы приобретет его деятельность в России образца девяностых!

Можно, конечно, как и многие его собратья по творческому цеху, вести образ жизни непризнанного гения – занимать деньги там и сям, выпивать и закусывать на халяву или даже сесть на шею какой-нибудь доброй и безотказной телке, но для Глеба такой путь был совершенно неприемлем. Гордость не позволяла. К тому же он не раз видел, до чего доводит людей любовь к бесплатному сыру, который, как известно, бывает только в мышеловке. Кривляться за рюмку водки и преданно заглядывать в глаза любому благодетелю… Бр-р, даже думать о таком не хочется!

В университете Глеб почти перестал появляться. Он вообще не понимал, для чего может понадобиться диплом философа. Разве что на стенку повесить в рамочке. Да еще этот нелепый конфликт с преподом… Старого дурака уже не переделать, а пойти на попятный Глеб никак не мог. В конце концов он просто ушел, бросив университет, и ни разу не пожалел об этом.

Мама регулярно писала письма, звала к себе в Америку… Правда, не слишком настойчиво. Глеб не осуждал ее. В ее новом, уютном и вылизанном до блеска мирке не было места для взрослого отпрыска. Да и самому не очень-то хотелось отправляться в этот заокеанский рай. При одном взгляде на чистенький маленький коттедж с цветочками в палисаднике, на неизменные приклеенные улыбки друзей и соседей («Hi! I am fine!») у него просто скулы сводило от скуки.

Глеб чувствовал себя одиноким, как Робинзон Крузо на своем острове. Все чаще и чаще он думал о смерти, но эта мысль не пугала его, наоборот, была в ней какая-то привлекательность и даже мрачноватая романтика. В самом деле, стоит ли жить в мире, где никому не нужны ни его стихи, ни он сам? Быть обреченным на вечное ледяное одиночество и непонимание? И ради чего? Чтобы приспособиться и жить как все – крутиться, вертеться, лгать, прогибаться перед сильными мира сего и давить тех, кто слабее? Зачем?

Ну что же, поэту положено уходить молодым. Как у Высоцкого:

Кто кончил жизнь трагически, тот истинный поэт,

А если в точный срок, то в полной мере…

Знал, о чем писал всенародно любимый бард, который, как известно, и сам недолго зажился на свете! А сколько их еще было – таких? Кто не убил себя сам, как Маяковский или Есенин, с завидным упорством искал смерти на дуэли или где-то еще. Поэту прожить дольше тридцати семи – вообще моветон!

Не потому ли, что он чувствует происходящее острее других? Быть зрячим среди слепых – нелегкая участь… В начале века среди декадентствующей молодежи прокатилась целая эпидемия самоубийств. Странно это выглядело, конечно – вроде нет ни голода, ни войны, а вполне благополучные сыновья и дочери обеспеченных родителей с завидной регулярностью сводят счеты с жизнью по самому ничтожному поводу! Подлинную причину своего поступка они не могли бы объяснить ни близким, ни родителям, ни даже себе самим…

Глеб иногда думал: а может, они просто знали, что будет дальше? Предчувствовали, что совсем скоро их привычный мир рухнет и исчезнет без возврата, что впереди сначала мировая война, потом революция, война гражданская, красный террор? И еще много всякого, до чего лучше бы не дожить? Прекрасным юнцам и девам дворянского звания в этой кровавой каше ничего хорошего уж точно не светило! Так не лучше ли уйти молодым, не изведав всей грязи жизни, не дожидаясь, пока бравый матрос выстрелит тебе в затылок в подвале или «тройка» отправит гнить в лагерях, где от тяжкого труда, голода и издевательств заключенные постепенно теряют и достоинство, и разум, и самый человеческий облик?

Да и сейчас не легче. В вакханалии и неразберихе девяностых Глеб видел не первые шаги зарождающейся демократии, а путь в пропасть. Общество, не способное к саморазвитию, к реформам, обречено двигаться по замкнутому кругу: застой – революция – анархия – диктатура. И это продолжается до тех пор, пока народ не образумится, не научится признавать собственные ошибки и делать выводы либо не исчезнет совсем, сойдя с арены истории. Так что хорошего ждать точно не приходится…

Даже стихи стали приходить все мрачнее и безнадежнее.

Окончательно придя к мысли о том, что продлевать постылое существование не стоит, Глеб, как ни странно, испытал чувство легкости и освобождения. Человеку, который готов умереть, и жить проще! Не нужно тревожиться за свое будущее, строить какие-то планы…

Но самое удивительное было еще впереди. Оказалось, что таких, как он, – людей, готовых умереть, вокруг не так уж и мало!

У многих для ухода из жизни есть весомые причины. Другое дело, что убить себя нелегко и страшно это делать одному…

Случайный разговор с Владом натолкнул его на решение проблемы. А что, все просто – сесть в машину, включить двигатель, и все! Хорошо бы еще уехать куда-нибудь подальше от жилья и людей, чтобы не нашли раньше времени, в лес, например… В такой смерти есть даже какая-то красота – уйти без боли, без страданий и не запертым в клетку своей квартиры, а под вольным небом! Непонятно было, правда, где взять машину и кто сядет за руль, но и этот вопрос разрешился на удивление быстро: сам же Влад вызвался помочь, и не только помочь – разделить их участь. Глеб даже удивился.

Влада он считал человеком немудрящим, не отягощенным излишней рефлексией… Простой душой, одним словом! Кто же знал, что даже ему жизнь стала в тягость до такой степени?

Зато теперь все позади, и осталось лишь одно, последнее усилие. Глеб чувствовал себя как в школе, перед последним учебным днем, когда остается совсем чуть-чуть, а дальше – каникулы! Он заслужил этот отдых. Наверное, ему не дано переделать этот мир, не дано даже оставить сколько-нибудь заметный след. (Хотя – кто знает? Многих поэтов настигала посмертная слава, иногда через много лет…)

Но остается священное право самому выбирать день и час, когда придет время ставить точку.

Глеб посмотрел в окно. Надо же, уже и утро наступило! Ночь прошла, темнота рассеялась без следа, ветер разогнал тучи, и наступил новый день.

Последний день в его жизни.

В этот момент заверещал дверной звонок. Значит, пора… Глеб аккуратно закрыл тетрадь, спрятал ее в рюкзак и пошел открывать.

За дверью стояли все четверо, с кем предстояло ему разделить этот день. Надо же, пришли одновременно… Глеб обвел взглядом бледные, напряженные лица и спросил почти весело:

– Ну что, все в сборе?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

АЛЫЙ КРЕСТ

Глава 6

Все вместе

Мы успели.

В гости к Богу

Не бывает опозданий… В. Высоцкий

– Проходите, не стесняйтесь! – Глеб чуть отъехал в сторону на своей коляске, пропуская входящих. Хорошо еще, что квартира просторная, а то бы и вовсе не развернуться…

Он с любопытством разглядывал своих гостей. «Да уж, странная компания собралась, ничего не скажешь! Монахиня, бизнесмен, домохозяйка… Маринка, пожалуй, стала еще красивее. Зойка почти не изменилась, только располнела немного. Глаза такие же наивные, и так же хочется назвать ее «зайкой». Но вот Лешка… Совсем другой человек стал. Как будто правда умер и воскрес, чтобы прожить другую, новую жизнь.

Глеб видел, как они отводят глаза, стараясь не смотреть на его безжизненные ноги. Да, конечно, чужое увечье почти всегда вызывает у здорового человека чувство неловкости, даже стыда.

Только Марина, казалось, не замечала этого… В хосписе она, наверное, и не такое видела!

– Прошу к столу!

Глеб сделал широкий приглашающий жест. Дверь в комнату открыта настежь, и стол, накрытый парадной белой скатертью, ждет гостей. По правде говоря, Глеб немножко гордился собой. Кто бы мог подумать, что это так приятно – побыть хоть немного в роли радушного хозяина?

– Ой, может, помочь надо? – спохватилась Зойка. – Принести там чего или порезать…

– Нет-нет, ни в коем случае!

Глеб покачал головой.

На мгновение кольнуло обидное чувство: ну почему каждый считает себя обязанным хоть немножко поопекать беспомощного инвалида? Он сдвинул брови, но уже в следующее мгновение справился с собой – улыбнулся, галантно протянул Зойке руку, словно кавалер на балу – своей даме, и поцеловал пухлую ладошку.

– Спасибо, но… Не сегодня!

Зойка засмущалась, покраснела, и в этот миг всем показалось, что его увечье стало незаметным или, во всяком случае, несущественным.

– Проходите, рассаживайтесь. Все готово, и для всех есть подарки. Зоинька, прошу! То, что рядом, – это тебе.

Молодая женщина несмело опустилась на краешек стула, открыла коробочку и ахнула:

– Какая прелесть! Заяц. Прямо как живой.

– Я рад, что он тебе понравился! Марина, ты сюда.

– Феодора, – тихо поправила она, – сестра Феодора.

– Извини. Леша, это твое место! А я, как хозяин, если позволите, во главе стола.

Все расселись, и лишь один стул остался пустым – место для Влада, которое он никогда уже не сможет занять. Зойка опасливо покосилась на фотографию с черной ленточкой, Феодора торопливо перекрестилась и зашептала что-то, низко опустив голову, отвел глаза Алексей…

Только Глеб казался по-прежнему счастливым и безмятежным.

– Предлагаю выпить за встречу! Леша, разлей вино, пожалуйста… Это испанское, «Таррагона», надеюсь, всем понравится.

Алексей ловко откупорил бутылку, и по комнате поплыл нежный и сладкий запах. Наверное, так пахнет Испания, где в напоенных солнцем долинах зреет виноград… Вино густого медового цвета медленно, с достоинством стекало в бокалы, словно демонстрируя благородство своего происхождения.

– Да, пожалуй, с таким вином надо быть на «вы»! – заметил Алексей, бегло глянув на этикетку.

Подняв руку с бокалом, Глеб выпрямился в своей коляске и даже как будто стал выше ростом.

– Друзья мои! Не могу передать, насколько я рад вас видеть…

Голос его чуть дрогнул.

– Не думал, что мы еще когда-нибудь встретимся.

Глава 7

Тринадцать лет назад

За окном сияет раннее утро, и небо, омытое вчерашним дождем, кажется таким пронзительно-голубым… Но в комнате, где собрались пятеро молодых людей, было серо и сумрачно. Неизвестно, что именно было тому виной – то ли занавески, не раздернутые до конца, то ли окна на северную сторону… То ли общая атмосфера обреченности, накрывшая их, словно тяжелое предгрозовое облако.

Такие разные, они стали чем-то неуловимо похожи, словно братья и сестры. Бледные лица напряжены, под глазами круги после бессонной ночи… Не сговариваясь, все почему-то уселись рядом на узком и неудобном диванчике, и только Глеб все ходил взад-вперед, мерил комнату широкими шагами, словно не мог усидеть на месте.

– Ну, в общих чертах все ясно… Если кто передумал – еще не поздно отказаться.

Все молчали. Только Зойка вздрогнула, словно ее внезапно разбудили. Лишь теперь до нее дошло, наконец, что все происходит на самом деле, и происходит с ней.

А Глеб продолжал:

– Значит, так. Все как договаривались: выезжаем за город, куда-нибудь в лесочек, чтобы никто не помешал. Потом – завести выхлоп в салон… И ждать. Можно еще угли зажечь для верности. Ну, и чтобы побыстрее… Влад, бензина у тебя хватит? Может, надо заехать заправиться? Если что – у меня деньги есть.

Влад сидел сцепив руки и так сосредоточенно смотрел в пол у себя под ногами, будто рассчитывал найти там что-то очень интересное.

– Не надо, – буркнул он, не поднимая головы. – На том свете угольками посчитаемся.

– Да, кстати, про угольки! – спохватился Глеб. – Есть у тебя с собой? Или на месте делать придется?

– А то! – обиделся Влад. – Запасливый лучше богатого.

– Ну, тогда, кажется, все… Пошли?

Это прозвучало так обыденно, словно они просто решили собраться тесной компанией и поехать за город – отдохнуть на природе, шашлыков пожарить…

В машине все молчали, погруженные в свои мысли. Только Глеб беспокойно вертел головой, будто высматривал что-то. Наконец он попросил:

– Вот здесь, около почты, останови, пожалуйста!

Влад затормозил, ловко притулившись на свободном пятачке.

– Только побыстрее. А то здесь стоянка запрещена!

– Ничего, я мигом!

Глеб вышел из машины – и через несколько минут вернулся довольный, улыбающийся, как человек, который выполнил очень важное дело.

– Вот и все. Трогай, командир!

Ехать пришлось долго. Машина чихала и фыркала, пару раз даже чуть не заглохла на перекрестке. Влад старался, как мог: то матерился, то ласково поглаживал приборную панель, приговаривая:

– Ну, давай, старушка, не выдай! В последний раз…

И «старушка» работала. Выехав на загородное шоссе, машина покатила довольно резво, словно свежий воздух и ей придал новых сил. Вдоль дороги мелькали то дачные домики, то пустые по осеннему времени поля…

– Долго еще ехать? – спросил Глеб.

– Это как получится! – отозвался Влад. – Лишь бы нам с машиной выдюжить…

Наконец более-менее обжитые места кончились, и только лес в ярком осеннем уборе тянулся по обе стороны дороги. Сейчас, в ясный и солнечный день, он казался таким нарядным, светлым, словно расписной шатер…

Углядев удобное место, Влад решительно вывернул руль и съехал с дороги. Под колесами зашуршали палые листья, и ветки деревьев застучали по лобовому стеклу… Через несколько минут автомобиль выехал на небольшую полянку, окруженную деревьями со всех сторон, будто специально огороженную. Лучше места, пожалуй, и не придумаешь!

– Это испытание, видимо, оказалось непосильным для старой машины, и двигатель «шестерки» заглох окончательно и бесповоротно.

– Все. Приехали. Дальше не двинемся! – объявил Влад.

– Ну и ладно, хватит. Больше и не нужно, – спокойно отозвался Глеб. – Можно начинать.

– Ага. Если только еще раз заведется! А то накроется наш пикничок медным тазом… Давайте выходите все, мне тут чуток поколдовать надо!

Влад долго возился с машиной, чертыхаясь себе под нос. Остальные стояли чуть поодаль, не глядя друг на друга, и покорно ждали. Разговаривать не хотелось. Да и о чем говорить сейчас? Зойка щурилась на солнце, смешно морща нос, хмурил белесые брови Леша, и губы его шевелились, словно он беззвучно разговаривал сам с собой, Глеб стоял, скрестив руки на груди… Только Марина казалась совершенно отрешенной от всего происходящего, словно заколдованная красавица в старом советском фильме. «Что воля, что неволя – все равно…»

Наконец Влад, довольно хмыкнув, объявил:

– Готово! Карета подана, можно садиться!

Так же молча все заняли свои места. Влад хозяйственно проверил, хорошо ли захлопнуты двери, просунул в окно какой-то шланг и, устроившись на водительском сидении, аккуратно заклеил щель скотчем. Помедлив несколько секунд, он повернул ключ в замке зажигания.

– Ну, родная, не выдай!

Словно отозвавшись на его слова, мотор покорно заурчал. Влад достал бутылку водки, ловко откупорил и спросил:

– Кто-нибудь хочет? Для храбрости.

Бутылка пошла по кругу. Пили молча, только Зойка закашлялась, глотнув обжигающей жидкости. В головах зашумело, перед глазами все стало плыть и качаться…

– Ну все, пора! Зажигаем, – напомнил Глеб.

– Учи ученого…

Влад выложил припасенные угли в небольшой железный подносик и ловко поджег. Салон автомобиля потихоньку начал заполняться едким сизоватым дымом. Дышать становилось все труднее с каждой секундой.

– Ничего, потерпите! Скоро уже, – Глеб откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Был страшный миг, когда воздуха не хватало. Алексей схватился за горло, словно пытаясь сбросить душащую удавку, тихо всхлипнула Зойка, Маринка застонала сквозь стиснутые зубы… Вокруг почему-то начало темнеть, и солнце в небе подернулось плотной дымкой. Потом все погасло.

«Так вот как умирают… – успел подумать Глеб, прежде чем окончательно провалиться в темноту. – Кажется, теперь все, конец!»

Но это был еще не конец.

Никто не знал, сколько времени прошло с тех пор, как на лесной поляне пятеро молодых людей сели в старый автомобиль, чтобы свести счеты с жизнью. Может, вечность, а может, мгновение…

Темнота понемногу рассеялась, и они с удивлением обнаружили, что не умерли. Они сидели в той же машине, но теперь она ехала как будто сама по себе. Вокруг не было видно ни-че-го – ни земли, ни неба, только плотная сероватая пелена. Так бывает, если самолет входит в слой густых облаков, и даже летчикам приходится ориентироваться только по приборам.

Всем стало очень страшно. Что ждет их там, в конце пути? Или конца ему не будет вовсе и они обречены до скончания вечности нестись непонятно куда? Совсем недавно казалось, что все кончено, тревоги и печали остались далеко позади, а теперь вместо успокоения, вечного небытия – снова страх и тяжелое чувство непоправимости произошедшего.

– Н-да, попали, – протянул Влад, – не думал, что так получится.

– Хочешь назад повернуть? – сузив глаза, спросил Глеб.

Влад оторвал руки от руля, поднял вверх, словно собирался в плен сдаваться.

– Если бы и хотел, все равно не могу! Видишь – сама едет… Ни руля не слушается, ни педалей. Хоть на газ, хоть на тормоз жми – один черт.

Зойка дрожала так, что ее зубы стучали.

– Ой, что же это такое… Что с нами будет теперь… – повторяла она.

– Да успокойся ты, без тебя тошно! – резко, почти зло оборвала ее Маринка.

Девушка закрыла лицо руками и разрыдалась.

– И мама плакать будет, – пискнула она, утирая слезы пухлой ладошкой, – жалко ее…

– Нашла время! Раньше надо было про маму думать, – отрезала Марина, но в лице ее что-то дрогнуло, и показалось, что она сама вот-вот заплачет.

– Ну зачем ты так! – Леша укоризненно посмотрел на нее. – Видишь, плохо человеку?

– А кому хорошо? – огрызнулась Маринка, и ее глаза сверкнули нехорошим стальным блеском. – Мне? Тебе? Или вон ему? Тоже мне, исусик нашелся! Утешитель хренов.

– Да уймитесь вы, – оборвал их Влад, – кажется, здесь кто-то есть! Или что-то… Кажется, вот и приехали! Господа, похоже, наше путешествие обретает смысл!

И в самом деле – впереди показалось нечто странное. Словно яркий солнечный луч прорезал сплошную серую пелену… В золотистом сиянии показалась странная фигура, – безусловно, человеческая, но с крыльями за спиной!

– Это еще кто? – удивился Глеб.

– Ангел, наверное…

Зойка утерла слезы ладошкой и даже плакать перестала.

– Сказала тоже! – буркнул Влад. – Нам-то как раз ангелы не положены!

Но это в самом деле был ангел. Правда, странный какой-то: нимб торчал, как околыш от фуражки, поверх белоснежного ангельского одеяния накинута какая-то короткая золотая хламида, а на перевязи через плечо висела серебряная труба, немного похожая на пионерский горн.

Полная ангельская экипировка выглядела немного комично, и почему-то все это делало его парадоксально похожим на гаишника. Сходство усугублялось еще и тем, что в руке странный ангел держал жезл, правда, не полосатый, а прозрачный, словно выточенный из цельного кристалла кварца.