Текст книги "Просто поход"

Автор книги: Виктор Белько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Часть 7
Если море горбатое…

Если ты, оглушенный, не лез

В штормовое веселье —

Что ты знаешь про землю, малец?

Что ты знаешь про землю?

Песня из к/ф «Океан». 1972 г.

Получили штормовое предупреждение, и, хотя погода все еще радовала и искрилась летним солнцем, волны стали повыше. Штурман ворчал, что где-то в столице что-то перепутали, а теперь вот еще возьмут и накаркают. Но командир, молча указал ему на небольшую черную тучку на северо-западе, в которую медленно погружалось солнце. Похоже, что она набухала и разрасталась, а из-за горизонта лезли и ее приотставшие подруги.

– Штурман, вспомните у Лухманова [39]39
  Дмитрий Афанасьевич Лухманов, автор нескольких книг о плаваниях под парусами. В одном из его великолепных учебников по морпрактике собраны старые морские гидромет. приметы которые всюду цитировались. Сейчас климат здорово поменялся и они не всегда сбываются но… интересно!


[Закрыть]: «Если солнце село в тучу – жди, моряк, на море бучу!» – напомнил Караев. – Классика!

– Да и у меня нога, перебитая когда-то, мозжила всю ночь. Примета верная! – согласился Егоркин, принесший на подпись вахтенному офицеру журнал обходов дежурного по низам.

Командир как в воду глядел! Впрочем, именно туда он и глядел! Ветер скоро запел в антеннах, затрепетали флаги на сигнальных фалах. Волны покрылись белыми «барашками», становились все больше, и вот уже корабль стал тяжело переваливаться с борта на борт. Где-то внизу на палубу полетели с баков матросские кружки и тарелки, беспечно оставленные на них камбузным нарядом. Всё стало свинцово-серым, волны заливали палубу, зло били и по пусковой установке на полубаке, и прямо в лоб, в надстройку. Корабль взмывал на крутой волне и тяжело ухал в открывающуюся, кипящую пеной бездну. С иллюминаторов ходового поста открывалось впечатляющее, жутковатое зрелище. Вокруг все потемнело – и небо, и море. Черные, как жирная сажа, тучи выглядели жутковато. Где-то далеко на юге часто полыхали зарницы. С океана тащило огромные мрачные тучи водяной мороси, тяжело пролетавшие над кораблем рваными кусками. Враз стало сыро и холодно.

Серые, крутые валы валяли корабль среднего водоизмещения, как хотели – и с борта на борт, и с носа на корму. Экипаж внизу уже начал страдать от качки. На ходовом, стараясь сохранить равновесие, все вахтенные приняли свои меры. Кто встал «врастопырку», вцепился руками во что мог, кто забился между приборами, сокращая для себя возможность всякого «принужденного» движения. На ходовой, балансируя руками, ввалился «шаман» [40]40
  Корабельный специалист-шифровальщик, СПС, как его еще называют. Как его только ни обзывали – по аббревиатуре службы – СПС! И «Служба Прошла Стороной», и «Спи, Пока Спится», и «Специально Подготовленный Сачок», и «спэйс»…


[Закрыть]со своим секретным чемоданом – принес шифровку.

– Ага! Не забыл нас всемогущий штаб! – сказал Караев, что-то пытаясь разглядеть в тумане по курсу корабля, и, одновременно, изучая планшет с телеграммой в своих руках.

В это время сторожевик бросило на борт. «Шаман», который стоял пред Папой и ни за что не держался, полетел в сторону, успев судорожно схватиться за ручки машинных телеграфов, жалобно тенькнувших.

Командир быстро вернул их на место и проникновенно пробурчал:

– Шаман! Когда ты в следующий раз куда лететь будешь – уж лучше за мои…, мгм, хватайся, чем за телеграфы!

Действительно, это была не самая лучшая точка опоры. «Дайте мне точку опоры – и я переверну вам корабль!» – где-то так!

Экипаж экстренно задраивал иллюминаторы, по-новой крепил имущество по-штормовому. Командир несколько раз объявил по громкоговорящей связи запрет на выход на верхнюю палубу.

«Всегда найдется головотяп, желающий вылезти на палубу и угодить под мощную волну! И почему-то многих тянет отдать жадному морю свой обед или ужин, перегнувшись через борт и не взирая ни на что! А вот этого как раз и нельзя делать при шторме – на это есть в достатке гальюны. Так нет же, каждый раз лезут на верхнюю палубу!» – беспокоился старпом Меркурьев.

Тем временем, «Марьята», вероятно получила команду укрыться от шторма. Да и «ловить»-то ей пока стало нечего – не до того! Их командир вежливо попрощался в открытом радиоканале, выслушал ответные «расшаркивания», пожелал счастливого плавания и повернул корабль восвояси.

– Леди с дилижансу – пони в кайф! Как говорят наши заклятые друзья англичане, в переводе на язык родных осин – удовлетворенно заключил Караев.

– Ну, твой английский – чистый Оксфорд! – иронично закивал головой Жильцов.

– Приятно слышать такое от знатока! – раскланялся командир.

Через некоторое время «Бесшабашный» тоже получил команду на прекращение слежения и возвращения в родную базу.

Перед рубкой дежурного по кораблю на палубе лежал пёс Мишка. Он не понимал, почему это он не может ходить ровно, и тихонько поскуливал. Его когти только скребли по старому скользкому линолеуму, и не могли удержать большое сильное тело. Мохнатый Мишка катился в угол, стукался и оставался там. Но только до тех пор, пока корабль не начинал крениться на другой борт! Егоркин ухмыльнулся и пожалел бедного пса, почесав ему за большим ухом. Тот доверчиво прижался к мичману. «Посмотри, как мне плохо!» – говорили его большие черные глаза.

Несмотря на обеденный перерыв, желающих поесть в столовой команды особенно не наблюдалось. До борща и каши ли было народу, когда корабль летел куда-то вниз, а сжимавшийся в ужасе желудок устремлялся куда-то к горлу… И так – каждые пару минут! Кое-кого выворачивало наизнанку, кому-то уже было все равно… Привыкание вестибулярного аппарата к качке наступало уже только в длительном плавании, а во время коротких выходов доставалось очень многим. Говорят, что нет равнодушных к качке, просто всех она «достает» по-разному!

У Егоркина же была противоположная реакция на качку: с ее разгулом желудок начинал зверски урчать и настойчиво требовать пищи, не взирая на время суток. И вот тут только давай – злые языки говорят, что как-то раз, во время бешенного урагана, зацепившего «Бесшабашный» своим крылом, Александр Павлович съел тефтели за всех мичманов корабля, а потом закусил все это целым «бачком» пюре [41]41
  Бачок для вторых блюд на корабле емкостью примерно литров пять. Ну, это врут, насчет пюре-то! Хотя…


[Закрыть]. «А что я сделаю, если у меня проект такой? Метаболизм, значит, особенный?» – оправдался перед смеющимися сослуживцами и самим собой Палыч. Сейчас он набрал прямо из бочки у камбуза крепких соленых огурцов, не забыв прихватить с пустого бака полбулки черного хлеба и пару больших котлет.

Тут на глаза ему попался тот самый рыжий торпедист, что из последнего пополнения. Его огненная шевелюра вполне гармонировала с бледно-зеленой физиономией.

– Что, плохо? – посочувствовал мичман, – на, вот, ешь – полегчает! – протянул матросу соленый огурец.

– Верное средство! – уверенно подтвердил возникший из недр машины Антон Гузиков, старшина команды турбинистов, тоже влезая рукой в эту бочку.

– Как твои? – поинтересовался Палыч.

– Спасибо, хреново! – отозвался Гузиков. – Да еще фланец на водоотливной потек. Как всегда – вовремя! Кое-как затянули, теперь откачиваем. Трюмачи у гидроакустиков давно уже кувыркаются – там тоже что-то протекло! И, похоже, – не слабо!

– А все гадости – всегда не вовремя и не кстати – согласился Егоркин. Про себя подумал – на то и шторм, чтобы показать, что, где, и у кого что-то не так!

Волны многотонными молотами били в борта, тяжелым катком прокатывались по палубе. Стоял непрерывный грохот, ветер ревел вовсю! Было как-то неприятно, если честно сказать!

– Ого! Кажись, всерьез вляпались! – сказал Паша Петрюк, прислушиваясь к грохоту волн на верхней палубе.

– Там аж винты из воды выскакивают – не то испуганно, не то восхищенно говорил молодой матрос с БИПа, с лицом бледно-зеленого цвета – как раз, под цвет обшивки бортов на камбузе.

– А это ты откуда видел? – грозно спросил Бердников.

– Да бывало и покруче! – успокаивал моряков Крутовский. – Никому наверх не вылезать! «Мама» сказать не успеете! – пригрозил капитан-лейтенант матросам и старшинам. Потом обратился к Егоркину: – Пойдем, Палыч-сан, на хозяйство свое глянем!

– Чем волна круче, а машины и отливные насосы – хуже, тем больше верующих на корабле, и тем крепче их вера в Бога! – ехидно процитировал кого-то Бердников.

– Кто в море не ходил – тот от души Богу не маливался! – поддержал замполита наследственный холмогорский помор Гузиков.

В коридоре Тихов, уже поддевший под летний китель вязаный свитер с высоким воротником, отказавшись от любимого, но промокшего пальто, столкнулся с Бердниковым, возвращавшимся с обхода по кораблю.

– Как полмарсос, замполит? – поинтересовался начальник штаба. Давно уже должность Бердникова называлось совсем по-другому, пройдя целый ряд скоропалительных и не прижившихся названий, да и такого понятия – политико-моральное состояние – тоже уже не существовало в руководящих документах. Однако Тихову – и Бердников прекрасно знал это – все эти «формы для проформы» были «по барабану». Поэтому он и ответил в тон ему:

– На высидуре! – что когда-то означало: «На высоком идейном уровне!». Теперь такого уровня не требовалось, с идеями, опять же, давно было худо. Или их просто не было, или, если были, то какие-то не совсем те…

– Молодец! Грамотно отвечаешь! – благосклонно отметил Константин Александрович Тихов, проходя на ходовой, ловко лавируя между приборными ящиками, уверенно попадая в такт качке.

– Бумажки-то в порядке? А то в базу придем, людоведы нагрянут – враз загрызут! Им-то шторма пофигу! – Тихов не больно жаловал былые политотделы, и не верил, что они изменились.

– Не так страшен черт, как его малюют! – беспечно отмахнулся Бердников.

– Ага, Бог не выдаст – партком не съест! – припомнил Константин Тихов поговорку из своей боевой молодости.

Часть 8
О каких подвигах лучше бы и помолчать…

Подвиги, главным образом, совершаются тогда, когда накрылась организация, не сработал существующий порядок, что-то не учли, чего-то не сделали и… больше уже ничего не остается, чтобы спасти положение.

Ф. Илин «Записки старого Филина или мерфинизмы по-флотски»

Готовились в боевой части к морю на совесть, но волны уже который час вовсю лупили в лоб по пусковой, по РБУ, тяжело прокатывались по торпедным аппаратам. Поэтому Крутовский решил подстраховаться, и осторожно проверить, как его матчасть и люди выдерживают этот шторм. Мало ли…

Вдруг что-то грохнуло наверху, рев ветра и волн стал слышнее. На палубе послышался звук быстрых шагов.

– Вот ведь черт! Кто-то все же вылез на палубу! – крикнул Андрей и метнулся по трапу. – Палыч! За мной! – и два прыжка преодолел ступени крутого трапа.

– Сейчас поймаю – убью! – многообещающе зарычал Егоркин устремляясь за своим командиром, а про себя молился: «Только бы не смыло обормота, только бы успеть!». Он еще не знал, кто это будет, но очень хорошо представлял, что творится на палубе. Он за себя не переживал – попадая в передряги, он, конечно, боялся – но уже потом, многократно переживая случившееся. В опасности – как в бою, как в драке – лучше довериться инстинктам. Тело само сделает то, что должно! Будешь долго думать – все только хуже обойдется.

Тут корабль накренился на левый борт, Егоркин врезался боком в какой-то прибор, тупая боль прошла молнией через все тело. Он вцепился в поручни трапа и когда, перестав взбираться на очередную волну. «Бесшабашный» тяжело ухнул носом в бездну, он вымахнул в тамбур. Ветер злорадно выл. Дверь была приоткрыта. В ее проеме Палыч увидел, как у торпедного аппарата, погрузившись в волну, барахтается матрос, а Крутовский одной рукой держит его за воротник робы, другой сжимает «гусак» пожарного гидранта из последних сил.

Раздумывать было некогда! В тамбуре были сложены страховочные пояса, бросательные концы шкафутовой швартовой команды. За спиной Егоркин скорее почувствовал, чем увидел двух моряков. Распутать бросательный – дело двух секунд, два движения – петля готова и надета на грудь, второй конец брошен матросам.

– Вяжите быстрей и держите крепче! – бросил он им. Корабль взбирался на гребень волны, вода скатилась к корме, обнажив палубу. Следующая волна станет последней для Крутовского и матроса, которые только начали приподниматься с торпедной палубы.

– И-э-э-х! – подбадривая себя, лихо закричал Егоркин, рванувшись к ним. Подхватив Крутовского, который тоже захватил его за бросательный конец, он рванул на себя и невероятным усилием оторвал от палубы ошалевшего, насквозь мокрого матроса.

«Бесшабашный» стал сваливаться в разинутую пасть взбесившегося моря, в очередной раз разверзнувшейся у него под форштевнем. А вот теперь это было на руку! Только бы в дверь сразу попасть! – зуммерила лишь одна мысль в голове у Палыча. Они огромным комом успели влететь в дверь, тут же подхваченные крепкими руками матросов и каким-то чудом оказавшегося тут Петрюка. За ними захлопнули дверь и завернули запор кремальеры. И тут грохнула волна и зашипела от злости, змеясь по палубе! Крутовскому натурально послышался удаляющийся в море злорадный, жуткий хохот…

Можно было перевести дух… тут Крутовский, наконец, разглядел того, кого до сих пор сжимал мертвой хваткой. Это был тот самый рыжий, конопатый матрос, заступавшийся за «годков» на камбузе.

– Фоксин! Ты! Какого черта потерял на верхней палубе?! – взревел Крутовский.

– Да я тебя сейчас в гальюн, всего как тряпку, выжму, мокрая ты курица! – вторил ему Егоркин, еще не остывший от приключения.

Никто и не думал слушать его какие-то глупые и слабые оправдания. Передав перепуганного рыжего старшине Степану Яшкину и наскоро проинструктировав того, Егоркин переключился на Крутовского. Рукав его кителя был разорван обо что-то острое, по руке текла кровь, сам он вымок до единой нитки, но в горячке нервного напряжения еще ничего не чувствовал.

– Ф-ф-у, однако – облегченно вздохнул Палыч. – Пусть этот рыжий щенок запомнит этот день, как свой второй день рождения! Да и вы – тоже! – обратился мичман к Андрею.

Спустились в амбулаторию, где доктор уже осматривал рыжего «героя дня», как следует измазав его йодом и зеленкой. Рядом стоял Яшкин, готовый прийти на помощь. Но его заметно мутило – и от шторма, и от запаха лекарств.

На снежно-белой переборке – лаковая картина. Между прочим, работы самого Крутовского, и подаренная им же Арсению на день рождения. На этой картине была известная медицинская эмблема, в просторечье известная как: «Тёща ест мороженное». Теща, конечно, была замаскирована под породистую изящную кобру, наклонившуюся над чашей. В золотистой чаше-«креманке» виднелись разноцветные шарики пломбира… недурно, остроумно… автор самолюбиво, одобрительно хмыкнул. «А что? А очень даже ничего! Со вкусом все в порядке. Да и где-то оригинально! Академическая техника присутствует, опять же… Он тайком вздохнул – чего бы они понимали, критики-то? Легко обидеть художника, когда у критика звезд больше – припомнив пренебрежение Караева к его работе, заключил Андрей.

– Как он? – поинтересовался Крутовский, кривясь от боли и снимая китель, кивнув в сторону рыжего Фоксина.

– А, ерунда! – пренебрежительно отмахнулся корабельный врач, через пару дней и царапин не останется. Вот только впечатлений ему надолго хватит!

– Впечатления ему пригодятся на всю его жизнь, а вот пару синяков я бы ему все же добавил! До комплекта! А то ему явно чего-то не хватает! – задумчиво-сожалеюще протянул Егоркин. Рыжий испуганно сжался.

– Бросьте, Александр Павлович! – доктор попытался грудью прикрыть матроса.

– Да успокойся ты, доктор! – устало заметил Крутовский, потихоньку приходя в себя. – Уж если Палыч не пришиб его на палубе или в тамбуре – значит, больше не тронет!

– На этот раз! – согласился Егоркин, тоже освобождаясь от мокрой одежды, готовясь к осмотру. – Я его просто спросить хочу: этот балбес понял-то, что его сейчас с того света достали?

– Ему нечем понять, всю думалку его волной о палубу обстукало! – поставил диагноз Петрюк, заговорщицки подмигивая Палычу.

– А что Крутовский? – прицепился тот к доктору.

В этот самый момент Андрей зашипел, как разорванный шланг высокого давления – доктор обработал йодом края раны, из которой сочилась темная, тягучая кровь. – Ты бы, Эскулап хренов… твою дивизию… хоть бы предупредил, как в рану йодом лезешь, а то я чуть не… в штаны! – выругался Крутовский, у которого выступили слезы – так здорово щипало!

– Синячина будет здоровенная! И шкура пострадала, шовчик маленький наложу – пропустил он мимо ушей некомпетентную реплику Андрея. – Пока вроде ничего больше! Как до базы доберемся – то рентген.

– Садист-самоучка!

– Ну уж нет! Семь лет в очереди за дипломом стоял! – обиделся Венценов, готовясь шить ему рану, и возившийся с инструментами и баночками.

– Да, кстати, и вам тоже рентген не помешает! – Это уже – к Егоркину. – А вон, справа на нижних ребрах, тоже здо-о-ровый синяк нарастает! – вместо ответа вынес приговор нахмуренный доктор, никак не отреагировавший на матообразную критику Палыча, которому он промял ребра своими твердыми пальцами.

Лицо Яшкина по цвету стало бледно-зеленым.

– Вона как! Яшкин кровь начальника увидел – и ушел… держи его Паша, сейчас в обморок хлопнется! Башку-то разобьет!

– Док – нашатырь давай! – сказал минер, но тут бедного Яшкина вывели в куда-то лазарет.

Арсений сделал обезболивающий укол Крутовскому, ловко и уверенно наложил швы на рану, затянул повязку. – Порядок! Можешь рвать свою шкуру дальше!

– Ты где так насобачился раны шить? – с уважением спросил Андрей.

– Да было дело! На выпускном курсе в отпуске был, а у южных соседей тогда шел такой мордобой… Вот я туда и рванул! Врачебный долг и опыт! Целый месяц по шесть-восемь часов у стола стоял! От их президента у меня есть «спасибо «в рамочке! Так что твоя рана – для меня семечки! – похвастался доктор.

Тут он оценивающе оглядел Палыча.

– Да ну, доктор, обойдусь – бросьте – как на собаке заживет! – хвастливо сказал Егоркин, но тут же кашлянул. Отхаркивая противную холодную воду и болезненно скривился – боль опять пронзила ребра.

– Так! – заметил доктор, – либо ребра, либо хрящи, все же пострадали! Придем в базу, так сразу в госпиталь! – не терпящим никаких возражений тоном заявил старший лейтенант.

– Палыч, не бунтуй! Доктор сказал в морг, значит – в морг! – встрял Петрюк.

– Типун вам на язык, Павел Анатольевич! Еще раз при больном такое услышу, так сразу наверну, чем ни попадя! – пообещал Венценов.

– Это кто – больной? Егоркин? Да ему сейчас стакан залудить – и он без элеватора, вручную, свою РБУ-шку перезарядит! – похвастался своим другом кок-инструктор.

– Стакан-то? Не многовато будет? – усомнился Венценов.

– Ну, доктор, вы-то у нас – новичок, простительно, так я вам вот что скажу – а Петрюк глупости или чего там лишнего не скажет! Возьмем обычный чайный, или там граненый стакан. Сколько шила, водки или коньяка в него ни вливай, он остается трезвый – как то же самое стекло! Правильно? Ага! Вот так же и наш уважаемый старший мичман Егоркин – он сам, как тот стакан! Вот как! – вывел Павел Анатольевич мудреное логическое доказательство.

Доктор с сомнением, явно недоверчиво, покачал головой. Слыхал он такие байки, видал он такие еще «луженые глотки», но…

– Это сомнительная похвала! – заметил Андрей Крутовский. – Сейчас придем в базу, а Арсений Сергеевич Авиценов отправит нашего Палыча в психиатричку в наркологическое отделение…

– Вы мне льстите, сэр, всего лишь – Венценов!

– Да? Что вы говорите!? А, знаете, очень похоже! – дурачился минер, которого продолжал терзать внимательный доктор. (Все-таки Андрея хорошо побило!). Лучше смеяться, чем материться, считал Крутовский. «Однако, мат помогает все же лучше» – уверенно подумал Егоркин. У всех уже был собственный опыт ранений и травм.

– Спасибо! Не пропали даром труды моих преподавателей! Оценили! – отвечал доктор в тон Андрею.

В этот момент корабль опять повалился на борт, со стола в амбулатории полетели какие-то банки и склянки, ручки и железяки, что-то разбилось…

– Да, джентльмены рязанские, про шторм-то забыли за реверансами! – подколол офицеров Петрюк.

– Докладывать-то будем? – спросил старший лейтенант Венценов.

– Про что? Ах, про это? Давай потом! Штормяга какая, море раздухарилось не на шутку, командиру не до того… И Тихов на ходовом уши растопырил, а он долго не думает… Тогда тебе тоже перепадет – так, на всякий случай! Да, ну а что, собственно, произошло-то? Пять синяков и тройка ссадин? Замнем! – про рваную рану на собственной руке минер скромно умолчал.

Доктор проявил свойственную мягкость характера и… согласился. Героическим, и даже – просто неординарным поступком, Крутовский свой «полет» за Фоксиным не считал, подумаешь! И теперь, совершенно искренне, хотел, чтобы об этом приключении узнали попозже. Нет, конечно, «заложат»-то обязательно, но вот бы попозже?

Тем временем мичмана ушли в каюту к Петрюку – сушиться, переодеваться и… глушить злобное урчание желудка у Егоркина. Петрюк притащил ему полбачка плова, в который щедро, большими кусками, была вложена коком, настоящим узбеком из самого… Питера (вот так вот, дожили!), хорошая, жирная говядина со специями. Палыч сам принес еще миску соленых помидоров и хлеба. Звали с собой и Крутовского, но от запаха жирной пищи его стало немного подташнивать. Не то, чтобы очень… но сейчас он предпочел бы мясу черный хлеб и соленые огурцы, которых в бочке за время шторма изрядно поубавилось… Так же как и желающих плотно пообедать или поужинать – и среди офицеров, и среди команды. Обычный аппетит унес куда-то затянувшийся шторм…

Командир сквозь пелену и мрак клочьев водяной взвеси, пытался разглядеть что-то, ведомое лишь ему одному! Вдруг он обнаружил траулер, шедший прямо на скалистый берег, о который разбивались крутые волны.

– Так-так-так – протянул он, не отрываясь от окуляров визира. – Куда его хрен несет, интересно? Вахтенный офицер! Вызывать светом, докричаться по «Рейду». Дайте красные ракеты в его сторону!

– Н-н-да, и радостно примет героев на камни… родимая наша земля… – сквозь зубы Караев тянул что-то из своего репертуара: – Прям на камни – вдрызги киль, – И кораблик весь в утиль!

– Хэ, – сказал Тихов, – тебе поэтические лавры покоя не дают! – и осуждающе покрутил он головой.

– Нет, не люблю лавровый лист даже в супе, а не то, чтобы на голове!

– Товарищ командир, рыбак на связи! – доложил вахтенный офицер Журков.

Тихов тут же отобрал у него микрофон и заорал, как обычно, драматизируя ситуацию. Но там видно, уж «проснулись» и здорово вздрогнули.

– От «рыбака» до береговой черты – меньше полутора миль, а там еще и отмели и камни! – доложил штурман командиру.

– Во дают, орлы! – удивился тот. И вспомнил, что тут, по берегу, уже довольно памятников в виде ржавых остовов таких «орлов»!

«Рыбак» стал отворачивать, раскачиваясь на волне, и ложась на обратный курс, отчаянно борясь с ветром. Понемногу он упрямо удалялся от берега, где бился бешеный прибой. Опасность, похоже, миновала.

Капитан «рыбака» связался с «Бесшабашным» и стал требовать адреса и телефоны, грозясь поить офицеров до полного отвала всю жизнь.

– Твоего «спасибо» мне вполне хватит! – устало ответил Караев. Но капитан не отставал – и вот тут Тихов послал беднягу со всеми его благими намерениями… по старой трассе.

Крутовскому даже стало как-то жаль капитана, не вовремя подвернувшегося под дурное настроение со своей искренней благодарностью. «Человек от чистого сердца…» – укоризненно думал минер. А Тихов, вдруг повернулся к нему и… неожиданно сказал:

– А я микрофон отключил, перед тем как материться! Вот еще! Ни к чему ему знать про мое хреновое настроение!

Тут Андрей зябко поежился: «Неужели начальник штаба дивизии мои мысли читает? Ох, тогда… Да ну, на фиг, мистика!»

Тихов опять посмотрел на него и понимающе улыбнулся. Андрей незаметно смылся на другое крыло мостика и прильнул к иллюминатору, пытаясь что-то разглядеть в обильных потоках воды на стекле.