Текст книги "Ошибка"

Автор книги: Виктор Улин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

2

Неясным остался лишь один вопрос.

Точнее – два.

Еще точнее – три, из которых второй и третий вытекали из первого.

Как, когда и где убить Хаканова.

Я знал, что убью его вторично – именно вторично, потому что стреляя в Решетова, я целился именно в Хаканова! – легко и без напряжения.

Осложняло задачу лишь препятствие, которое казалось непреодолимым: у меня больше не было оружия.

Тот спортивный револьвер «ТОЗ-49», что я поспешил утопить в реке, был приобретен давно. Совершенно случайно, когда я познакомился со спившимся спортсменом, который продавал все оставшееся от своей прежней жизни и имевшее хоть малую ценность в глазах покупателей: медали, значки, кубки, и, наконец, непонятным образом оставшееся оружие. Я купил револьвер, еще только задумываясь о расправе с Хакановым. Заявив хозяину, что буду стрелять галок у себя на даче. И ничем не рискуя. Ведь краснолицый чемпион с трясущимися руками не знал моего настоящего имени и наверняка не узнал бы меня теперь даже на очной ставке.

Ждать второго счастливого случая было несерьезно.

И у меня не имелось даже малейшей идеи, как раздобыть оружие.

Конечно, помимо пистолета веками существовали другие способы убийства.

Но я чувствовал, что не сумею ни задушить, ни удавить Хаканова, ни зарезать или заколоть ножом, на разбить ему череп молотком. При всей моей внезапно открывшейся способности убивать я совершенно твердо понимал, что могу делать это лишь бесконтактным способом. То есть дистанционно, когда жертва отделена каким-то пространством. Убивать руками я не мог; я знал себя, этого не стоило даже пытаться.

Конечно, Хаканова можно было отравить – но достать яд представлялось мне еще более сложной задачей, чем раздобыть второй револьвер. К тому же отравление в принципе представлялось мне немужским способом расправы.

Опять, как и перед планированием первого убийства, в голову пришли мысли о машине. Нашлась даже одна, казавшаяся разумной: зная время вечернего выезда Хаканова, незадолго до того разложить под его «тойотой» емкости, протянуть смоченную бензином бечевку к кустам, как бикфордов шнур. Я знал, что этот педантичный урод, выезжая, всегда минут десять прогревает двигатель. И в тот момент, когда он уже будет за рулем, можно пустить огонь и отправить его на небо вместе с машиной.

Но у вроде бы разумного плана имелись недостатки. Подозрительный хорек мог учуять запах бензина. Мог именно в тот вечер прогревать двигатель, стоя на воздухе с сигаретой. К тому же я никогда не уничтожал автомобилей и не представлял, какое время пройдет между воспламенением и взрывом. Пять секунд, десять, пятнадцать? В кино все получалось быстро, но я тому не верил. На деле Хаканов мог успеть выпрыгнуть прежде, чем машина взлетит на воздух. И в случае такой осечки на дальнейших операциях стоило поставить крест. Хаканов бы нанял вооруженного телохранителя, и оказался бы практически недосягаем…

Однако главными были даже не эти сомнения.

Осуществив одно убийство, мысленно прокручивая детали десятки и сотни раз, я вдруг понял, что повторять все в точности не хочу.

Что мне мало просто уничтожить Хаканова. Меня уже не удовлетворял простой выстрел в спину. Я должен был убить его так, чтобы он увидел свою смерть. Чтобы в самые последние секунды, еще живой но не имеющий возможности чему-то помешать, знал, что убиваю его именно я. И преступление против меня не осталось неоплаченным. Только так, казалось теперь, я мог действительно отомстить за смерть Анечки…

«Отомстить», – думалось мне – какое банальное слово. Вызывающее в памяти хрестоматийного придурка вроде графа Монте-Кристо, всю жизнь посвятившего мщению.

Нет, размышлял я. Мое действие не месть, а возмездие. Два близких слова, имеющие совершенно разный оттенок.

Месть – нечто личное. Мелкое, потаенное и даже суетное. А возмездие – акт воцарения справедливости. Пусть даже идущий вразрез с человеческими заповедями.

С заповедями Моисея, которые, впрочем, никогда никем не выполнялись. Стоило лишь подумать о том, как блуждающая мысль устремилась куда-то далеко вглубь Писания. Словно мне требовалось внутреннее оправдание за свой замысел.

Оправдание – перед кем? Перед людьми, ссылающимися на божеские законы?

Люди меня не волновали. А что касается Писания – я был уверен, что его авторы – лохматые и буйные, как сама природа человеческой натуры, ветхозаветные пророки меня бы не осудили.

Библии под рукой не было. Но я хорошо помнил отрывки, в разное время врезавшиеся в сознание.

И сейчас вдруг пришла цитата, никогда не казавшаяся жизненно важной лично для меня, но отпечатавшаяся в памяти так, что наверняка я мог даже сверить ее по тексту:

«Горе тебе, опустошитель, который не был опустошаем; грабитель, которого не грабили. Когда закончишь опустошения – будешь опустошен и ты; когда прекратишь грабительства, разграбят и тебя…»

Сейчас фраза вспыхнула, как мифические огненные буквы на стене… Кто был ее автором? Мудрейший из мудрых Соломон или великий полководец Иисус Навин? Или наблюдательный Иезекииль? Или, может, Иеремия, Захария? Или кто-то безымянный… Нет, скорее догадался, чем вспомнил я. Так мог сказать только один человек. Самый яростный и неистовый из всех, отбросивший последние условности перед лицом великой истины – Исаия. Да, конечно, именно он. Вбил слова, как гвозди. Или как пистолетные пули.

«Когда закончишь опустошения – будешь опустошен и ты».

Я вдруг понял, что показать Хаканову лицо собственной смерти тоже мало. Он ведь не убил меня и даже не искалечил – он просто уничтожил мою жизнь. Мою Анечку и мой дом и меня самого, хоть и оставшегося невредимым. Он именно опустошил меня, превратив в ходячий труп.

И я должен ответить тем же. Не просто убить– я должен уничтожить его дом. Стереть с лица человечества так, чтобы после него ничего не осталось. Ни малой капли. Как после меня…

Только при таком результате все совершенное будет именно возмездием, а не мелкой местью…

3

Для осуществления замысла было необходимо снова заиметь оружие.

Но я по-прежнему понятия не имел, как это сделать.

Я перебирал вариант за вариантом – и все казались фантастическими или чересчур сложными.

Подумалось даже вступить в общество охотников. Получить лицензию и купить ружье. Но этот выход, наиболее простой, тоже имел недостаток. Я не представлял себе, как пронести ружье в дом Хаканова.

А то, что убить врага я должен не где-нибудь на улице или в подъезде – но именно в его собственном доме, который потом следует уничтожить – выкристаллизовалось однозначным фактом.

Я знал, что сейчас в свободной продаже есть разные модели воздушных пистолетов. Снабженных мощными баллонами и стреляющих омеднеными шариками, которыми в упор можно убить человека. Но меня не прельщал такой вариант; ведь не имелось уверенности, что я смогу расправиться с Хакановым именно в упор.

И потом, я должен был убить его не из опасной игрушки, а из настоящего оружия – вдохнуть запах пороховых газов, смешанный с запахом крови убитого врага, и успокоить свою душу…

Мысль об оружии сверлила меня сутками. Я закрывал глаза: передо мной плыли, покачиваясь в воздушных потоках, невесомые и тяжелые – пистолеты, револьверы, маленькие пистолет-пулеметы «узи»… Казалось, нужно лишь протянуть руку, чтобы стать обладателем любого. Но стоило открыть глаза, как я оказывался на точке, не продвинувшись даже на шаг.

Тогда я понял, что просто сойду с ума, если не попытаюсь временно переключиться на что-то другое.

Ведь запланированное убийство Хаканова было решенным делом. И если уж я дал ему прожить лишних два года, то небольшая дополнительная задержка не страшна. Тем более что его не будут трясти по делу Решетова…

Мне стоило несколько дней отдохнуть даже от мыслей.

Подумав об отдыхе, я сообразил, что сейчас, имея десять тысяч убитого Решетова, могу уйти с завода и отдыхать в прямом смысле слова. Но увольнение с работы означало выселение из общежития. Правда, в последнее время я подолгу жил у Наташи; я имел ключи от ее квартиры и мог продолжать так еще сколько угодно, до окончательного решения всех дел.

Однако мне не хотелось становиться полностью зависимым даже от такого друга, как Наташа. Опять снимать квартиру я не намеревался. Но скорее всего, я просто боялся остаться совершенно свободным, опасаясь, что грызущие мысли не покинут меня даже на пару дней.

И я начал снова спокойно ходить на работу, надеясь, что гениальное решение найдется само собой.

Я даже перестал ставить по дороге песню про золотого орла, пытаясь внести в душу временное успокоение.

4

Ночное верещание мобильника вырвало меня из сна.

В темноте бесновалась дурацкая мелодия для кретинов вместо нормальной трели звонка – развлечение тинэйджеров, которое почему-то бесило меня больше всего.

Наташа проснулась, взяла телефон, невозмутимо сказала несколько фраз; из них стало очевидным, что звонит очередной придурок, которому нечего делать по ночам.

Захлопнув крышку, она перевернулась на другой бок и, как я понял, через пару минут снова уснула.

Выбравшись из постели, я прошел на кухню. Сел за стол. В темноте светились, как кошачьи глаза, цифры на электронных часах.

Подперев подбородок, я смотрел на них, отмечая, что сейчас два часа тридцать четыре минуты. Удивительно, но такая умная девушка, как Наташа, даже общаясь со мной, никак не могла повзрослеть и продолжала окружать себя идиотами. Наверное, мои старания оказались напрасными; она так никогда и не поумнеет; останется до конца жизни полуженщиной-полудевочкой, вклинившейся между возрастами и не нашедшей своего нормального места…

Впрочем, вероятно, такие приятели-ровесники уже были прогрессом: ведь она рассказывала мне кое-что дружках, имевшихся у нее лет десять назад.

Внезапная мысль о старых Наташиных знакомствах пробила таким озарением, что вокруг на мгновение вспыхнул свет. Я даже в мыслях боялся произнести намерения, чтобы не сглазить самого себя.

Следовало подождать до завтрашнего – то есть уже сегодняшнего – вечера.

Слегка дрожащими руками я налил подряд три рюмки джина и, чувствуя быстро приходящее опьянение, вернулся в постель.

5

Вечер настал. И сидя с Наташей на кухне, поглощая с пивом только что сваренные отборные креветки – она по своей инициативе решила устроить небольшой пир – я наконец решился задать вопрос. Который мог тоже ни к чему не привести: в течение дня я обдумывал ночные мысли и, как водится, при свете они уже не казались гениальными. Но все-таки следовало хотя бы попробовать.

– Слушай, Натуль… – стараясь говорить ровно, обронил я в промежуток между двумя глотками. – Помнится, ты рассказывала, в подростковом возрасте у тебя была плохая компания.

«Подростковый возраст» звучало отвратительно и казенно, но нормального слова «отрочество» Наташа могла не понять.

– Ну да, – спокойно ответила она, высасывая креветку. – И еще какая. А что?

– Да ничего… А потом с ними что стало?

– Ну, смотря с кем. Кто-то исправился. А кто-то нет.

– И стал бандитом? – с надеждой договорил я.

– Ну да. Именно. По полной программе. А тебя это так волнует?

– Да нет в общем… – я медленно подходил к цели разговора. – И что эти бандиты делают сейчас?

– Продолжают бандитствовать, – она засмеялась неожиданно придуманному слову. – Хотя некоторые и отсидели уже.

– И… А ты… – цель была все ближе. – Ты совсем потеряла их следы, или нет?

– Ну, как сказать… Сама, конечно, не ищу контакта. Но некоторые по старой дружбе звонят раз в год. Просто так, узнать, как у меня дела и все такое. Ведь по отношению ко мне это совершенно нормальные ребята.

– И ты с ними общаешься?

– Конечно. Ведь я же говорю: лично мне никто их них ничего плохого не сделал. И к тому же, – Наташа слегка улыбнулась, подлила себе пива. – Их профиль не ограбление банков. А всякие мелкие делишки.

– А ты сама можешь их найти, если понадобится?

Это звучало уже всерьез. И она, кажется, наконец поняла, что разговор затеян мною не для заполнения пауз.

– Да, – ответила она. – Могу. Если очень надо.

Над столом повисла тишина. Наташа молчала. И я тоже молчал, еще не поняв шансов на успех.

– Вик, – утвердительно спросила она, серьезно глядя на меня. – У тебя проблемы?

– Да, – прямо сказал я.

– И тебе нужна помощь?

– В общем да.

– Кому-нибудь в рожу врезать?

– Нет. Серьезней.

– Разобраться с кем-нибудь?

– Нет. Еще серьезней.

– А что именно?

Наташа уточнила совершенно спокойно, но я медлил. Я боялся не ее реакции. Просто до сих пор сомневался, действительно ли она сможет помочь. А грузить ее невыполнимой просьбой мне не хотелось: я хорошо знал Наташу и был уверен, что ко всему она отнесется всерьез.

– Мне нужно достать оружие, – решившись, ответил я.

Таким тоном, будто интересовался, нельзя ли в ее банке выгодно обменять доллары.

– Вик, – еще помолчав, сказала она. – Твои проблемы очень серьезные?

– Да, – честно кивнул я.

– И по-другому их решить нельзя?

– Нет.

– Это опасно для тебя?

– Да.

– Но иного выхода в самом деле нет?

– Нет.

Можно было сказать много слов и даже кое-что объяснить. Но мне казалось, что в такой ситуации нет ничего лучше, прямее и честнее, чем односложные ответы. Я изо всех старался не втягивать Наташу на сантиметр глубже необходимого в черную трясину своей жизни.

Она замолчала, отложив креветку и грызя ноготь, и я добавил:

– Натуля… Я ценю твою дружбу и люблю тебя…

– Я тоже тебя люблю.

– …И никогда ничего не рассказывал тебе о своих проблемах. Чтоб тебя ими не грузить. И сейчас не расскажу. Но поверь мне. На слово без слов. Проблемы таковы что их нельзя решить иначе. Если я прошу о нереальном, забудем этот разговор.

Я не сомневался, что Наташу не шокировала сама просьба; она испугалась за меня самого. Я ведь почти отучил ее от детской привычки обгрызать ногти; теперь это возвращалось лишь в крайних ситуациях, и я понял, что она сильно волнуется. Но в то же время знал, что лишние слова не нужны. Тем более, я не мог сказать ей ничего успокоительного.

– Я поняла, Вик, – тихо сказала она. – И я верю, что это край. Иначе бы ты решил по-другому. И я попробую что-нибудь сделать.

Я молчал, благодарно глядя на нее.

– Не обещаю, что получится прямо сейчас. Или завтра, или послезавтра.

Потому что это зависит не только от меня. И, сам понимаешь, такие вопросы по телефону не обсудишь. Но я обещаю сделать для тебя все, что смогу. Ты меня знаешь. Я слов на ветер не бросаю.

– Знаю, – подтвердил я. – И заранее тебя благодарю.

Я с внезапной тоской, отстраненно и грустно подумал о том, как повезет в будущем парню, за которого она выйдет замуж…

– Ну, пока ведь ничего не известно… Но я постараюсь… – она опять улыбнулась своей привычной, скуповатой и очень светлой улыбкой. – …А сейчас объясните-ка мне, пожалуйста, уважаемый господин сисадмин. Почему у меня на диске все время убывает свободное место, даже когда я не создаю и не копирую ничего нового?

Мы углубились в привычный разговор о компьютерах и больше на касались в это вечер темы оружия.

Но я знал, что Наташа ни о чем не забудет.

6

На следующий вечер Наташа ничего не сказала. Я молчал.

Ничего не прояснилось и через день, и даже через два.

Лишь на третий день она выполнила мою просьбу.

Происходило это, как всегда, на кухне. Мы общались в основном там, ведь в комнатах из мебели имелись лишь платяной шкаф, убогий письменный стол да разболтанный диван, на котором мы спали и занимались тем, что с натяжкой можно было назвать сексом – поскольку носило характер одностороннего удовольствия.

– У меня есть новости для тебя, Вик, – спокойно сообщила она, когда мы сели ужинать.

У меня сами собой напряглись все мышцы. Плохие или хорошие? – хотелось спросить, но я сдержался.

– Извини, что так долго. Мои друзья с оружием дела никогда не имели.

Они в самом деле мелкие. Маленькие хулиганчики. Но по моей просьбе вышли на кого-то действительно серьезного. И узнали все, что нужно.

Я затаил дыхание, боясь спугнуть удачу.

– В общем так, – Наташа положила руки на стол, очевидно собираясь с мыслями, чтобы передать информацию дословно.

– Возле Заозерного есть большая военная часть. Правда, где именно, они не сказали. Я-то об этом понятия не имела никогда.

– Я, кажется, знаю, – ответил я.

В самом деле, поколесив по области в прежние времена, я знал, что под Заозерным есть огромная войсковая часть ПВО, входившая в пояс противоракетной защиты региона. Правда, я думал, что с развалом России она давно расформирована. И тем более в голову не приходило соединить военных с проблемой незаконного добывания оружия. А кому-то, видимо, пришло.

– Она какая-то бардачная. Почти распущенная. Но солдаты там еще служат.

Я внимательно слушал.

– Так вот, там есть какой-то майор, заведующий оружейным складом…

– Зам по вооружению, – машинально поправил я.

– Какой зам? – не поняла Наташа.

– Заведующий складом есть в магазине, – пояснил я. – А у военных – заместитель командира части по вооружению. Он как раз отвечает за все оружие. И складом ведает в том числе. И… что, этот майор?

– Да, этот майор. Вот он и приторговывает оружием.

Майор, торгующий оружием… Это плохо укладывалось в сознании. Но, видимо, соответствовало действительности. Наташа была серьезной девушкой и бандитствующие друзья вряд ли ее разыграли…

– А давно это было? – уточнил я, подумав, что сведения могли устареть.

– Мне сказали, – ответила Наташа, прямо глядя на меня. – Что после нового года он там еще работал…

Я не стал выяснять, как найти неведомого майора. Наташа этого не знала, иначе сказала бы мне. Дальнейшее оставалось делом техники. Главное, что я получил наводку. И, похоже, серьезную.

– Да, мне еще разрешили… – добавила она. – Если что, можешь назвать фамилию – Чередник.

– Это кто? – спросил я.

– Понятия не имею. У этих ребят бесполезно что-то выспрашивать.

Просто сказали – можешь прикрыться такой фамилией. И все.

– Натуля… – у меня перехватило горло. – Спасибо тебе. Ты даже не представляешь, как мне помогла…

– Ну, Вик, – она смущенно уставилась в стол. – Такая мелочь… И честно говоря… Я очень за тебя боюсь.

– Не бойся, – как можно более уверенно возразил я. – Дальше фронта не пошлют… И… И еще – в случае чего… Не беспокойся, я никогда не скажу, откуда все узнал.

– Вик! – она подняла ко мне укоризненный взгляд. – Вик, замолчи. Мне странно и обидно это слышать. Неужели я бы стала помогать тебе, если бы не верила. Я люблю тебя. И знаю, что если в самом деле надо, то никуда не денешься…

Я встал, обошел стол и склонился над Наташей в нежном поцелуе.

А через пару минут мы перешли в комнату…

7

До Заозерного было около часу езды на средней скорости. Понимая, что отлавливать криминального майора нужно в разгар дня, я взял на заводе несколько отгулов, накопленных за переработку в выходные.

И двинулся в путь, даже не разработав план действий и решив, что все сложится по ходу дела.

Я давно не появлялся в тех местах и расположение части нашел не сразу. Прежде ее выдавали неимоверной высоты антенные вышки, торчавшие из-за лесистых пригорков. Сейчас, вероятно, вышки демонтировали и я проскочил это место.

Никаких ориентиров не имелось, кроме моей смутной памяти и способности к ориентации. Несколько раз проехав туда и обратно, я вспомнил, откуда высовывались антенны. Некоторое время ушло на поиск ответвления от трассы. Наконец я нашел нужную дорогу, покрытую снежным месивом с темными лужами и остатками льда – летом, вероятно, вконец разбитую. О том, что это дорога правильная, сказал мне почти сразу попавшийся на пути шлагбаум, давно брошенный в поднятом состоянии, и торчащая рядом с ним будка часового – покосившаяся и загаженная, с выбитыми стеклами и местами оторванной фанерой. Тут явно все пришло в упадок. Через несколько километров, обогнув высокий, покрытый голыми деревьями холм, дорога вывела на край грязной снежной равнины. Вдалеке темнел высокий забор.

Возле зеленых ворот с еще сохранившимися выпуклыми красными звездами виднелся действующий контрольно-пропускной пункт. Я сразу свернул в сторону, осторожно обогнул подтаявшее поле по самому краю и, найдя заросли густого и спутанного кустарника, спрятал машину.

Возвращаться к КПП пришлось километра полтора. Как я ни старался перепрыгивать с кочки на кочку, все равно успел промочить ноги. К тому же здесь сильнее, чем даже в нашем ветреном городе, дул порывистый и промозглый, отвратительный мартовский ветер. И когда я наконец добрался до будки, вид у меня был, вероятно, не самый бодрый.

В накуренной до синевы дежурке сидели два солдата. Прислонив автоматы к стене, они резались в карты. Перед ними на замызганном столе были разбросаны чипсы, сушеная рыба, еще какая-то малосъедобная дрянь. Не хватало только пива. Возможно, имелось и оно, только, не наглея сверх предела, они спрятали его под стол.

Часовые – если к ним подходило такое определение – были настолько погружены в игру, что не сразу меня заметили. Без сомнения, они не слышали, как я подъехал по основной дороге, не видели, как прятал машину за кустами; это радовало.

К тому же обстановка дежурки свидетельствовала о полнейшем бардаке, царящем в этой части. Что вселяло надежду на успех.

Пришлось несколько раз громко постучать в грязное стекло.

– Че надо? – не поднимаясь, крикнул солдат, казавшийся постарше.

– Начальник караула где? – твердо, словно имел право, осведомился я.

– А зачем он?

– Нужен один офицер из вашей части. Срочно.

– Так на фига начальник? Говорите, кто, я сам вызову по телефону.

– Зам по вооружению, – спокойно ответил я. – Майор… майор…

Я сделал паузу, делая вид, будто мучительно вспоминая фамилию, которой никогда не знал.

– Ткаченко, – подсказал второй солдат, тасуя засаленную колоду.

Мне показалось, что при словах о заме по вооружению первый бросил на меня молниеносный и полный многозначительного понимания взгляд.

– Ну да. Ткаченко, или Чудаченко… – почти грубо ответил я, подделываясь под их стиль. – Мне по хрену… Я с его земляком в поезде познакомился, он ему посылку передал.

Я врал так, будто жил в девятнадцатом веке, где посылка с внезапной оказией оставалась едва не единственным средством общения. Но каким-то верхним – уже выработавшимся у меня звериным – чутьем я понял, что вышел в масть, как сказали бы опытные люди. И весь разговор нужен лишь для создания внешней формы.

Смысл его оставался прозрачным: я делаю вид, что не понял твою мгновенную догадку о цели моего прихода, а ты прикидываешься, будто не видишь моего понимания.

– Счас позвоним, – сказал часовой и скрылся за какой-то дверью.

Я отошел от будки и стал ждать.

Если признаться честно, мне вдруг сделалось не по себе. Хотя еще стоял день, в воздухе сгущались низкие, свинцовые, совершенно зимние облака, обещающие снег – возможно, даже буран. Стало не то чтобы сумеречно – а как-то тускло в ожидании внезапной и полной темноты.

Здесь, казалось, не пахло цивилизацией. И эта странная, агонизирующая войсковая часть, приплюснутая тяжелым небом к грязному и такому же умирающему снегу, источала невнятную угрозу. Точнее, вызывала тревожное томление души. Рожденное и осознанием общей опасности затеянной мною аферы.

Я подумал о деньгах, которые лежали во внутреннем кармане моего пиджака. Если в части знали о действительно ведущейся торговле оружием, то меня могли запросто убить даже вот эти часовые, чтобы забрать бумажник, а тело бросить хотя бы за те кусты, куда я спрятал машину. И не мог же я им объявить, что сегодня взял с собой всего несколько тысяч рублей, будучи уверенным, что вопрос не решится сразу.

Я боялся не за себя; моя жизнь давно уже не представляла для меня никакой ценности. Но если я погибну сейчас тут, нелепо и совершенно бессмысленно, то некому будет убить Хаканова – поэтому я не имел права рисковать собой.

Блуждая в таких мыслях, я невольно пятился от ворот все дальше, не спуская глаз с часовых за грязным стеклом. Но, судя по всему, меня никто не собирался убивать. Они по-прежнему играли в карты, пожевывали свои гнусные чипсы, и ни до чего остального им не было дел.

А время шло, и никто не появлялся. Я промерз уже насквозь, словно стоял на этом ветру абсолютно голый; заледеневшие ноги ничего не чувствовали, и даже нос был готов отвалиться. Я уже решил, что обо мне просто забыли. Но потом вдруг осознал, что тут просто вообще никто никуда не спешил. Через полчаса – а возможно даже через час или полтора – лениво хлопнула дверь дежурки, выпуская высокого поджарого военного в грязном бушлате. Он казался примерно моим ровесником. На плечах темнели зеленые майорские звездочки. Я понял, что это и есть криминальный Ткаченко.

Внутри все сжалось и щелкнуло, становясь на боевой взвод. Я понял, что момент истины неимоверно близок. Если он действительно мог оказаться реальным.

Майор подошел и остановился в нескольких шагах, рассматривая меня, как насекомое на стене.

– Только не надо гнать про земляка в поезде, – жестко и насмешливо сказал он, помолчав полминуты. – Я родился в том же драном городе, откуда, наверное, и ты приехал. Говори, что надо.

– Может, в машину пройдем, – стараясь оставаться спокойным, хотя сердце прыгало у самого горла, предложил я. – А то тут…

– Никаких машин, – отрубил майор. – И прочих неожиданностей. Пошли вон туда, поговорим.

Он повернул вдоль забора, я последовал за ним. Мы прошли метров сто, пока дорогу не перегородила огромная, воняющая даже сквозь усиливающийся мороз свалка из железок, рваных противогазов, гнилого тряпья и еще какой-то неизвестной гадости, которая всегда скапливается в неимоверных количествах около любой войсковой части.

– Ну, так что тебе надо? – резко спросил он.

– Мне нужен ствол, – ровным голосом ответил я.

– Уважаемый, вы обратились не по адресу, – майор неприятно улыбнулся, обнажив желтые прокуренные зубы. – Вам надо в оружейный магазин.

– Мне нужна не игрушка, а ствол, – повторил я.

Не слушая, он повернулся спиной и зашагал обратно к воротам.

Я нагнал его, довольно грубо схватил за плечо и повернул к себе. Майор Ткаченко остановился. Я смотрел в его напряженное, умное, хоть и донельзя испитое лицо, и чувствовал, что все идет правильно, только надо каким-то образом доказать, что я действительно бандит, а не подсадная утка.

– Мне нужен ствол, – в третий раз сказал я. – И… я от Чередника.

Майор стоял, не двигаясь, и тяжело смотрел мне в лицо. Напрягшись всем телом – так, точно держал на плечах бетонную плиту – я выдержал взгляд его нездоровых глаз.

Наконец он вздохнул и отвернулся. Так ничего и не сказав. И я подумал, что таинственный Чередник не помог. Контакт не состоялся и майор сейчас уйдет, а я не успел сообразить, как вызвать его доверие.

Но он выудил из бушлата затрепанный блокнот и ручку. Открыл страницу, что-то написал и протянул мне, не выпуская из рук.

Сначала я удивился внезапному переходу на средства глухонемых. Но тут же сообразил, что в майоре жестоко борются два противоречивых чувства. Его душит алчность от сознания, что можно выгодно продать оружие – и в то же время он боится диктофона и не хочет оставлять свидетельств о себе. И теперь абсолютно все стало ясным. Я действительно приехал по адресу. И можно было считать, что вожделенное оружие уже в кармане. Я с трудом удержал в себе вздох облегчения. Хотя до настоящего облегчения, очевидно, оставался еще достаточно длинный путь недоговорок и сведения концов.

«Тебе АКМ нужен?» – прочитал я размашистый вопрос.

На мгновение уйдя куда-то в параллельную реальность, я вдруг представил, как сладко будет прошить Хаканова автоматной очередью. Воспаленное многодневными мечтами воображение рванулась вглубь. Вместо автомата я увидел более грозное оружие – ручной пулемет Дегтярева. Потом уже совсем нереальную вещь: станковый пулемет ДШК. Чьи пули калибра двенадцать целых семь десятых миллиметра разрезали бы мерзавца пополам: так, что не успев сделать это сразу, он умирал бы по отдельности каждой своей частью…Я встряхнул головой, отгоняя иллюзии. Все это напоминало бред сумасшедшего. Даже простой автомат Калашникова трудно было бы внести в дом Хаканова. А ведь я твердо решил убивать его в собственной квартире.

И вытащив свою ручку, я начал писать: «Не…»

И тут же сообразил, что это тоже признак сумасшествия. Пусть майор боится и не доверяет мне – но сам-то себя я не боюсь, и с какой стати мне скрывать свой голос? Кашлянув, я громко возразил:

– Нет, мне надо чтоб под одежду можно было спрятать.

Майор снова что-то накарябал.

«Подберем пистолет».

– Хорошо, – ответил я. – Только нормальный, а не просто железку, которой только орехи колоть.

Я не знал, зачем сказал последнюю фразу. Возможно, она вылетела сама по себе, подсознательно, в стремлении показать свою минимальную осведомленность о качестве оружия.

Он опять начал писать, теперь что-то более длинное.

– Да брось ты свою игру в шпионов, – не выдержал я. – Нет у меня диктофона. И передатчика тоже нет. Будь сейчас лето, я б разделся догола и дал в задницу заглянуть чтоб ты убедился.

Задница оказалась недостаточным аргументом. Дописав, майор снова сунул мне блокнот:

«Приезжай завтра в это же время на это же место. Сюда, к свалке, а не на КП, понял?»

– Понял, не дурак, – ответил я.

Майор молчал, не убирая блокнота.

– Сколько привозить? – спросил я главное.

Секунду подумав, он поднял два пальца.

Цена меня не озадачила, но удивила. Собираясь купить пистолет Макарова – мощное, однако по сути никчемное оружие, из которого, как утверждали знающие люди, стопроцентно можно попасть лишь себе в висок – я рассчитывал на сумму около шестисот или восьмисот, максимум тысячу долларов. Хотя и сам не знал, откуда взял такую величину. Две тысячи за пистолет казались чрезмерными. Но, вероятно, ресурсы оружия исчерпались и оно стало дорожать.

– Зеленых? – уточнил я на всякий случай, подумав, что жадный майор может заломить еще и в евро.

Он кивнул. Все определилось. Место, время, сумма – мне даже не верилось, что вопрос решился так быстро. Ну, еще не решился, конечно – но возникла договоренность. А Ткаченко продолжал писать.

– Ну ты, я смотрю, писатель, – сказал я, чтоб разрядить атмосферу.

Ни слова ни говоря, майор протянул очередные субтитры.

«Если приведешь с собой ментов – тебе…»

Дальше шло непечатное слово.

– Понятно, – сказал я и посмотрел на часы, чтобы точнее отметить время.

А когда поднял глаза, майора уже не было.

Я потряс головой, изумленный – и не сразу заметил чуть покачивающуюся алюминиевую панель, прикрывающую дырку в заборе.

Судя по всему, торговля оружием у майора Ткаченко поставлена на конвейер, все продумано до мелочей и держится на высоте, думал я, идя к своей спрятанной машине.