Текст книги "Горькое похмелье"

Автор книги: Виктор Смирнов

Соавторы: Игорь Болгарин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава тринадцатая

Город оправился от боев. Вокзал был свежевыкрашен и отремонтирован, над ним гордо сияло название «Екатеринославъ»…

Цокольные этажи домов вновь сверкали зеркальными стеклами магазинов. А какие экзотические вывески! «Кафешантан «Парижъ»… «Лиссабонъ»… Ресторан «Парадиз»…

На улицах нарядные дамы, офицеры – почти как до революции…

И музыка. Несколько, правда, необычная. Звучала не то «Мурка», не то «Гоп со смыком». Она приближалась…

По широкой улице медленно двигалась кавалькада. Впереди два открытых автомобиля-таксомотора с музыкантами. В руках у них и скрипки, и гармошки, и балалайки. Но играли слаженно. За таксомоторами плелись штук восемь пролеток, заполненные девицами не слишком строгих нравов. К тому же – пьяными. Пьяными были и извозчики. Управляя лошадьми, они еще и открывали бутылки с шампанским, разливали. В последней пролетке с дымящейся сигарой и с бокалом шампанского в руке сидел вальяжный молодой господин в смокинге, с белой розой в петлице, в золотых очках. На пальцах поблескивали массивные перстни. На коленях у господина, обнимая его, сидела чудной красоты голубоглазая дама. Тоже под хмельком.

– Скажи, Альбертик, что на всю жизнь! – капризно требовала дама.

Господин молча жевал сигару. Дама вынула ее у него изо рта, стала дымить сама.

– Ну, Альбертик! – капризничала дама. – Почему ты молчишь? Тебе скучно?

– Якый я тебе Альберт? Я – Тимофей.

– Тебе не идет это грубое мужицкое имя! Будешь Альбертом! Я так хочу!

– Ладно, мое солнце.

– Скажи, Альбертик! На всю жизнь?

– Ладно, – покорно согласился «Альбертик». – На всю жизнь!

– А она такая короткая!

– У кого як, – не согласился «Альбертик». – Я, може, сто годов проживу!

– Я не о том! Разве у тебя это была жизнь? Я вот жила… пока моего поручика, моего Сереженьку, не убили… О, Серж! Дружочек!.. Я в таком доме жила. Куда тебя, Альбертик, верно, и не пустили бы.

– Ну не пустили б! Ну и шо ж, – успокоил подругу господин в золотых очках. – Мене наш урядник и то тилькы в колидор пускав. Плювать! – Он погладил спутницу по кукольной головке: – Ты, главне, не расстроюйся! Може, ще все в твоей жизни на хорошее поверне!

– Нет-нет, – прижималась к отзывчивому покровителю красотка. – Так уже не будет. Все разрушено! Все!

Бывают же на свете двойники! Альбертик удивительно напоминал махновского «булгахтера» Лашкевича. Одно лицо! Но откуда такой костюм, штиблеты, перстень, часы?.. Нет, обознались!

Кавалькада свернула и выехала на главную улицу города – Екатерининскую. Гремела музыка. Хорошо оплаченные, хмельные, старались музыканты.

…Музыка доносилась и сюда, в бывший дворец князя Потемкина. Перед военными, торговцами, промышленниками выступал комендант города, немолодой, обрюзгший полковник Лещинин:

– Господа! Слухи о проникновении в пределы губернии махновских банд сильно преувеличены. В результате поражения войск Махно под Уманью группки бандитов действительно просочились на восток Херсонской губернии. Это в четырехстах верстах от нас. – Полковник сдвинул на нос очки и пристально посмотрел на собравшихся: верят ли они в географическую безопасность Екатеринослава? – Эти бандиты уже в ближайшие… нет-нет, не дни, а часы!.. будут уничтожены еще за пределами губернии… Да и у нас, слава богу, есть достаточно сил, чтобы защитить город! Я распорядился начать запись в ополчение, и через несколько дней мы уже будем иметь пятнадцать – двадцать тысяч штыков. Но это так, для перестраховки.

Двое-трое промышленников при последних словах тихо покинули зал, остановились на лестнице.

– В ополчение не желаете? – усмехнулся один из промышленников.

– Под начальством этого полковника? Увольте! Он не сможет командовать даже борделем.

– Но признайтесь, при нем всем нам жилось не так уж плохо, – пыхнув сигарой, сказал другой промышленник и характерно пошевелил пальцами, словно отсчитывая купюры.

– Ну, в этом деле он не полковник! Тут он полный генерал!..

– И все же… все же… – сказал тощий промышленник с сигарой, дымящейся под унылым носом. – Не кажется ли вам, что надо как можно быстрее уносить ноги?

– Чего вы боитесь, Илья Моисеевич? Махно не трогает евреев.

– Он не трогает бедных евреев… Если эта война еще немного продлится, меня точно уже незачем будет трогать.

Илья Моисеевич спустился по богатой лестнице вниз.

…Мимо дворца медленно двигалась кавалькада: автомобили, пролетки. Музыка, веселье, смех. Сзади плелся трамвай. Пьяный кортеж не уступал ему дорогу…

– Что это за цирк? – спросил Илья Моисеевич у вышедших вслед за ним промышленников.

– Свадьба! «Графиня» Керженецкая выходит замуж за какого-то мешка с деньгами.

– Какая она графиня? Гувернанткой была у Фальц-Фейнов.

– Вторую неделю гуляют. Ночь в «Парадизе», а днем вот так безобразничают…

А в селе Запорожье, что верстах в двадцати от Екатеринослава, батько Махно, одетый в крестьянскую чумарку, обращался к своим хлопцам, тоже «селянам»:

– Завтра, хлопцы, боевый день. Будем Катеринослав брать!

– Як, батько? В той раз с хитростью, на поезди. А с цией стороны – гола степ, все открыте! Як його визьмешь?

– Ты ж сам, Ярослав, говоришь: з хитростью!.. Завтра в Катеринославе ярмарка. Разьве не погуляем?

После тяжелых боев и потерь в Несторе проснулся прежний, артистичный, озорной мастер на выдумки и маскарады. Да и то сказать: удастся хитрость – и он хоть на время станет хозяином края величиной в пол-Италии…

– Так расскажи, батько!

– Шо рассказывать?

– Ну про хитрость.

– Хитрость у меня проста. – Нестор взял с соседнего воза большой арбуз, протянул его Лепетченку: – Откусы, Сашко!

Лепетченко повертел в руках арбуз, удивленно спросил у батька:

– Та як же його откусыть без ножа?

– А ты с хитростью.

Лепетченко под веселый гомон бойцов еще раз повертел в руках арбуз, вернул его Нестору:

– Шуткуешь, батько?

Махно с силой ударил по арбузу кулаком. Красный сок брызнул во все стороны. Потом он ладонью выгреб самую сердцевину, «душу», и стал есть, сочно чавкая.

– От так и мы, – сказал Нестор. – Понял?

Лепетченко озадаченно смотрел на батьку.

– Не понял?.. Еще малость подумай.

И Лепетченко, похоже, до чего-то додумался… Заулыбался.

…Утром, еще до рассвета, едва только засерело небо, в город потянулись возы. На ярмарку. С дарами пока еще щедрой украинской земли. Телеги были полны кочанами капусты, арбузами, мешками с огурцами, луком, баклажанами, корзинами с помидорами. Правили возами по одному ездовому.

На въезде офицеры и стражники всматривались в лица селян. Но что тут увидишь? Бабы как бабы, мужики как мужики. Одного парубка, очень похожего на Юрка Черниговского, стражники схватили, отвели в сторону.

– Поч-чему не в армии? – строго спросил поручик.

Парубок как-то странно косил глазами, пускал слюну, не к месту улыбался.

Маленький сгорбленный, трясущийся, с сивой лохматой бородой дедок бросился к поручику:

– Не трогайте хлопця, пан охвицер… хворый он на розум! Дурковатый! Ось и справка! – И он сунул в руку офицера вместо справки червонец. Физиономия царя-миротворца исчезла в потной ладони.

– Отпустите! – скомандовал поручик стражникам.

Возы нескончаемой вереницей втягивались в город через Каменскую слободку. Стучали по булыжнику копыта, громыхали и скрипели возы и телеги.

– Сворачивай на Каменский базар! – кричал полицейский, стоящий на перекрестке. – Озерный переполненый!..

Но его не слушали, перли прямо в центр… Загородили путь свадьбе. Она остановилась.

Молодой «мешок с деньгами» поначалу с любопытством рассматривал возчиков. Но вскоре любопытство сменилось тревогой. Он решительно отбросил сигару, торопливо слез с пролетки.

– Ты куда, Альбертик?

– По делу, графиня! По делу!

– Но ты скоро вернешься?

– Боюсь, шо не сильно скоро! Если шо не так, просю пардону, графиня! – Он перебежал улицу и нырнул в прибрежный парк…

…На подъезде к рынку овощи на возах вдруг подозрительно, сами по себе, зашевелились. Полетели с возов на землю кочаны капусты… Чвах – разлетелась, растеклась по булыжнику красная арбузная мякоть, посыпались на дорогу огурцы, баклажаны, покатились золотистые яблоки. Из возов, из-под наваленных на них сверху овощей, стали выбираться махновцы. Отряхивались от соломы. Расхаживали затекшие ноги. В руках у каждого либо винтовка, либо ручной «льюис», а кое-где на возу уже возник и «Максим», приготовленный к стрельбе.

Очередь по стеклам, по крышам – для острастки!

Телеги с пулеметами останавливались на перекрестках, занимали важные, узловые места.

Гвалт. Паника. Выстрелы. Разбежалась в разные стороны перепуганная «свадьба».

– Махно в городе!.. Батько Махно!.. – послышались крики самых догадливых.

Городовых, стражников с улиц как ветром сдуло. Они бегали по дворам, на ходу срывая погоны. Забрасывали за заборы фуражки. Скрывались в пристройках, сараях…

На въезде в город офицеры и стражники бросились к пулемету, установленному на деревянном помосте. Но селяне, чинившие телегу, вдруг оказались с маузерами, шашками. Зазвучали выстрелы…

И тут же – где только умудрились спрятаться в голой степи? – в город влетели конники Каретникова. Со свистом, со стрельбой, с блеском шашек…

Дедок, стоя посреди запруженной возами базарной площади, стянул с лица фальшивую бороду, распрямился. И все! И не стало больше «капустного дедка». Возник Нестор Махно. Юрко подвел к нему коня. Приподнявшись в седле, Махно прокричал:

– Давай, хлопчики! На этот раз город никому не отдадим!

…От Потемкинского дворца, окутываясь сизым выхлопом, отъехал длинный «линкольн». В нем, кроме шофера, находились еще несколько военных и штатских. И, конечно, комендант Лещинин.

– Проспали! Прогавкали! – кричал он. – Давай на Чечеловку! Может, с той стороны еще проскочим!

А в город на тачанках уже въезжало и входило остальное махновское войско. Павло Тимошенко командовал батареями, которые тянули упитанные немецкие битюги…

Штаб Махно обосновался в Потемкинском дворце. В зале, где еще вчера сидел командант Лещинин, батько принимал рабочие делегации. Явились и те самые железнодорожники, что менее года назад не давали махновцам уйти из города, и рабочие «Металлиста», что сооружали баррикады на их пути…

– Ну што? Опять будем ругаться? – спросил Нестор.

– Та ни, чого там! – мял в руке фуражку приземистый, с властным лицом трудяга. – Розглядели мы деникинцев… Кооперативы наши позакрывали, профсоюзы роспустили…

– Жопу ативистам набылы! – добавил второй металлист. – А кого и в тюрягу… Для них шо рабочий, шо большевик – не розбыраються!

– Ну и с каким же делом пришли? – Махно хитровато оглядел делегацию.

– Спросить… насчет наших касс и банков, – сказал «властный» рабочий. – И вообще, насчет грабежей…

– Ничего вашего не тронут, – заверил Махно. – Разве шо у имущих классов. Которые в роскоши.

– Ну и добре, – согласились рабочие. – Насчет имущих возражениев не буде.

– И промышленныков наших… тоже не сильно обижайте. Они все ж таки дело понимают, кому шо продать… Экономика, то тонкое дело…

– Договорились, – согласился Махно. – И вас прошу тоже немного подсуетиться. Собираюсь провести в Катеринославе съезд вольных Советов. Прошу, шоб и от ваших профсоюзов делегаты были… Шоб не только селянство, а й рабочие свое слово сказали!

– Постараемся! – Рабочие о чем-то коротко пошептались, и «властный» от имени «громады» добавил: – У нас до селян тоже вопросы имеются: шоб цены на хлеб не того… не сильно… шоб по совести…

Делегаты направились к выходу.

– Анархисты за союз пролетариата с крестьянством! – им вдогонку сказал до сих пор молчавший Аршинов. – За одно целое.

– Все правильно, – задумчиво произнес Махно. Все же наличие большого числа пролетариев в городе его смущало. Хорошо бы, конечно, большие заводы снести, а оставить мастерские, где рабочий полдня работает в цехе, а полдня крестьянствует. И Кропоткин вроде за то же выступал, и Бакунин. Большое предприятие, хочешь не хочешь, делит людей на исполнителей и исполняющих А это ведет и к классовому делению. Инженер, по сути, тот же офицер. Но не расстреляешь же гада: без него завод станет.

Нестор оглядел оставшихся в зале – свою «головку», штабных, командиров, анархистов-пропагандистов. Делиться этими своими мыслями не стал. Волин или этот новый, заливистый на слова Барон тут же вступят в дискуссию. Не до того!

– Надо, хлопцы, обсудить текущие важнейшие вопросы, – сказал Махно.

…На улице неожиданно заиграл оркестр. Выглянули: там внизу стояли знакомые музыканты во главе с дирижером Безвуляком.

– То ж наши музыканты. Откуда они взялысь? – удивился Нестор.

– Вчера пришли.

Хорошо играли музыканты. И песня была чудесная. Махно прислушался.

«За горамы, за доламы, жде сынив своих давно. Батько сыльный, батько добрый, батько мудрый наш Махно!..»

Махно недовольно покрутил головой:

– Сплошная брехня… И сильный, и мудрый… Прямо хоч в икону вставляй!

– Та пусть спивают, батько! – сказал Лёвка Задов. – Это ж народ сочиныв..

– Це жополизы сочинылы, Лёвочка… Музыка хороша, а слова пускай другие прыдумают. Про Пугачева там чи про Кропоткина. Такой на весь свет ученый, а про него ни одной песни. – Нестор помолчал немного и добавил: – Дайте им со складу одежку на зиму. И харчей. И снова включите в состав Культпросветотдела. Музыка – это тоже агитация. Ще яка!

Оставшись наедине со своей «головкой», Нестор сказал Задову:

– Надо б, Лёвочка, кого-то в Гуляйполе послать. Найти Лашкевича, «булгахтера». Пусть трошки грошей переправит. На первый случай. Шоб пока обойтись без реквизиции! Неохота с рабочимы комитетами снова заводиться. Некрасиво прошлый раз получилось.

– Рисково, конечно. В Гуляйполи беляки сыльно укрепылысь… Ладно, пошлю, – согласился Задов. – А скажи, Нестор, шо з офицерамы робыть? Их штук восемьсот! З вчерашнього утра не кормлени.

– А ты не знаешь? – нахмурился Нестор.

– Так там багато такых… то сивые диды, то инвалиды. Всяки. Есть два старых генерала… Може, плетюганив им – и в шею?

– Каждый, кто в погонах, враг вольного анархического строя. Так, Аршинов? – спросил Нестор у своего «теоретика». Тот кивнул. – Порубать – и в Днепро. Они нас не жалели. Чего ж мы будем их жалеть?

– Слухаю, – ответил Лёвка.

– И от ще шо! Революционные партии оставить. Эсеров, левых, меньшевиков… Ну ще, может, большевиков. А все остальни партии запретить, а ихне верховодство росстрелять. Газеты оставить только революционни! Тюрьму сравнять с землей. В Катеринославе будет царство свободы трудящихся, а не этот… буржуазный рай. Так?

И Аршинов снова кивнул.

Во дворе губернаторского дома, где возле конюшен царила невообразимая суета, Задов отыскал Тимофея Трояна. Тимоха, специально подобранный Лёвой, был ездовым в «бричке контрразведки». Смышленый, молчаливый, он как раз подходил для такой работы, где часто приходилось иметь дело с заданиями и пакетами, о которых лучше помалкивать. На все вопросы, обращения, на все попытки завязать разговор Тимофей отвечал односложным «эге ж», придавая этому украинскому междометию самые разные смысловые оттенки – утвердительные, вопросительные, отрицательные, какие угодно. И все. И ни слова больше. Разговорчив он был только с лошадьми, когда оставался с ними наедине.

– Поедешь в Гуляйполе, Тимоша, – сказал Задов. – Там белякы. Надо десь там розыскать твого тезку Лашкевича. Если його нема в Гуляйполи, родня пидскаже. Скажешь йому: батько велив трохы грошей привезты. Миллионив двадцать. На первый случай. Потом катеринославских богачив потрясем, розживемось.

– Эге ж, – ответил Троян, что озачало «будет сделано».

Задов еще раз внимательно оглядел своего ездового. Был Троян высок, сутул, часто, после ранения в легкие, покашливал, вообще выглядел намного старше своих лет, хотя отличался крепостью и выносливостью.

– Документы тоби зроблять, шо ты хворый после боев з краснымы и шо дочка везе тебе до докторив в Чокрак.

– Эге ж…

– До Гуляйполя прыглядысь: де, шо, як?

Трохим молча кивнул.

Рано утром, когда волшебник Зельцер сотворил все нужные бумаги, Лёва проводил бричку. За кучера сидела Феня, закутанная в грубый шерстяной платок. Троян расположился сзади, на набитом сеном матрасе, и имел вид действительно глубоко больного человека. В шесть утра еще было по-осеннему сумеречно, хотя, судя по холодному северному ветру, день обещал быть ясным.

Феня улыбнулась Лёве на прощание: дескать, все будет в порядке, не волнуйся. А Тимофей лишь слабо махнул рукой: вживался в роль больного.

Лёва знал, что дорога в Гуляйполе была хоть и не дальняя, но смертельно опасная. И кто мог сказать, когда они снова увидятся с Феней, и увидятся ли вообще?

Проводив бричку тоскливым взглядом, Лёва пошел «разбираться» с пленными офицерами.

Связист с синяком под глазом в сопровождении конвоира принес Нестору отпечатанную радиограмму. Нестор прочитал:

– «Екатеринослав по местонахождению полковнику Лещинину почему не отвечаете главнокомандующий Деникин начштаба Романовский».

– Смотри! – восхитился Махно. – Кругом бои, а связь на железке работае…

– У нас французска радиостанция, – ответил унтер с синяком. – По воздуху. Можем связаться хоть с Таганрогом, а хоть даже и с самим Парижом!..

– Со всей Европой, значить? – Нестор строго указал конвоиру: – Берегти таких людей надо. А вы, я гляжу, по морде… Если б хоть офицер, а то… Налейте ему!

Юрко тут же поднес радисту чарку, огурец. Пока тот жевал, видимо, был весьма голодный, Махно ходил по блестящему паркету, думал.

– Значит, так. Записуй!

Радист подсел к инкрустированному столику, приготовил карандаш.

– «Главнокомандующему Деникину. Лещинина сам ищу. Присмотрел высоку акацию. Найду, повешу, сообщу. Батько Махно»… И вторую записуй. Эту не только по России, а шоб в Париж и дальше по всей Европе. Значит, так… «Всем, всем, всем… Армия батька Махно освободила большую часть Украины от эксплуататоров и грабителей. Образована вольная анархическая республика со свободно выбранными беспартийными советами повстанцев и всех трудящихся. Столица – Екатеринослав… Да здравствует Третья мировая анархическая революция, которая принесет всем людям мира счастье и настоящее братство! Батько Махно и Реввоенсовет армии»…

Шесть или более сотен офицеров, захваченных в Екатеринославе, тыловиков и отставников, Лева Задов с хлопцами все же порубали «як капусту». Счастье и настоящее братство это не для них. Счастье – понятие классовое.

Глава четырнадцатая

Осень круто катилась с горы. В утреннюю пору на широких, как ладони великана, еще пока зеленых листьях лопуха лежали белые крупинки инея: словно хлеб-соль подносили.

Разросшаяся почти до двухсот тысяч человек армия батьки Махно готовилась к зиме. Утаптывала себе, подобно медведю, место для спячки. Работы было невпроворот. Даже в этой части Украины сказывалась нехватка всего: продовольствия, теплой одежды, квартир. На зажиточные слои населения навесили налог и, по примеру старой власти и большевиков, «повинности» – гужевую, продовольственную, бельевую, квартирную, денежную и прочие. За грабеж и всякие иные насилия над людьми расстреливали.

Не пошло в прок Нестору прежнее пребывание в Екатеринославе. Вновь широко открыл двери тюрем. Выпущенные на волю тысячи уголовников, умевшие таиться и вершить свои дела по ночам, бесчинствовали, сваливая все на махновцев. Если кого-то из них ловили, обычная фраза перед расстрелом была одна: «Спросить у Махна, нашо он дав нам свободу?»

Повстанческая территория была огромна. Деникинцы удерживали лишь часть побережья Азовского моря и сердцевину Донбасса. Да еще сопротивлялись отдельные гарнизоны, такие как Гуляйполе, Гайчур, Пологи. Иных помех махновцы не испытывали.

Анархисты из Культпросветотдела, выпускавшие в типографиях Екатеринослава десятки изданий, писали: «Бои идут с переменным успехом, но перемены в пользу войск батьки Махно». Барон и Тепер оказались весьма полезным дополнением к главному коллективу – Аршинову, Волину, Шомперу, Сольскому, Зельцеру. Лекции шли во всех занятых махновцами городах и весях с утра до вечера, после чего начинались танцы. Возникли десятки новых театров, даже два оперных, в одном ставили «Травиату» с революционным уклоном. Волин переписал либретто, сильнее оттенив судьбу несчастной женщины, которая вынуждена была продавать себя представителям буржуазии и знати. Уже умирая от чахотки, она ушла к анархистам, чтобы мстить своим угнетателям. Пришлось, конечно, подправить и музыку. Это охотно сделал махновский капельмейстер и дирижер Безвуляк с помощью Виктора Зыбина – талантливого петроградского оперного оркестранта с консерваторским образованием, больше года назад прибившегося к музыкантам, да так и оставшегося с ними.

В общем, жили бедновато, но весело.

Нестор в театрах не выступал: считал, что неудобно на такой должности. Зато время от времени, когда выдавалось хоть немного времени, он устраивал другие спектакли, где всегда играл главную роль. Должно быть, вспоминал старое, вольное, лихое время, когда действовал не как главнокомандующий, а как лихой налетчик.

Кое-где вокруг Екатеринослава, обычно в отдаленных имениях, еще держались островки старого панского быта. Владельцы усадеб, их домочадцы, верные люди, вооружась, держали оборону и ждали возвращения деникинцев или хотя бы какой-то помощи от них. Махно брал с собой Юрка, еще дюжину удалых ребят, переодевались в офицерское и как поисковая группа добровольцев являлись в усадьбу. Их, естественно, принимали с радостью, с почетом, не знали, чем покормить, где уложить. Нередко махновцы и впрямь оставались в имении на ночь и безмятежно храпели. За завтраком раскрывали себя и, насладившись эффектом, начинали расстреливать. Впрочем, уничтожали не всех. Кого-то их хозяев оставляли в живых, чтобы тот мчался к таким же затаившимся соседям и рассказывал о бесчинствах страшного атамана. Легенды о кровавом батьке гуляли по всей крестьянской Республике, где сам же Нестор был главой. После таких приключений он возвращался в Екатеринослав оживленный, радостный, как после удачной охоты.

Нередко во время очередных таких «визитов» он просил хозяев рассказать о Махно и целый вечер тешился былями и небылицами о вездесущем и обладающем сверхъестественными способностями батьке, дьявольский взгляд которого не в силах вынести ни один человек.

Зачем он это делал? Может быть, главнокомандующий доигрывал то, юношеское еще, представление, где он видел себя лермонтовским Вадимом. Но, по правде говоря, эти спектакли были ближе к Гоголю с его «Страшной местью» и «Вием», чем к молодому Лермонтову.

Жене такие поездки не нравились.

– Ты что, без крови уже не можешь?

– Дура ты, Галю! Козацкий характер не понимаешь. Козак без настоящего риска тупой становится, як старая шашка!

После одного такого «визита», где было пролито много крови, с Нестором случился жесточайший приступ. Роняя с губ пену, он катался по полу и каялся в содеянном. Чуть не захлебнулся. Галина приказала привезти врача…

Странная жизнь была в Республике. С одной стороны – вроде бы танцы, веселье, но чувствовалась в этом затишье будущая яростная буря.

Они жили в Екатеринославе в добрых домах. Но дома эти словно стояли на колесах. Пошатывались, готовые покатиться. Куда?