Текст книги "История русской литературы XX века. Том I. 1890-е годы – 1953 год. В авторской редакции"

Автор книги: Виктор Петелин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 81 страниц) [доступный отрывок для чтения: 33 страниц]

Много лет в истории русской литературы ХХ века книги Д. Фурманова рассматривались как классические произведения социалистического реализма, с упором лишь на героическое содержание его книг, и словно бы забывали о художественности, о форме, языке и характерах. Нужно помнить и об этом.

Позиции пролетарской литературы укрепились после выхода в свет документальной книги «Железный поток» Александра Серафимовича Серафимовича (Попов, 1863–1949). Опытный реалист, начал публиковать свои рассказы с 1889 года, в 1901 году вышел первый сборник рассказов, в 1912 году – роман «Город в степи». Александр Серафимович положительно отнёсся как к Февральской, так и к Октябрьской революциям, принимал активное участие в Гражданской войне, писал рассказы и очерки; пережил трагедию – за оскорбление Троцкого его сын, командир Красной армии, был уничтожен – пропал без вести. Попытки А. Серафимовича отыскать его остались безрезультатными. 21 мая 1920 года Ленин, узнав о гибели старшего сына А. Серафимовича, выразил ему соболезнование: «Ваши произведения и рассказы сестры внушили мне глубокую симпатию к Вам, и мне очень хочется сказать Вам, как нужнарабочим и всем нам Ваша работа и как необходима для вас твёрдость теперь, чтобы перебороть тяжёлое настроение и заставитьсебя вернуться к работе» ( Ленин В.И.Полн. собр. соч. Т. 51. С. 198–199).

С 1921 года А. Серафимович, собрав обширный материал о походе Таманской армии летом – осенью 1919 года (войска выходили из белогвардейского окружения), начал работать над романом «Железный поток», закончил его в 1924 году и опубликовал в 4-й книге альманаха «Недра»; затем последовали отдельное издание, том в собраниях сочинений. Железным был не только поток Таманской армии, но железными были и руководители этого потока, особенно Кожух, почти списанный, если можно так выразиться, с характера Епифана Ковтюха, реального командира первой колонны таманцев. Жестоким и жёстким может показаться характер Кожуха, непреклонно зовущего к повиновению, однако только это и спасло всю армию, вышедшую из белогвардейского окружения. Но в конце похода характер Кожуха вроде бы потеплел, стал отзывчивее, сердечнее.

А. Луначарский и другие пролетарские критики отмечали в «Железном потоке» богатство русского и украинского языка, редкую индивидуальность каждого персонажа. Бабка Горпина, босой Гараська, адъютант Алексей Приходько (Серафимович хорошо знал Якова Емельяновича Гладких, послужившего ему прототипом), крестьянин Степан со своей женой, медсестра и многие другие запоминаются как индивидуальные характеры и вместе с тем создают образ коллективного героя романа. «Железный поток» – это значительное произведение Серафимовича, которое соединяет в себе художественную высоту, социальную значимость и обработку нового, послереволюционного материала. После «Железного потока» можно уже было, опираясь на факты, сказать, что пролетарская литература не только предсказывает, не только оценивает грядущие пролетарской революции, но и отражает её самое. В этом отношении «Железный поток» должен быть поставлен рядом с романом «Мать» Горького» (Известия. 1933, 20 января).

Со временем отношение к роману «Мать» изменилось, сейчас согласились с самим автором, который самокритично воспринимал его, так что и роман «Железный поток» не будем относить к вершинам русской художественной литературы, как бывало.

Трагический мир Гражданской войны предстал и в романе «Два мира» (1921) Владимира Яковлевича Зазубрина (Зубцов, 1895–1938). Зазубрин воевал то на стороне Колчака, то на стороне красных, вступил в партию большевиков и воссоздал сложный, боевой, противоречивый человеческий мир, со всеми удачами и недачами с обеих сторон. Роман быстро завоевал симпатии публики, его читали в воинских частях, обсуждали рабочие, студенты, служащие. «В 21-м году я видел эту книгу на столе В.И. Ленина, – писал А.М. Горький в предисловии к книге В. Зазубрина «Два мира». – Очень страшная, жуткая книга: конечно не роман, но хорошая, нужная книга» ( Зазубрин В.Два мира. М., 1933. С. 7). Противоборствующие красные и белые, руководитель партизанского отряда Григорий Жарков и белые офицеры Мотовилов и Барановский, исповедуют в столкновении разные программы и цели, но одинаково беспощадны и жестоки к своим противникам. Зазубрин в романе предельно объективен, и эта авторская позиция правдивости в изображении белых и красных способствовала популярности романа. Одно издание романа выходило за другим.

Вспоминая о начале работы над книгой, В. Зазубрин признавался в своих творческих противоречиях:

«Начиная работать над книгой и работая над ней, я ставил себе определённые задачи – дать красноармейской массе просто и понятно написанную вещь о борьбе «двух миров» и использовать агитационную мощь художественного слова.

Политработник и художник не всегда были в ладу. Часто политработник брал верх – художественная сторона работы от этого страдала» ( Зазубрин В.Два мира. М., 1958. С. 181).

Это, конечно, не роман, а порой фотография различных эпизодов, порой хроникальный беллетризированный отчёт о тех или иных событиях, иной раз превосходно сделанный, но это в общем плане лишь честные и смелые заготовки к роману. В книге много ужасных сцен, изнасилований, чудовищных переживаний при виде того, что сделали колчаковцы с молодой учительницей.

А между тем В. Зазубрин, занимая в Западной Сибири заметное положение и работая ответственным секретарём в журнале «Сибирские огни» (1923–1928), видел, что происходило в центре России: все тот же террор, что и в годы Гражданской войны. И написал повесть «Щепка» (1923) – о красном терроре, терроре чекистов, долго не допускавшуюся к публикации, и повесть «Общежитие» (Сибирские огни. 1923. № 5/6), в которой автор отрицательно отнёсся к новой экономической политике. Повесть тут же попала под разгромный огонь критика-напостовца Лелевича: «У нас не было ещё такого позорного, отвратительного, слюнявого пасквиля на революцию, на коммунистическую партию» (На посту. 1924. № 1). В 1928 году с помощью А.М. Горького В.Я. Зазубрин переехал в Москву, в 1935 году написал новый роман «Горы» о коллективизации. В процессе подготовки романа к публикации Горький высказал несколько замечаний. В 1938 году Зазубрин был арестован и погиб в тюрьме.

К числу побед пролетарской литературы критики отнесли и книгу Александра Георгиевича Малышкина (1892–1938) «Падение Даира» (1923) – о крушении последнего белогвардейского центра в Крыму, о людской массе, которая воевала за Перекопский перешеек и одержала победу. Здесь нет индивидуализированных персонажей, есть масса, как в поэме В. Маяковского «150 000 000», такова была эстетическая установка одной из литературных групп, и начинающий писатель последовал за этой схемой.

Был необходим большой, героический характер, синтетически обобщающий революционную действительность. Именно о нём мечтал в эту пору Алексей Толстой: создать такой образ, в котором художник смог бы «из миллионов Иванов или Сидоров породить общего им человека – тип. Шекспир, Лев Толстой, Гоголь титаническими усилиями создавали не только типы человека, но типы эпох». Алексей Толстой призывал средствами монументального реализма выводить «те новые типы, кому ещё в литературе нет имени, кто пылал на кострах революции, кто ещё рукою призрака стучится в бессонное окно к художнику, – все они ждут воплощения. Я хочу знать этого нового человека. Только то искусство обладает чудесной силой, которое «высекает из хаоса лицо человеческое» ( Писателиоб искусстве и о себе: Сб. статей. № 1. М.: Круг. С. 11).

С великой прозорливостью выдающийся писатель Алексей Толстой уже тогда предвидел, что такой писатель уже пришёл в литературу, начал писать свои первые произведения, но уже обдумывал произведение, которое действительно поставило его в ряд великих художников, обогативших человечество: это Михаил Шолохов и его бессмертный «Тихий Дон». Над первыми частями романа он уже начал работать, а вскоре журнал «Октябрь» напечатает его две книги.

Да, перед искусством нового времени стояли новые грандиозные задачи, возникали новые темы, новые проблемы, и прежде всего писатели, художники должны были показать нового человека, его мысли, чувства, его борьбу, его поражения и его победы. Горький с радостью писал, что «в России рождается большой человек и отсюда её муки, её судороги» ( М. Горькийи советские писатели. С. 476). «Искусство – никогда не произвол, если это честное, свободное искусство, нет, это священное писание о жизни, о человеке – творце её, несчастном и великом, смешном и трагическом» (Там же. С. 486 ), – повторил он в 1925 году, как раз в самый разгар полемических страстей вокруг проблемы литературного героя. «Для меня вопрос этот формулируется так: как надо писать, чтоб человек, каков бы он ни был, вставал со страниц рассказа о нём с тою силой физической ощутимости его бытия, с тою убедительностью его полуфантастической реальности, с какою вижу и ощущаю его? Вот в чём дело для меня, вот в чём тайна дела. Чёрт побери все пороки человека вместе с его добродетелями, – не этим он значителен и дорог мне, – дорог он своей волей к жизни, своим чудовищным упрямством быть чем-то больше самого себя, вырваться из петель, – тугой сети исторического прошлого, подскочить выше своей головы, выбраться из хитростей разума, который, стремясь якобы к полной гармонии, в сущности-то стремится к созданию спокойной клетки для человека» (Там же. С. 482).

В конце 1924 года Фёдор Раскольников, назначенный главным редактором журнала «Красная новь», обратился к А.М. Горькому с просьбой продолжать сотрудничество с журналом. Горький тут же ему ответил: «Моё отношение к искусству слова не совпадает с Вашим, как оно выражено Вами в речи Вашей на заседании «Совещания», созванного отделом печати ЦК 9 мая 1924 г. Поэтому сотрудничать в журнале, где Вы, по-видимому, будете играть командующую роль, я не могу» ( АрхивА.М. Горького. Т. 10. Кн. 2. С. 14).

А произошло следующее: 19 сентября 1924 года на заседании правления МАППа пришёл заместитель заведующего отделом печати ЦК РКП(б) В. Сорин и заявил, что борьба между Воронским и мапповцами завершена, «напостовцы на ⁹/ ₁₀правы». «Это дано понять и Воронскому, – продолжал В. Сорин. – Его равнение было почти исключительно на попутчиков – вот ему и дали двоих «попутчиков» в редакцию – меня и Раскольникова. Правда, я в редакции не бываю и некогда мне там бывать, но Раскольников приедет – он в эту работу войдёт целиком, сядет в редакции и вместе с Воронским будет делать дело…» (Вопросы литературы. 1957. № 5. С. 20).

В январе 1925 года в «Красной нови» были напечатаны статьи Г. Лелевича, С. Родова, А. Зонина, Ил. Вардина. Но вскоре Раскольникова в редколлегии журнала заменил Ем. Ярославский. Воронский почувствовал, что хватка ослабевает, и продолжал работу.

В первых номерах 1926 года «Красная новь» публикует роман М. Горького «Дело Артамоновых», сразу привлёкший внимание не только русских писателей и читателей, но и зарубежных. История здесь предстаёт как история народа, активного, думающего, самостоятельного в своих действиях и помыслах. Как раз в это время были годы оживления сменовеховских теорий, будто капитализм вечен и большевики непременно вернутся к нему. А Горький здесь разбивал мечты всех этих «теоретиков»: роман оканчивался так, что к прошлому возврата нет, революция возрождает жизнь на новых началах. Мастерство психологического анализа, широта охвата событий, глубина проникновения в суть различных общественных явлений, умение создавать сложные человеческие характеры – все эти и другие качества сразу поставили Горького в центре литературной жизни.

Пожалуй, никто так яростно и внимательно не изучал современную литературу, как Горький, никто так любовно не всматривался из своего далека в то, что происходило в России в первые годы советской власти. Ничто мало-мальски значительное не ускользнуло от зоркого чуткого взгляда писателя. Вышла книга Леонида Леонова – он спешит узнать, кто он, этот Леонов? Вышла новая книга Вс. Иванова – и Горький подробно анализирует её сильные и слабые стороны, отмечая вместе с «пластичностью» и то, что может помешать (и действительно помешало) найти верный «тонус» в изображении действительности.

И когда Горький в 1928 году приехал в Советскую Россию, он сразу включился в литературную борьбу, ему не нужно было «входить» в дела, он уже всё достаточно хорошо знал. Он предчувствовал, что в России будут твориться великие дела, знал, что битва Воронского и напостовцев закончилась победой трезвого реализма, понимал, что власть Троцких, Зиновьевых, Каменевых, их жён и ретивых последователей закончилась, пришла новая власть, которая раскроет перед писателями великие возможности, и те действительно создадут образ человека крупным, сильным, цельным. И особенно он внимателен был ко всему, что касается внутренних изменений характера современного ему человека. В письме к Погодину он, в частности, писал: «То, о чём Вы пишете, не просто внешние изменения старого русского быта, не мелочи, а глубочайшее перерождение старинного русского человека, отравленного множеством предрассудков, суеверий и враждебным недоверием ко всему, что исходит от города. Перерождение это совершается с быстротой почти чудесной… Так вот о чём, вот о каком огромном, по его внутреннему значению, процессе пишете Вы, Погодин. Красивенькими словечками об этом писать нельзя. Найдите слова точные, крепкие, в них будет настоящая красота и с нею вместе правда» ( Горький М.Собр. соч.: В 30 томах. Т. 29. М., 1953. С. 489–490).

Горький сам называл себя «человекопоклонником», а человек для него был прежде всего «организатором мира» (Там же. Т. 30. С. 173). Поэтому всё, что расходилось с таким отношением к человеку, подвергалось им резкой критике.

Многим могло бы показаться странным отношение Горького к Пильняку, одному из самых «модных» писателей того времени, если бы его письма к Пильняку были опубликованы сразу же после их написания. А сейчас мы воспринимаем их как прозорливое и бережное отношение к талантливому писателю, односторонне, а может, и неверно понимавшему своё назначение в литературе. В самом деле, ни одну из мыслей, высказанных в письмах к Пильняку, невозможно сейчас опровергнуть. Как убедительны и до сих пор его слова о том, «что пишете вы всё хуже, небрежнее и холодней». «Метелинка» – уже совершенно мёртвая вещь, несмотря на весь словесный форс и всякие фокусы» ( М. Горькийи советские писатели. С. 311), звучат пророчески. Ведь действительно, после «Голого года» Пильняк создал много вещей, но не создал ни одного сколько-нибудь запоминающегося характера, человеческого типа. Сколько ни пытался он идти в ногу с жизнью, но так и не успевал её догнать. Ни «Иван Москва», ни «Волга впадает в Каспийское море», ни многие другие его вещи не стали значительными в литературном движении своего времени, хотя у писателя были все данные для этого. Он был страшно далёк от жизни, искусственно ограничивал себя маленьким мирком, ограждённым забором формальных поисков. Ведь именно об этом писал Горький, «уговаривая» его ограничить свои заимствования из творческой лаборатории Андрея Белого: «Путь, которым Вы идёте, опасный путь, он может привести Вас к некой клоунаде. Форма, вами взятая, настойчиво требует скепсиса, иронии или хотя бы юмора. Этого у вас незаметно» (Там же).

Столь же точную характеристику Горький дал и некоторым произведениям Бориса Пастернака. Отмечая его высокую поэтическую одарённость, глубокую разносторонность его поисков, талантливость, своеобразие, оригинальность стихов, Горький, получив книги Б. Пастернака «Девятьсот пятый год» и «Детство Люверс» с дарственной надписью, написал: «Книга – отличная; книга из тех, которые не сразу оценивают по достоинству, но которым суждена долгая жизнь. Не скрою от вас: до этой книги я всегда читал стихи ваши с некоторым напряжением, ибо – слишком, чрезмерна их насыщенность образностью и не всегда образы эти ясны для меня; мое воображениезатруднялось вместить капризную сложность и часто – недоочерченность ваших образов. Вы знаете сами, что вы оригинальнейший творец образов, вы знаете, вероятно, и то, что богатство их часто заставляет вас говорить – рисовать – чересчур эскизно…» (Там же. С. 300).

В письмах к Федину, Леонову Горький не только восхищался положительными сторонами их творчества, но высказывал и много дельного относительно их слабостей, недостатков, упрекал их за увлечение реакционными идеями Достоевского.

Говорят, что Горький много ошибался, раздавая направо-налево комплименты по адресу начинающих писателей. Действительно, в своих антипатиях Горький был резок и последователен, а в своих симпатиях был безгранично щедр и сердечен.

Уже по первым книгам Леонова (а в них много ещё было подражательного) Горький увидел талант, умение владеть словесным мастерством. А после выхода «Барсуков» заговорил о нём как о «большом русском писателе» (письмо К.А. Груздеву от 13 ноября 1926 года ). Потом в своих обзорах текущей литературы, в письмах к друзьям, знакомым Горький не раз высоко оценивал книги Леонова, особенно «Вор» и «Соть» ( Горький М.Собр. соч.: В 30 т. Т. 25. С. 255). Не ошибался он и тогда, когда в первые ряды русской литературы ставил таких действительно крупнейших мастеров художественного слова, как Сергеев-Ценский, Пришвин, Чапыгин, Алексей Толстой, Федин, Фадеев, Зощенко и др.

В некоторых литературных кругах подход к жизненным и художественным явлениям в то время упрощался: всё окрашивалось в два цвета – красный и белый. И уже одна эта окраска всё предопределяла: нравственную и моральную чистоту одних, высоту их духовных помыслов, благородство их поступков и действий и жестокость, низость, моральную деградацию других, красных возвеличивали, белых морально унижали.

Появление в 1924 году в журнале «Россия» «Белой гвардии» Михаила Булгакова и сенсационная премьера спектакля «Дни Турбиных» по этому роману вызвала у «кучки завоевателей» бешеную оторопь – из всех своих орудий они нацелились на Михаила Булгакова. Авербах, Гроссман-Рощин, Блюм, Мустангова, Нусинов, Эльсберг и многие другие планомерно и сознательно травили Булгакова. За короткий срок ими было опубликовано, по свидетельству самого М. Булгакова, 298 «враждебно-ругательных» отзывов о его творчестве. Но это не устрашило М. Булгакова. Он делал аккуратные вырезки публикаций, наклеивал их в альбом или вывешивал на стены комнаты, явно издеваясь над всей шумихой недоброжелателей. Л. Авербах, как и вся напостовская и рапповская критика вообще, относил произведения Булгакова «к откровенно-реакционным произведениям, выражающим психоидеологию новой буржуазии». Для М. Булгакова сложилась тяжёлая обстановка. Известный ответ И.В. Сталина на письмо Билль-Белоцерковского, при всей его резкости и прямолинейности, брал под защиту Булгакова от литературных налётчиков, «кучки завоевателей в чужой стране». Сталин писал: «…Что касается собственно пьесы «Дни Турбиных», то она не так уж плоха, ибо она даёт больше пользы, чем вреда. Не забудьте, что основное впечатление, остающееся у зрителя от этой пьесы, есть впечатление, благоприятное для большевиков: «если даже такие люди, как Турбины, вынуждены сложить оружие и покориться воле народа, признав своё дело окончательно проигранным, – значит, большевики непобедимы, с ними, большевиками, ничего не поделаешь». «Дни Турбиных» есть демонстрация всесокрушающей силы большевизма. Конечно, автор ни в какой мере «не повинен» в этой демонстрации. Но какое нам до этого дело?» ( Сталин И.В.Соч. Т. 11. С. 326).

Литературные портреты

Сергей Александрович Есенин
^{(3 октября (21 сентября) 1895 – 28 декабря 1925)}

28 декабря 1925 года Ленинград облетела зловещая трагическая весть: в гостинице «Англетер» повесился знаменитый русский поэт Сергей Александрович Есенин, за последние десять лет ставший великим голосом русского народа.

Весть о гибели Сергея Есенина прежде всего поразила А.М. Горького, который, прочитав последнее стихотворение С. Есенина «До свиданья, друг мой, до свиданья!», написал о своих впечатлениях о личности поэта 7 февраля 1926 года в письме бельгийскому писателю Францу Элленсу: «Какие чудесные, искренние и трогательные стихи написал он перед смертью… Мы потеряли великого русского поэта» ( ПерепискаА.М. Горького с зарубежными литераторами. Архив А.М. Горького. М., 1966. Т. 8. С. 99). О крайних противоречиях в душе поэта писал Лев Троцкий: «Нет, поэт не был чужд революции, – он был несроден ей. Есенин интимен, нежен, лиричен; революция – публична, эпична, катастрофична» (Известия ЦИК СССР и ВЦИК. 1926. 20 января). Но и после этих оценок отклики на смерть продолжались. Л. Сосновский 19 сентября 1926 года в статье «Развенчайте хулиганство» в «Правде» дал уничтожающую критику творчества и личности Сергея Есенина. Наконец чуть позднее Н. Бухарин откликнулся на смерть Сергея Есенина своими «Злыми заметками», стараясь затушевать популярность поэта, заявив, что «идейно Есенин представляет самые отрицательные черты русской деревни и так называемого «национального характера»: мордобой, внутреннюю величайшую недисциплинированность, обожествление самых отсталых форм общественной жизни вообще». Есенин воспевает «наше рабское историческое прошлое, ещё живущее в нас», и далее ещё раз подчёркивается, что прошлое «воспевается, возвеличивается, ставится на пьедестал лихой и в то же время пьяно рыдающей поэзией Есенина и его многочисленных подражателей и подражательниц» (Правда. 1927. 12 января). Эта статья Н. Бухарина многих возмутила, и М. Пришвин в письме Горькому писал, что эта «хулиганская статья о Есенине» породила в нём «горечь, и возмущение, и унижение» (Литературное наследство. Т. 70. С. 341). И чувства М.М. Пришвина были близки переживаниям чуть ли не каждого русского человека.

И постепенно, под напором этого густо отрицательного отношения руководящей критики исчезли сборники книг С.А. Есенина. Только в годы Великой войны начали появляться крошечные сборнички его стихотворений, и чем дальше, тем глубже становился интерес к великому русскому поэту и прозаику. Богатый художественный мир Сергея Есенина наконец-то предстал перед читателями. Сложную и противоречивую жизнь прожил Сергей Александрович Есенин, в произведениях которого воплощены мечты о творческой свободе, радости творческих побед и горести оттого, что её не хватает, бесконечная любовь к женщине и глубокое разочарование в ней, жажда политической активности и опасения оттого, что политика не доведёт до добра… В трагическую эпоху его жизни он так жаждал дружбы и преданности, а чаще всего чувствовал глухое разочарование. И все это, глубокое, неизведанное, неповторимое, воплощалось в его сочинениях, собранных наконец-то учёными ИМЛИ имени А.М. Горького в академическое издание.

Родился Сергей Есенин в крестьянской семье в селе Константиново Рязанской губернии. По сложившейся традиции крестьяне села Константиново редко оставались в селе, не хватало земли, и они уходили, чаще всего в Петербург, на заработки. Такими же были и оба деда. Александр Никитич Есенин пел в церковном хоре, «у него был прекрасный дискант» (Е.А. Есенина), возник даже вопрос, а не отдать ли его в рязанский собор певчим, но отдали в мясную лавку мальчиком. В 18 лет Александр Есенин женился на Татьяне Фёдоровне, которой не было ещё и семнадцати. Родился Сергей, в доме начались обычные ссоры, и Татьяна Фёдоровна, не поладив со свекровью, уехала в город, оставив Сергея своему отцу – Фёдору Андреевичу Титову: «Умён в беседе, весел в пиру и сердит в гневе, дедушка умел нравиться людям», – вспоминала Е.А. Есенина ( С.А. Есенинв воспоминаниях современников: В 2 т. Т. 1. М., 1986. С. 31). Татьяна Фёдоровна жила в городе и посылала на содержание сына три рубля в месяц. Вернулась к мужу через пять лет, построили новый дом, в 1905 году у них родилась Екатерина, а потом Александра.

А Сергей с похвальным листом окончил Константиновское земское четырёхгодичное училище. Начал писать стихи. А главное – это поле, лес, грибы, река, ловля рыбы, раки, полная отдача природе и её красоте.

Друзья и знакомые Есенина К. Воронцов, Н. Сардановский, С. Соколов вспоминали совместные юношеские годы, учёбу в Спас-Клепиковской школе и чтение книг, впечатления от написанных стихотворений, а учитель русского языка и литературы Евгений Михайлович Хитров (1872–1932) вспомнил, как Сергей Есенин за эти годы учёбы, 1909—1912-й, писал стихи и показывал учителю: «Стихи он начал писать с первого года своего пребывания в школе. Я удивлялся лёгкости его стиха. Однако в первые два года мало обращал внимания на его литературные упражнения, не находя в них ничего выдающегося. Писал он коротенькие стихотворения на самые обыденные темы.

Более серьёзно занялся я им в третий, последний год его пребывания в школе, когда мы проходили словесность. Стихи его всегда подкупали своею лёгкостью и ясностью. Но здесь уже в его произведениях стали просачиваться и серьёзная мысль, и широта кругозора, и обаяние поэтического творчества. И всё-таки я не предвидел того громадного роста, которого достиг талант С. Есенина…» (Там же. С. 139–140).

Когда по совету отца, который уже жил в городе, в июле 1912 года Сергей Есенин приехал в Москву, в его литературном багаже была почти готовая поэма «Сказание о Евпатии Коловрате» и первый сборник стихов. Сначала Сергей Есенин сблизился с литераторами из Суриковского литературно-музыкального кружка, а вскоре сообщил, что член этого кружка И.А. Белоусов, друг Дрожжина, которому Есенин читал свои юношеские стихи, «находит, что у меня талант, и талант истинный» (из письма М. Бальзамовой в сентябре 1913 года. ( Есенин. С.Письма. С. 49). С. Есенин уже ощущал свои поэтические силы. Суриковцы приняли его в свою среду. С первых дней пребывания в Москве у сына и отца разгорелся спор о том, можно ли прожить на публикацию своих стихов. Отец устроил сына к своему хозяину в контору. Для Сергея было удивительно, когда работники вскакивали при появлении хозяйки. Такой стиль ему не понравился, он остался сидеть, возникла ссора, он из конторы ушёл, что оскорбило отца. В марте 1913 года Есенин поступил экспедитором в типографию товарищества И.Д. Сытина, потом стал корректром. И писал поэмы «Тоска» и «Пророк». Настроение, душевные переживания и мечты Сергея Есенина этого периода переданы в письмах Глебу Панфилову, самому близкому другу его юности, Маше Бальзамовой, к которой был неравнодушен. Он вовсе не приукрашивает жизнь в школе в Спас-Клепиках, просто вспоминает своих однокашников, которые вместе с ним делили адские муки, обижается, если ему не отвечают на письма, делится самыми глубокими переживаниями, признаётся, что выработал маску, которой прикрывает свои истинные чувства. Тяжёлая, безнадёжная грусть одолевает его. «Не фальшивы ли во мне чувства, можно ли их огонь погасить? – писал Есенин в июле 1912 года Маше Бальзамовой. – И так становится больно-больно, что даже можно рискнуть на существование на земле и так презрительно сказать – самому себе: зачем тебе жить, ненужный, слабый и слепой червяк? Что твоя жизнь?..» «Я стараюсь всячески забыться, надеваю на себя маску веселия, но это еле-еле заметно, – пишет он в следующем письме, получив от Маши «оба письма». – Хотя никто, я думаю, не догадывается о моей тоске… Меня терзают такие мелкие и пустые душонки…» И в будущем Сергей Есенин будет надевать на себя маску, чтобы скрыть истинные чувства. Это полезно – так думал семнадцатилетний Сергей Есенин, попадая в тяжёлое положение, когда искренность не нужна. Чувство одиночества, видимо, резко покидало его. В одном из писем Г. Панфилову в январе 1914 года С. Есенин с горечью сообщал: «…Что-то грустно, Гриша. Тяжело. Один я, один кругом, один, и некому мне открыть свою душу, а люди так мелки и дики. Ты от меня далеко, а в письме всего не выразишь, ох, как хотелось бы мне с тобой повидаться» (Там же. С. 57).

Однако юношеские противоречивые чувства и мысли отошли в прошлое, когда он стал работать в типографии и познакомился с корректором Анной Изрядновой, оставившей в своих воспоминаниях портрет своего жениха и будущего мужа: «Он только что приехал из деревни, но по внешнему виду на деревенского парня он похож не был. На нём был коричневый костюм, высокий накрахмаленный воротник и зелёный галстук. С золотыми кудрями он был кукольно красив, окружающие по первому впечатлению окрестили его вербочным херувимом. Был очень заносчив, самолюбив, его невзлюбили за это. Настроение у него было угнетённое: он поэт, а никто не хочет этого понять, редакции не принимают в печать. Отец журит, что занимается не делом, надо работать, а он стишки пишет… Ко мне он очень привязался, читал стихи. Требователен был ужасно, не велел даже с женщинами разговаривать – они нехорошие. Посещали мы с ним университет Шанявского. Всё свободное время читал, жалованье тратил на книги, журналы, нисколько не думая, как жить.

Первые стихи его напечатаны в журнале для юношества «Мирок» за 1913–1914 годы ( С.А. Есенинв воспоминаниях современников. Т. 1. М., 1986. С. 144): стихотворение «Берёза» под псевдонимом Аристон было напечатано в первом номере, «Пороша» – во втором номере под собственной фамилией, «Село» – в третьем номере. Затем стихи С. Есенина печатались в газете «Новь», в журналах «Парус», «Заря»). Жизнь с Анной Изрядновой не сложилась, Есенину было скучно в Москве, и он уехал в Крым. Вернуться денег не было, отец его выручил. Вскоре родился сын Юрий. На первых порах Есенин был внимателен и заботлив, советовал Анне петь мальчику русские песни, но заботы о семье быстро наскучили. Поэт уехал в Петроград.

9 марта 1915 года С. Есенин написал письмо А.А. Блоку с просьбой принять его по очень важному делу. В тот же день С. Есенин был у А. Блока со своими стихами. Стихи Блоку понравились, и он отметил: «Крестьянин Рязанской губ., 19 лет. Стихи свежие, чистые, голосистые, многословные. Язык. Приходил ко мне 9 марта 1915 года». В тот же день А.А. Блок подарил Есенину свою книгу с дарственной надписью и написал письмо журналисту Михаилу Павловичу Мурашеву (1884–1958):

«Дорогой Михаил Павлович!

Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-самородка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе, и вы лучше, чем кто-либо, поймёте его.

Ваш А. Блок.

Р. S.Я отобрал 6 стихотворений и направил с ними к Сергею Митрофановичу. Посмотрите и сделайте всё, что возможно».

Сергей Митрофанович Городецкий (1884–1967), заявивший о себе как талантливый поэт тремя сборниками стихотворений «Ярь» (СПб., 1907), «Перун» (СПб., 1907) и «Дикая воля» (СПб., 1908), вспоминал эту встречу с Есениным 11 марта 1915 года: «Есенин появился в Петрограде весной 1915 года. Он пришёл ко мне с запиской Блока. И я и Блок увлекались тогда деревней. Я, кроме того, и панславизмом. В незадолго перед этим выпущенном «Первом альманахе русских и инославянских писателей» – «Велесе» – уже были напечатаны стихи Клюева. Блок тогда ещё высоко ценил Клюева. Факт появления Есенина был осуществлением долгожданного чуда, а вместе с Клюевым и Ширяевцем, который тоже около этого времени появился, Есенин дал возможность говорить уже о целой группе крестьянских поэтов.