Текст книги "Озеро Радости"
Автор книги: Виктор Мартинович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Тупик Степан Олегович, – неуверенно вращая шеей, выдавливает он. – Я вот хотел спросить… – его рука мнет шпаргалку, которая не видна на экране.
– Представьтесь, откуда вы, Степан Олегович, – напоминает телеведущий.
– А, да. Федерация, значит, профсоюзов я. Делегат. Начальник участка на восьмом ДРУ-ОДБ в Рогачеве.
– Так, – помогает ему ведущий. – И что вы хотели спросить у нашего специального корреспондента Сергея Бармалеева в прямом эфире О-эн-тэ?
Тупик Степан Олегович бросает быстрый взгляд на бумажку, зажатую в руке, затем отрывается и произносит в камеру, неуверенный, что запомнил текст правильно:
– Скажите, Сергей. А как к Сакаашвили относится сам грузинскиий народ после…
– Саакашвили, – шепчут Степану Олеговичу сбоку.
Он вонзается взглядом в бумажку и вскрикивает:
– Са-а-кавшвили! Точно, бля! Ой, бля! Ой! Ну пиздец! – Тупик Степан Олегович прикрывает рот рукой.
Ведущий шипит и хлопает себя по лбу. Свет в студии гаснет, остается только желтое свечение капитанского мостика. Лицо представителя ДРУ-ОДБ исчезает с экрана. В студию вступает оруэлловская тишина.
– Ирка, привет! – вполголоса обращается к Ясе парень, сидящий рядом с ней у прохода. – Помнишь меня? Я Ромка Кислый с новых медиа! Учились вместе!
– А, привет! – шепотом отвечает Яся. Их хорошо слышно в этой страшной тишине. – Только я не Ирка, а Янина.
– Слушай, а что ты тут делаешь? В ящике? Тебя ж в какие-то дребеня распределили! Весь курс еще тогда присел от удивления!
– Ну вот, – улыбается Яся. – Сбежала, видишь, из дребеней.
– И что, типа, не наказали? – удивляется Кислый. – Там же тринадцать кило заряжали за отказ от распределения. Меня вон воткнули в «Вестник Союзного государства», маринуюсь, еще полтораху чалиться.
– А что со мной сделают? – пожимает плечами Яся. – Я же теперь на О-эн-тэ!
– Папа помог? – уважительно спрашивает Ромка.
– Папа занят. Может, фамилия сыграла роль. А может и нет. Тут зарплаты гулькины, две с половиной сотки.
– Ну так ты ж, типа, пока только микрофон носишь.
Сверху из динамика возле капитанского мостика звучит все тот же тронутый ненавистью женский голос:
– Часть вторая. Дубль два, работаем. Собрались, собрались все. До эфира восемь часов, у нас монтаж еще. Тупик Степан Олегович. Еще раз ошибетесь, попросим из студии, со всеми вытекающими. Вадим нормально, только первый вопрос помедленней, чтоб хвоста с ожиданием не было.
Вспыхивают мачты освещения, звучит отбивка, похожая на исковерканное современностью вступление к Пятой симфонии Бетховена. На сцену взбегает телеведущий. Оно мастерски выдает ту же ступень геополитического экстаза, что мы уже видели – подрагивающая в остервенении улыбка растянута в тот же до миллиметра ровный оскал:
– И я еще раз напоминаю вам, дорогие телезрители, что мы – в прямом эфире на О-эн-тэ! И наш сегодняшний разговор о Грузии, а точней – о США, администрация которых несет моральную ответственность за ту трагедию, которую переживает весь грузинский народ сегодня. И у нас есть возможность задать наши вопросы очевидцу, находящемуся сейчас в Тбилиси аккредитованному при МИД Грузии специальному корреспонденту О-эн-тэ. Сергей?
На этот раз вступление у ведущего получается чуть более коротким, и лицо Сергея две секунды безо всякого выражения смотрит в камеру. Затем корреспондент кивает, прикладывает руку к наушнику в правом ухе. За его спиной слева направо проезжает уже виденное нами желтое такси. Поодаль две фигурки останавливаются и указывают на камеру, а потом приветственно машут руками. День сурка.
– Да, Вадим! – наконец говорит Сергей.
– Расскажите нам, что происходит сейчас в Тбилиси? – Ведущий изображает все ту же живую обеспокоенность. – Каковы настроения, о чем говорят люди?..
Ведущий перестарался с исполнением поручения режиссера, Сергей уже начал говорить на экране:
– Сейчас…
– Да, да! Сергей, – подхватывает ведущий, имитируя диалог. (Второе и третье слово Сергея заглушены с режиссерского пульта.)
– …десять. Час назад прошел небольшой дождик, но в остальном все спокойно. – Корреспондент снова поворачивается левым профилем, так, чтобы не был виден наушник. Синхронист ставит его на паузу.
В этой странной беседе собеседники разделены временем. Ведущий обращается из настоящего, Сергей слышит его в прошлом. Прямой эфир на телевидении, на котором не может быть прямого эфира, – сломанная машина времени. Дубли будут повторяться, пока не поверит режиссер.
– У гостей в студии есть возможность задать вопрос Сергею Бармалееву здесь и сейчас, в прямом эфире. Телезрителей мы просим принять участие в телефонном голосовании, итоги которого будут объявлены в конце нашего прямого эфира. Напомню, если вы считаете, что в сложившейся ситуации виноваты власти Грузии, звоните 6-100-800, если вы считаете, что виновата Россия – звоните 6-100-801, если вы уверены, что виноваты обе стороны, телефон – 6-100-802, для абонентов из Беларуси и СНГ звонок бесплатный.
После этих слов на экране появляются уже виденные залом три полоски, самая длинная – по-прежнему синяя. За вину властей Грузии отдано все те же 2420 голосов, 2464 – через секунду. Работая тут, Яся находится сразу в трех временах: прошлом, из которого моргает корреспондент, записанный вчера, настоящем, где вопросы задает Тупик Степан Олегович, и будущем, в котором не видимые глазу «телезрители» «голосуют» по обсуждаемым темам. «Каждый ваш голос имеет значение», – приговаривает время от времени ведущий.
– Ну а сейчас – вопрос Сергею в прямом эфире задаст Степан Олегович Тупик, – предупредительно представляет он люмпена, понимая, что чем меньше реплик у статистов, тем меньше возможностей допустить ошибку. И удивляет зал цепкой памятью. – Степан Олегович у нас – начальник участка на восьмом ДРУ-ОДБ в Рогачеве, член Федерации профсоюзов. Итак, вам слово!
Яся обнаруживает, что забыла забрать у Тупика микрофон – после записи она получит выговор от режиссера, но на экране все выглядит естественно, так, будто микрофон просто гулял по рядам. Пролетарий делает паузу, подбирается, а потом выдает, проявив некоторую рабочую смекалку, одно слово, как тост:
– Са-а-кашвили! – Затем он быстро оглядывается, осознает, что не ошибся в произношении, и, ликуя, завершает фразу: – Как к ему относятся представители грузинской народности после того, что началося?
По залу проносится несколько приглушенных смешков. Синхронист запускает запись, Сергей на экране оживает, кивает Степану Олеговичу Тупику, совсем как живой, и начинает рассказывать, обличительно интонируя:
– Американского оружия и боеприпасов миссия СНГ пока не обнаружила, хотя налицо поставки винтовок М-16 и авиационных кассетных боеприпасов…
– Ну что такое? – хлопает себя по бедру ведущий. – Четвертый вопрос вторым оказался? У меня путаница? Или у вас? Или у Тупика? Или чушка эта бумажки с вопросами залу перепутала? – он раздраженно кивает на Ясю.
Через пять минут оказывается, что ошибся режиссер монтажа, и к чушке больше ни у кого претензий нет.
Им удается записать вторую часть только с четвертого захода. Всего частей в программе пять, так что передача, идущая сорок минут, мучительно клепается более пяти часов – лучшее доказательство теории относительности Эйнштейна. Когда у Яси спрашивают, где она работает, она отвечает: в машине времени, соединяю прошлое с будущим. Говорить о том, что она работает на О-эн-тэ, ей почему-то стыдно.
* * *
Поисковый запрос в «Google» по выражению «белые копатели» приводит к автокоррекции результата на «черные копатели» в связи с отсутствием релевантных данных. Поисковый запрос «археологические раскопки в Малмыгах» выводит на 24 страницы с перепостами одной и той же статьи – про то, что историко-патриотический клуб «Гордая память» за две тысячи пятьдесят евро купил у немецкого коллекционера Дитера Красса найденную в военном архиве Дрездена аэрофотографию местности вокруг деревни Малмыги, Беларусь. Снимок сделан с воздуха после бомбежки, предшествовавшей наступлению Красной армии на позиции Вермахта в июле 1944 года. В статье особенно отмечается ценность явно различимых на снимке бомбовых и артиллерийских воронок, так как именно они использовались для захоронения погибших в боях. «Воронки станут местом первоочередного поиска редких образцов вооружения и обмундирования, все найденные останки будут идентифицированы и повторно погребены в человеческих условиях отдельного кладбища, с уведомлением родственников останков» – сообщается в статье.
* * *
Маршрутка Минск – Тарасово – Минск – $2 x 26 рабочих дней = $52.
Чашка кофе в «Молоке», чашка генмайча в «Лондоне» $2,5 x 26 раб. дней = $65.
Обед в столовой при студии прямого эфира (суп + горячее) – $4 x 26 раб. дней = $104.
Питание дома: пакет сосисок ($3), пакет пельменей ($2), банка сметаны ($1,5), хлеб ($ 0,5) – 6 раз в месяц = $42.
Мелкие расходы (метро + чипсы + орешки + кока-кола) = $30.
Итого в месяц = $293.
Зарплата в месяц = $250.
Не хватает = $43. Экономим: обеды (только суп), чипсы, орешки.
Не хватает для до самостоят. жизни в Минске = $241 (прибав. к расходам – $250, квартира в городе; отним. от расходов – $52, маршрутка Минск – Тарасово).
* * *
У эфиопки Лауры лицо выполнено из терракоты. У нее нос, как у статуи Нефертити в Берлинском музее, и ее же губы. Она не пользуется пылесосом, умеет быть неслышной и невидимой, но всегда находит способ обозначить свое присутствие, когда это нужно для поддержания границ чужой конфиденциальности. Ее акцент вызывает образы пустыни, ее глаза всегда смотрят в пол. Убранная ею комната долго хранит легкий цветочный аромат. Несмотря на вошедший в легенды дома такт, она знает как быть упрямой: каждый вечер в восемнадцать тридцать она уведомляет Ясю о том, какой набор блюд подается на ужин, и предлагает накрыть ей во флигеле. Каждый вечер Яся отвечает Лауре, что готовит сама и ест отдельно. Следующим вечером история повторяется.
* * *
По утрам Лаура – почтальон, она разносит по комнатам пришедшую почту. К корреспонденции хозяина дома ей прикасаться запрещено, для этого есть специальный ящик, который обслуживает личный секретарь. Корреспонденция тети Тани в основном состоит из открыток, присылаемых подругами из экзотических стран. Корреспонденции у Яси нет. Как, в некотором смысле, нет в этом доме и самой Яси.
– Вам письмо, – сообщает Лаура ранним утром, когда Яся собирается на работу.
Сердце у девушки пускается в пляс. «Как он узнал мой адрес?» – нелогично думает она. Потом успокаивает себя: конечно, это Валька прислала приветик из Малмыг. Лаура протягивает конверт – серый квадратик с цифровым кодом вместо обратного адреса. «Решение по делу 2233-23-1КР» – значится рядом с адресом получателя.
Внутри – сложенный пополам лист А4 с машинописным текстом и бледной печатью.
В Суд Фрунзенского района города Минска 03.11 поступило обращение районного исполнительного комитета города Малмыги, ответчиком по которому является, – Ясина фамилия набрана с ошибкой, адрес прописки и инициалы верны. Судом Фрунзенского района города Минска было начато административное производство по делу, которому присвоен номер 2233-23-1КР. Запросом в ректорат было установлено, что ответчица, закончив обучение на факультете журналистики БГУ 11.07 на бюджетной форме, получила распределение в отдел культуры и идеологии районного исполнительного комитета города Малмыги с назначением должности и оклада, исходя из имеющихся в резерве у отдела идеологии районного исполнительного комитета города Малмыги вакансий. Установлено, что ответчица прибыла по месту распределения в предусмотренные законодательством сроки и приказом председателя районного исполнительного комитета города Малмыги Чечухи В. П. была назначена на ставку главного специалиста районной библиотеки с предоставлением места в общежитии. В этой должности ответчица пребывала до 09.09. За время работы административным взысканиям не подвергалась, была отмечена в числе лучших работников района с помещением на Доску почета и премированием. Однако 09.09 в нарушение порядка, установленного «Положением о государственном распределении», утвержденного Совмином 04.11.2004 согласно Указу Президента от 03.09.2004, ответчица в одностороннем порядке уволилась с назначенной ей должности с мотивировкой «по семейным обстоятельствам», покинула занимаемую ею комнату в общежитии и вернулась в г. Минск. Проверка указала на то, что с 01.10 ответчица устроилась на должность помощника звукорежиссера студии прямого эфира первого национального телевизионного канала О-эн-тэ (программа редакции международных программ «Конуры») на ставку 2,4 млн руб. в месяц, где и работает по сей день.
10.12 Судом Фрунзенского района города Минска было вынесено Решение по иску районного исполнительно комитета города Малмыги. Вопрос рассматривался в соответствии с пунктом 123.3 Процессуального кодекса Республики Беларусь в рабочем порядке без ответчика в связи с исчерпывающим характером собранных по делу документов.
Ответчица была признана виновной в нарушении «Положения о государственном распределении», утвержденного Совмином 04.11.2004 согласно Указу Президента от 03.09.2004. Ее действиями был нанесен ущерб народному хозяйству Республики Беларусь в размере понесенных Министерством образования затрат на обучение ответчицы с выплатой ей именной стипендии за пять лет.
Размер ущерба Суд Фрунзенского района города Минска на основании предоставленных Отделом финансово-материального снабжения Белорусского государственного университета данных определил в 126 000 000 (сто двадцать шесть миллионов) белорусских рублей.
Мотивировочная часть Решения может быть предоставлена Судом запросу ответчицы в установленные по закону сроки.
Решение Суда по Административному делу 2233-23-1КР вступает в силу с момента вынесения (основание – пункт 223–12 Процессуального кодекса). Для истребования полагающегося материального ущерба материалы дела будут направлены в отдел Государственной службы судебных исполнителей Министерства юстиции по месту прописки ответчицы.
Яся достает калькулятор и делит нанесенный государству ущерб на курс доллара, который любой гражданин Республики Беларусь знает лучше, чем фамилию министра юстиции Республики Беларусь. Получается пятнадцать тысяч долларов. Пятнадцать, а не тринадцать – держатели именной стипендии, по всей видимости, тут на почетном счету.
* * *
– А от нас вы чего хотите?
У юристки кадрового отдела О-эн-тэ абсолютно не телевизионная внешность. Ее с легкостью можно представить с черпаком в столовой города Малмыги, рядом с Валькой. Или воспитательницей в детском садике, во главе цепочки переминающихся пушистых утят («Бекешев, подтяни колготы!»). И только взгляд, внимательный и как бы видящий сквозь стены букв, выдает человека, на профессиональной основе работающего с такой непрозрачной субстанцией, как законы, подзаконные акты и постановления.
– Ну, я не знаю. Может, вы поможете как-то. – Яся безнадежно смотрит за окно.
Там город уходит под снег.
– Как мы вам поможем, девушка? – удивляется юристка. – Как? Валерьянки, что ли, вам? Или валидола?
Яся вздыхает. Ей кажется, здесь нужно рассказать, не как ей можно помочь – этого не знает никто, даже интернет. Ей нужно объяснять, почему она в принципе пришла сюда.
– Я ведь у вас работаю. Я подумала, вы меня защитите. Телевидение все-таки…
Юристка хмыкает и начинает рыться в сложенных у нее в прозрачном лоточке с логотипом телевидения документах.
– Что вы у нас работаете – это не факт. Вы у нас в каком статусе были? – спрашивает она строго.
– Не знаю, – задумалась о своем статусе Яся. – Микрофон носила. В студии.
– Я про ваш трудовой статус, – перебивает ее юристка. – Трудовой статус у вас – испытательный срок. В три месяца. Контракт вы подписывали?
Яся неуверенно качает головой.
– Вот именно, не подписывали. Работаете по договору найма. Микрофон носите, как сами сказали. Микрофон носите, а обстоятельства, имеющие критическое значение для решения о вашем трудоустройстве, от нас тщательно скрыли.
– Какие обстоятельства? – удивляется Яся.
– Наличие неисполненных обязательств по государственному распределению. В книжке ж у вас в трудовой это написано не было. И как мы это угадать должны были? Что, телепатически? Что у меня, миелофон должен быть, мозги вам всем, молодым да лихим, просвечивать?
Для нее Яся – трудовая книжка, пенсионный фонд, карточка страхования, личное дело, характеристика с места учебы, наличие медосмотра, печать о флюорографии (раз в два года).
– Я просто по-человечески… – лепечет девушка. – Мне же не к кому больше пойти.
– По-человечески! – передразнивает ее юристка. – По-человечески нужно было головой думать перед тем как от распределения уклоняться! Но я хочу вас предупредить: если решите оспорить решение об увольнении в суде, мы вам выкатим встречный иск о намеренном сокрытии обстоятельств, имеющих критическое значение для решения о трудоустройстве!
– Об увольнении? – удивляется Яся.
Через пятнадцать минут у нее запись прямого эфира. Фраза, которая поставила бы в тупик любого специалиста по вещанию: запись прямого эфира.
– А что вы думаете, мы вас с такой историей в штат возьмем? Увольняем с понедельника! Трудовой договор аннулируем, испытательный срок не прошли. Могли бы и по статье турнуть за такую петрушку.
Яся чувствует себя обманутой: за помощью она пришла в статусе помощницы звукорежиссера с зарплатой в двести пятьдесят долларов, вышла же безработной с неисполненными обязательствами по государственному распределению. Она возвращается в студию и шесть часов скачет между рядами, передавая микрофон поднимающим руку тупикам. Сдав пропуск и закрывая за собой дверь в большом белом здании с колоннами, Яся чувствует ничем не объяснимое облегчение. Ее отношения со временем выровняются.
* * *
С раннего утра в доме сумятица: на коммутатор системы безопасности поступил внешний вызов из-за охранного периметра. Одетый в черную униформу садовник Валентин Григорьевич, про которого никто кроме хозяина не знает, в каком звании и на какой службе он на самом деле состоит (кобура на поясе имеется), обнаруживает на мониторах камер внешнего наблюдения человека в буром тяжелом плаще и в сопровождении милиционера. Пара неуверенно переминается у входа. Человек в гражданском выглядит молодо. Он неуловимо похож на изображение саранчи из школьного учебника. Такие же нитевидные усики, такой же слегка загнутый кверху придаток брюшка, под хитином плаща угадывается зеленый пиджак с искрой и веерообразно сложенные целлофановые крылышки. Его ботинки запачканы смесью глины, грязи и снега. Он всматривается в документы, которые извлек из пластиковой папки и по третьему разу сличает адрес, указанный на высокой ограде. Он испуган. Он мерзнет.
Валентин Михайлович строго разговаривает с милиционером и человеком в плаще и костюме через коммутатор, снова и снова переспрашивая цель визита. По всей видимости, Валентин Григорьевич не может поверить в то, что парочка действительно явилась по нужному им адресу. Затем, раздраженный тем, что ему пришлось отвлечься от партии в пасьянс на компьютере, он снисходит вниз, требует от визитеров предъявить документы и уведомляет о том, что документы вынужден забрать с собой для проверки. Гости обескуражены, но, с учетом размеров особняка, угадывающегося за оградой, а также фамилии, фигурирующей в документах, не возражают.
Валентин Михайлович заносит документы визитеров в дом и стучится в массивную белую дверь, которой венчается лестница. Он находится за дверями около десяти минут. Выйдя из кабинета, он озадаченно протягивает: «Мг-м…» После чего поднимается на третий этаж. На лестницу оттуда он возвращается с тетей Таней. Она заспана и не накрашена. Она безостановочно поправляет волосы, пользуясь крохотным зеркальцем. Она переживает, что вынуждена общаться с кем-то, не завершив мейкапа. Без косметики ее черты выглядят проще. Фарфор превратился в тесто.
Валентин Михайлович, напевая песню группы «Любэ» «Комбат» на оперный манер, ведет тетю в гардероб. Он открывает встречающиеся на их пути двери резкими рывками, так что со стороны можно предположить, что это телохранитель сопровождает разбитую после тяжелой ночи поп-звезду. В гардеробе тетя Таня набрасывает шубку поверх халата и долго, слишком долго выбирает сапожки, в конце концов остановившись на белых, с заячьей опушкой и на высоком каблуке.
Валентин Михайлович с тетей Таней у ворот. Он пропускает замерзшую парочку, вперив в них тяжелый взгляд из-под насупленных бровей. Когда те проходят на контролируемую Валентином Михайловичем территорию, тот возвращает милиционеру и плащу изъятые для проверки документы. Потом распоряжается в профессионально-безличной манере:
– Следуем за мной.
Тетя Таня некоторое время размышляет, присоединяться ли ей к троице, но затем соображает, что фраза касалась и ее. Группка подходит ко входу в небольшую пристройку в левом крыле здания и замирает у скромного белого крыльца, ведущего к деревянной двери. По центру двери – вставка из дымчатого темного стекла, привет из давно закончившейся эпохи, когда входные двери домов не напоминали бронированные локеры банковских хранилищ. Снег у крыльца не убран, к нему от ворот ведет подмокшая тропинка. На дне тропинки, под сантиметровым слоем воды, – лед. Тетя Таня поскальзывается на высоких каблуках и говорит вполголоса: «Снег бы тут убрали, что ли». Но ее слова не адресованы ни к кому конкретно и не обращены в форму распоряжения. Хорошо видно, что она редко бывает в этой части двора. У пристройки садовник распоряжается:
– Вот тут – место жительства, тут и шебуршите. С хозяином согласовано. За пределы флигеля в дом не углубляемся, там прописаны другие физические лица, к делу отношения не имеющие.
Деревянная дверь открывается и на пороге оказывается Яся. У нее мокрые волосы, в руках – полотенце. Валентин Михайлович не обращает на девушку внимания. Он рубленым движением тычет совком ладони в тетю Таню.
– Вот – понятая. Внесете в протокол как соседку, во флигеле не проживает, в родственных отношениях не состоит, все чистяк.
– Что тут происходит? – спрашивает побледневшая Яся.
Садовник не отвечает на ее вопрос и даже не оборачивается в ее сторону. Он продолжает инструктировать милиционера и саранчеватого юношу:
– Если второй понятой потребуется, внесете меня, паспортные данные потом впишу сам. Закончив, выходим через этот вход, дверь в дом не трогаем. Я на камерах увижу, что вышли, – провожу за ворота. Работайте!
Валентин Михайлович энергичной походкой удаляется по снегу к основному входу. Пожалуй, его имиджу критически не хватает белого плаща с кровавым подбоем. Без садовника гости заметно смелеют. Молодой человек в плаще закладывает руки за спину и интересуется:
– Янина Сергеевна?
– Да, – выдавливает Яся.
– Мы к вам в гости по делу двадцать два тридцать три двадцать три один ка эр, – приветливо улыбается он.
Если бы саранча могла улыбаться, улыбка получалась бы именно такой: зеленоватой и физиологически неприятной, как раздавленное насекомое в пятнышке вытекших внутренностей.
– Я – Корзун, судебный исполнитель Фрунзенского межрегионального отдела Государственной службы судебных исполнителей. Разрешите пройти?
Яся отступает назад в комнату, и они поднимаются – сначала бурый плащ, за ним милиционер и наконец замыкающей это шествие горя – цокающая каблучками тетя Таня. Последняя опять достает зеркальце и поправляет волосы. Она жалеет, что не взяла с собой тушь и кисточку – можно было бы завершить мейкап на месте.
Гражданский по-хозяйски снимает набухшую хламиду, превращаясь из человека в буром плаще в человека в зеленом с искрой костюме.
– Вещи в данном помещении находятся в вашей собственности? – уточняет он и потягивается.
Яся кивает. Вошедшие осматривают обстановку: кровать, прикроватная тумба, ночник, письменный столик, венский стул с протертым гобеленовым сидением, еще советская пятирожковая люстра.
– Хм, скромненько, – выдавливает Корзун.
Милиционер крутит головой по сторонам и кивает: действительно, скромненько.
Тете Тане хочется сказать, что за дверью флигеля у них – миланский дуб, каррарский мрамор, неаполитанская мозаика и голландские витражи, но ей кажется, что эта новость будет не вполне к месту. Судебный исполнитель устраивается на Ясином стуле и начинает заполнять опись в протоколе осмотра места прописки.
– По закону, Янина Сергеевна, – приговаривает он, иногда делая паузы, чтобы четче сформулировать мысль. – Я не могу описать… У вас… Ни единственную кровать… Ни письменный стол со стулом… Тем более что вы можете возразить, что письменный стол является у вас орудием производства, вы ведь, кажется, журналист… Я включу в опись прикроватную тумбу… Тумба… э… орехового, кажется, дерева. – Сказав это, он протягивает милиционеру бумажную полоску ордера.
На полоске, рядом с инвентарным номером, значится слово «Описано».
Милиционер ищет, как закрепить полоску на тумбе, и не находит – тумба состоит из ровных отполированных древесных плоскостей и трех ящиков. В конце концов он привязывает полоску к рукоятке одного из ящиков льняным шнурком и сцепляет узел вдавленной в сургуч печатью. Куртка на милиционере на два размера больше, чем надо, его ладони тонут в серо-черных рукавах.
– И – лампа…
Зеленый костюм подходит к волшебному деревцу из брабантского стекла, призрачный свет которого освещал Ясины сумеречные свидания с мамой. Он теребит подушечкой большого пальца крохотную фею, расположившуюся на ветвях, и восхищенно заключает:
– А вот это, кстати, нормальная вещь. Как ее записать? Э… Устройство ночного света из капельного э… стекла… Это ж не хрусталь, да? С встроенными в него… э… латунными, да? Это же латунь? Или медь? Латунными запишу… Фигурками женщин… с крыльями бабочек… Нет, крылья бабочек – это лишнее, будут потом ржать, – он вычеркивает что-то в протоколе.
Он протягивает милиционеру ордер на ночник, тот оборачивает его вокруг выполненного в форме сосновой шишечки навершия и закрепляет шнуром.
– Так, оценочная стоимость будет… – продолжает саранча. – Э… для тумбы… э… Ну, скажем, двести условных… А для лампы этой… Я думаю, на косавелло потянет, это ж антиквариат…
Жаргонное выражение, употребленное судебным исполнителем, внезапно выводит Ясю из ступора: она начинает понимать, что происходит поедание саранчой бесценных предметов ее детства. И она произносит отчетливо и спокойно:
– Так. Руки на хер. От фей убрали. Оба.
– Ядвига! – вскрикивает тетя Таня. – Ты что!
Милиционер удивленно поворачивается к ней. А девушка справляется с собой и произносит, подавляя частыми выдохами напор поднимающейся из легких ярости:
– Вещь. Эту. Не трогайте. Не трогайте эту вещь!
– Ядвига! – снова вскрикивает тетя Таня. – Не морозь!
Яся подходит к ночнику, с некоторым усилием разрывает льняной шнурок, складывает ордер в два, четыре, восемь раз и рвет, рвет на мелкие кусочки – медленно и тщательно.
– Не проблема, – усмехается саранча своей парализующей волю улыбкой, и у Яси мелькает быстрая мысль о том, как странно, что человек может успеть стать таким говном в такие юные годы – обычно для этого требуется некоторая работа возраста. А зеленый с искрой продолжает: – Ордера вы можете рвать сколько угодно, главное опись в протоколе, гражданка.
– Вы не можете! Забрать! Это! У меня! – выдыхает Яся.
Ей хочется добавить, что ни один суд, ни один судебный исполнитель, ни один милиционер не может отнимать у человека детство и просто даже залезать туда, где живет мама.
– В чем дело? Вещь вам не принадлежит? – приподнимает бровь саранча. – Я же уточнил с самого начала, все ли в помещении находится в вашей собственности. С этого начали. Это не ее лампа, да? – он обращается к тете Тане. – Не вашей дочки?
Слово «дочка» запускает в мозгу тети Тани сложную и неочевидную реакцию. Кроме того, у нее, видно, своя история отношений с этими феями и цветными стеклышками. Потому что она сжимает губы в узкую полоску, раздувает ноздри и выдает с нарастающим нажимом:
– Это – вещь исключительно этой девушки. К нашему быту в доме она не имеет никакого отношения. Это ее личный… осветительный предмет… доставшийся ей от мамочки…
– Ага, – удивленно говорит судебный исполнитель.
Ему странно, что, имея возможность сохранить в интерьере очевидно дорогую вещь, гражданка, приглашенная в качестве понятой, почему-то от этой вещи избавляется.
– Не трогайте, не трогайте, не трогайте, – как заклинание повторяет Яся.
– Мы и не будем ее трогать, – поднимает руки вверх судебный исполнитель. – Вы что думаете, мы ее сейчас заберем? Я и сержант, да? Нам она не нужна. Наша задача – включить ее в опись. Это значит, что ваше право собственности на предмет приостанавливается, вы не сможете ни продать, ни поменять, ни подарить эту вещь. На нее наложен арест. Только и всего!
Саранча несколькими движениями лапки завершает протокол, получает рассеянный автограф тети Тани и, шелестя целлофановыми крылышками, улетает из флигеля. Яся живет рядом с арестованными феями, вьющимися над арестованной тумбочкой. Она стирает с арестантов пыль.
Через две недели, вернувшись с прогулки по городу, она обнаруживает на их месте прямоугольное пятно в полу. Ковровое покрытие тут не выцвело, навсегда закрепляя память о вещах, отправленных в ссылку за хозяина. Глупо, конечно, было верить саранче.
Оставленный на ее кровати ордер сообщает, что, поскольку ответчица по делу номер 2233-23-1КР не компенсировала установленный судом Фрунзенского района ущерб, ее вещи обращаются в доход государства, а по месту прописки будет направлен исполнительный лист о взыскании одной третьей части ее доходов для компенсации назначенного судом наказания, которое будет производиться до момента полного погашения долга в сто двадцать шесть миллионов рублей с учетом индексации.
* * *
– Нет, ну ты, конечно, можешь подать апелляцию. – Юный Габсбург указательным пальцем размазывает пивную пену по усам.
Они сидят в «Пене дней» – эльзасском пивном ресторане возле Ратуши. По залу мечутся одетые в рейнском стиле официантки. Местные воспринимают их как немок и убеждены, что Эльзас – это столица Баварии. Слово «Виан», обильно присутствующее на стенах в виде французских цитат, любители пива относят к малоизвестным в Минске разновидностям вина.
За годы, прошедшие с момента их предыдущей встречи, Костик успел стать похожим на Портоса. Только вместо плаща и шпаги – костюм выпускника юрфака, в котором уже начинает поблескивать искра.
– Ты можешь обратиться в суд вышестоящей инстанции, в данном случае – в Минский городской. Только что это изменит? В деле появились новые обстоятельства? Нет. Ты полагаешь определенный судом ущерб завышенным? Нет, он не завышен. Ты, может, считаешь, что с тобой поступили несправедливо? Так опять же – нет. Все строго по закону. Я вообще не понимаю, чем ты думала, когда уезжала с места распределения? Надеялась, что у государства руки не дойдут? Что возиться не будут? Что забудут о тебе?
