Текст книги "Слоник из яшмы. По замкнутому кругу"

Автор книги: Виктор Михайлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Мне кажется, что пейзаж писан без души, – сказал он, – все тут есть: и цветы, и березки, а вот не волнует. Не люблю я эту манеру письма, так и кажется, что пейзаж вылизан и причесан у парикмахера.

Вейзель улыбнулась и, завертывая картину в бумагу, заметила:

– Вы злой критик. Представляю себе, что вы подумали о моих стихах!

Никитин не ответил. Перебегая со стрелки на стрелку, поезд подходил к станции. В окне мелькнул выложенный камнем на откосе лозунг: «МИРУ – МИР!», затем потянулись станционные бараки и новое здание вокзала с колоннами по фасаду.

Никитин помог Луизе Вейзель донести чемодан, простился и вошел в кабинет начальника таможни.

Тем временем в специальном зале шел таможенный досмотр. Пассажиры входили в одну дверь и, предъявив багаж, обойдя вокруг большого стола-загородки, выходили в другую.

«Луиза Вейзель, – прочел таможенный инспектор на опросном листке. – Швейцарская подданная. Место жительства: Швейцария, г. Невшатель. Бульвар Шатель-Сен-Дени, № 17. Шеруа. Вилла. Род занятий – журналистка». Привычно быстро инспектор осмотрел содержимое чемодана, затем развернул картину, заглянул в справочник – работы художника И. Фотiева в числе антикварных ценностей, не подлежащих вывозу за границу, не значилось. Он взял перо, чтобы подписать таможенный лист, как вдруг обратил внимание на структуру полотна, на котором была написана картина.

«Полотно льняное, – подумал инспектор, – современной машинной выделки, а на картине дата 1896 год. Странно…» Он согнул угол полотна, оторвав его с подрамника, – краска не трескалась, но в то же время слой краски для такой манеры письма был слишком плотен.

У таможенного инспектора возникло подозрение, что этот пейзаж написан поверх миниатюры, представляющей собой государственную ценность. Такие случаи в таможенной практике уже бывали.

Еще раз взглянув на подпись, инспектор прочел:

«И. Фотiев. 1896 г.».

«Странно, – подумал он, – картина писана в конце прошлого столетия, а полотно современной машинной выработки!»

Инспектор пошел к начальнику таможни и поделился своими подозрениями.

– Вы, Федор Степанович, как в воду смотрели, – сказал тот, улыбаясь Никитину. – Картину задержите на дополнительное исследование. Владелицу предупредите, что картина будет выслана воздушной почтой, а в случае конфискации ей вернут стоимость.

ДВЕ БЕРЕЗКИ

Утром, не заезжая домой, Никитин прямо с аэродрома поехал с докладом к полковнику Каширину.

– Вот рапорт таможенного инспектора. – Он протянул полковнику листок бумаги, исписанный четким, каллиграфическим почерком.

Ознакомившись с рапортом и внимательно рассмотрев картину, полковник сказал:

– Вейзель выехала в Швейцарию и с нетерпением ждет свою картину. Времени у нас в обрез. Действуйте.

– Разрешите идти? – спросил Никитин.

– Идите. Сегодня к двадцати двум часам я жду вас, товарищ майор, с докладом.

Никитин у себя в кабинете еще раз внимательно осмотрел картину и поехал в художественно-реставрационные мастерские Министерства культуры.

Исследование картины было поручено опытному художнику-реставратору Георгию Алексеевичу Барминцеву.

Худой, аскетического вида старик принял Никитина в высоком сводчатом зале с тонкими фресками Михаила Нестерова. Рабочее место Барминцева было отгорожено книжными шкафами и закрепленными в мольбертах полотнами. Здесь в свете большой подвесной лампы он долго изучал картину, затем сказал (голос у него был глухой и мягкий):

– Конечно, холст, на котором писан этот пейзаж, более позднего происхождения… – Он задумался, затем, откинув привычным жестом густую седую шевелюру, добавил: – Краска мне кажется свежей, словно пейзаж написан недавно, не более полугода назад…

– Все, что вы говорите, Георгий Алексеевич, нас очень интересует, но хотелось бы получить от вас ответ не в плане умозрительных предположений, а конкретный, научно обоснованный. И главное – есть ли под верхним слоем живописи другое изображение? И если есть, то что скрывается под этим пейзажем?

Барминцев не мог сразу ответить на все интересующие майора вопросы. Предстояло кропотливое исследование картины через бинокулярный микроскоп, создание рентгенограммы и фотосъемка пейзажа под воздействием ультрафиолетовых лучей. На эту работу Барминцев потребовал шесть часов. Никитину не оставалось ничего другого, как согласиться.

День был солнечный.

На углу улицы девушка в пестрой косынке продавала махровую гвоздику. Никитин машинально купил букетик, Ксюшины любимые цветы, и подошел к парапету набережной. Бережно положил букет на шершавый теплый камень и задумался, смотря, как свежий ветер гонит волны по воде. На противоположном берегу, по направлению к Каменному мосту, шли строем пионеры. Задиристо, по-петушиному пел горн, четко звенела дробь барабана. И Никитину вспомнились строки:

 
…Под тревожную
Дробь барабана
Нашу верность с тобою
Скрепили маки
У камней
Орадура-Сюр-Глана!
 

Он решительно повернулся и, забыв о гвоздиках, пошел к ожидавшей его машине.

В «Интуристе» Никитин узнал, что в связи с подготовкой к диссертации на кандидатскую степень Сухаревская была в отпуске. Записав ее адрес и даже тему диссертации, он поехал на Метростроевскую, где жила переводчица. Но разыскать Аллу ему удалось лишь в третьем научном зале Библиотеки имени В. И. Ленина. Они вышли из зала, и Никитин тихо спросил:

– Ватикан входит в тему вашей диссертации?

– Я пишу диссертацию о творчестве Франсуа Рабле, а многие произведения французского гуманиста проникнуты духом иронии и сарказма к догматам церкви, – ответила она.

– Некоторые вопросы, связанные с религией, мне не очень понятны.

– Например?

– Скажите, Алла, вот вы работали с Луизой Вейзель. У меня как-то не укладывается в голове – Вейзель католичка и в то же время корреспондентка газеты «Вуа увриер», органа Швейцарской партии труда.

– Я много беседовала с Луизой Вейзель и пришла к выводу, что сейчас отцы церкви стараются иметь своих людей в рабочих организациях и прогрессивной печати. Кроме того, Вейзель получила образование в католической школе, в монастыре. Не говоря о сильном влиянии, которое имеет на нее прелат Штаудэ.

Прошло только два часа с тех пор, как он расстался с Барминцевым, но, проникаясь все большим и большим нетерпением, Никитин извинился перед Аллой и по автомату из вестибюля позвонил в мастерские. Ему долго пришлось ждать, пока Барминцев подошел к телефону.

На его тревожный вопрос художник ответил вопросом:

– Откуда вы говорите?

– Из Библиотеки Ленина.

– Приезжайте возможно скорее! – Барминцев повесил трубку.

Через несколько минут Доронин затормозил машину на Ордынке.

Никитин разыскал Барминцева в лаборатории.

– После изучения миниатюры через бинокулярный микроскоп я мог бы с уверенностью сказать, – начал реставратор, – что под верхним слоем живописи второго изображения нет, что пейзаж написан по чистому холсту с обычной подготовкой. Однако рентгенография дала неожиданные результаты, которые можно расценить по-разному. – Он вынул из кюветы пленку размером восемнадцать на двадцать четыре и поднес ее к свету. – Вот рентгенограмма этого пейзажа, смотрите.

Сколько ни всматривался Никитин в негатив, он ничего не мог рассмотреть. Перед ним была совершенно чистая, проявленная пленка.

– Странно, но я ничего не вижу.

– В этом нет ничего удивительного, – согласился Барминцев. – На пленке действительно нет никакого изображения. Вы представляете себе, как происходит рентгенография? Вот станок, – сказал он, указывая на деревянную конструкцию. – На верхней раме станка укрепляется картина. Поверх полотна кладут негативную пленку, лампа расположена снизу. Пучок рентгенолучей, проникая через картину, отбрасывает изображение на светочувствительный слой фотопленки. Вам этот процесс понятен?

– Вполне. Этот процесс похож на обычную контактную фотопечать, только роль негатива здесь выполняет картина, а фотобумаги – рентгенопленка.

– Совершенно верно. Теперь представьте себе, что неоднократное рентгенографирование этой картины дает одни и те же результаты – на пленке нет изображения.

– Быть может, недостаточная экспозиция? – высказал предположение Никитин.

– Экспозиция последнего рентгенографирования сделана с пятикратной передержкой, и, как видите, результатов никаких.

– Какой же вывод? – спросил Никитин.

– Вывод может быть только один – в живописном слое картины или под этим слоем находится покрытие, поглощающее рентгеновские лучи. Сделав такое предположение, мы произвели небольшой соскоб с подмалевки полотна и осуществили химическое исследование. Анализ показал, что здесь присутствуют в значительных количествах сульфат бария и коллоидное белковое вещество. Все это никакого отношения к живописи не имеет и никогда для подмалевки не применяется.

– Что же находится под слоем живописи? – спросил Никитин.

– Пока на этот вопрос я ответить не могу, – сказал Барминцев. – Можно высказать только предположение: холст покрыт слоем бария на желатиновой основе. Барий, как вам известно, хорошо поглощает рентгеновские лучи и в силу этого широко применяется в медицине. В фотографии сернокислый барий – основной компонент подэмульсионного слоя…

– Как же можно определить, что находится под слоем живописи? – перебил Никитин.

– Только путем снятия слоя живописи, – ответил Барминцев.

– Сколько нужно времени опытному художнику, чтобы скопировать этот пейзаж? – спросил Никитин.

– Шесть-восемь часов.

– Как скоро может высохнуть масляная краска?

– Если пользоваться ускорителями типа кобальтового сикатива и применить при сушке инфракрасные лучи, то за сутки можно надежно высушить верхний слой краски.

– Тогда я прошу вас, Георгий Алексеевич, возможно скорее сделайте цветную фотографию пейзажа, затем снимите верхний слой краски и пригласите художника, который мог бы выполнить этот пейзаж по фотографии в самый минимальный срок.

– Копию, если вы не возражаете, я буду делать сам.

– Очень хорошо. Когда я могу заехать за картиной, очищенной от верхнего слоя живописи?

– Краска свежая. Я думаю, что особых затруднений не встретится. Приезжайте через шесть – восемь часов.

– Не прощаюсь! – бросил уже на ходу Никитин и выбежал на улицу.

В комиссионном магазине на Арбате товаровед быстро дал требуемую справку:

«Пейзаж, писанный масляной краской, художника И. Фотiева, без рамы, размером 30X40 см, оценен в триста рублей, продан. Картину поставил на комиссию Столяров Семен Иванович, паспорт IV-СУ № 501477, адрес: Борисоглебский пер., дом 5, квартира 3. Деньги гражданином Столяровым не получены».

Через несколько минут машина остановилась у двухэтажного деревянного дома с облупившейся штукатуркой. Домоуправление помещалось во дворе в кирпичном флигеле.

Просмотрев домовую книгу, Никитин выписал для себя анкетные данные Столярова.

«Семен Иванович Столяров, рождения 1916 года, был в армии, воевал, вернулся после демобилизации в 1945 году и прописан по месту постоянного жительства. Работает на заводе «Заря» в должности техника-технолога».

Никитин поинтересовался внешностью Столярова и получил исчерпывающую характеристику.

– Высокий. Он о себе говорит «правофланговый». Сам черный, вроде кавказец, голосом басовитый.

Уже садясь в машину, Никитин в недоумении крякнул и даже произнес вслух:

– «Голосом басовитый»…

Доронин удивился и переспросил:

– Не пойму, Федор Степанович, чего вы сказали?

– Я сам не понимаю… Ну что ж, поехали в управление, – сказал Никитин.

«Конечно, рассчитывать на то, что Столяров окажется владельцем пейзажа, было, по меньшей мере, наивно, – думал он, – но пренебрегать нельзя ничем, придется повидаться и со Столяровым».

Поздно вечером Никитин застал Барминцева в мастерских. Цветные снимки пейзажа были сделаны в натуральную величину, а верхний слой живописи снят. Никитин увидел холст, казалось разграфленный на мелкие клеточки – двадцать по вертикали и тридцать две по горизонтали. Внутри каждой клеточки были иероглифы размером шесть на восемь миллиметров каждый. Никитин пытался через лупу рассмотреть содержимое клеточек, но четырехкратное увеличение оказалось недостаточным.

Наблюдая за майором, Барминцев улыбнулся.

– Вот так же и я, Федор Степанович, ломал голову над тем, что это такое, пока не догадался воспользоваться бинокулярным микроскопом. – Он поместил «картину» в зажим прибора, включил свет и, проверив резкость изображения, подвинулся, уступив место подле окуляров майору.

Передвигая клеточки под микроскопом, Никитин увидел изображение каких-то мелких технических деталей, предназначение которых ему было совершенно непонятно.

– Вот почему рентгеновские лучи поглощались этой картиной, – пояснил Барминцев. – Холст покрыт барием на желатиновой основе, затем светочувствительной эмульсией, в состав которой входит бромистое серебро. На эту эмульсию сделаны контактные отпечатки шестисот двадцати микрокадров, позитив проявлен, высушен и покрыт слоем изоляционного лака, поверх которого и написан этот пейзаж.

Никитин поблагодарил Барминцева за оперативность, завернул холст в бумагу и поехал в управление.

«Противник хочет получить эту картину. Он ее получит. А пока они разберутся, что это «деза», пройдет время, что и нужно…» – думал Никитин.

Выслушав доклад майора, полковник Каширин связался по телефону с Министерством обороны, ему нужна была консультация, а Никитин отправился вновь разыскивать Аллу Сухаревскую. На сей раз он нашел ее дома, на Метростроевской. Сухаревская охотно согласилась на встречу со Столяровым, и вскоре они уже были на Борисоглебском. Оставив переводчицу в машине, Никитин поднялся на второй этаж. Дверь ему открыл сам хозяин, Никитин легко узнал Столярова по описанию управдома.

Не скрывая своего недоумения, Столяров пригласил его в комнату. Никитин осмотрелся, еще в надежде увидеть на стенах несколько пейзажей, писанных в той же манере, но… со стен, оклеенных «капустными» обоями, на него смотрели десятки фотографий киноактеров и несколько круглых застекленных олеографий. Сев на предложенный ему стул, Никитин представился и задал несколько вопросов. Как и следовало ожидать, Столяров никаких картин никогда не продавал, а на просьбу Никитина показать паспорт охотно достал новенький паспорт в кожаной обложке. Данные сходились, но… серия и номер оказались другими. Паспорт был выдан пятым отделением милиции семнадцатого февраля этого года.

– Вы обменяли паспорт в связи с окончанием срока или по какой-либо другой причине? – спросил Никитин.

– Видите ли, у меня на Измайловской лыжной станции в январе этого года из кармана пиджака был украден паспорт, я заплатил штраф и вот… получил новый паспорт, – сказал Столяров, смущенно рассматривая свои не очень опрятные ногти.

– Вы помните серию и номер украденного у вас паспорта?

– Помню. IV-СУ № 501477…

Конечно, еще многое по поводу исчезновения паспорта Столярова следовало проверить, но ясно было одно – его паспортом воспользовался другой. Никитин поднялся и попросил хозяина проводить его до машины. Столяров, с облегчением вздохнув, согласился. Они вышли на улицу и здесь, около машины, задав несколько ничего не значащих вопросов, Никитин задержал Столярова, чтобы дать возможность девушке получше его рассмотреть.

Когда они уже выехали на Ржевский переулок, Сухаревская, почувствовав молчаливый вопрос Никитина, сказала:

– Типичное не то.

Когда Никитин отвез девушку домой и вернулся в управление, полковник его уже ждал.

– На микрокадрах заснят главный конвейер завода автоматических авиационных прицелов. Почти каждый кадр представляет собой отдельный этап сборки готовых узлов прицела, – сказал Каширин, идя ему навстречу.

– Это нечто новое, Сергей Васильевич, – заметил Никитин.

– Еще во время осады пруссаками Парижа, в семьдесят первом году, столица поддерживала связь с департаментами при помощи микрофильмов на коллоидной пленке. Один голубь доставлял по назначению двадцать пленок, заключенных в футляр от зубочистки. Как видите, нового в этом мало, – в спокойно-ироническом тоне заметил Каширин.

Отлично зная полковника, Никитин видел, что это спокойствие дается ему с трудом.

– Я докладывал генералу, – после паузы сказал Каширин, – дело поручено вам, товарищ майор. Условное название «Две березки». Вопросом репродукции займется капитан Гаев, введите его в курс дела и немедленно выезжайте в Славоград, район местонахождения завода.

ПОСЛЕДНЯЯ СТОПКА

Поезд в Славоград уходил ночью.

Пока проводник стелил ему постель, Никитин, высунувшись в окно навстречу бьющему в лицо колючему ветру, жадно вдыхал воздух. Только теперь он почувствовал, как устал, намаялся за день, даже пообедать не удалось.

Никитин открыл чемодан и вынул пакетик с бутербродами и термос, предусмотрительно положенные Ксенией. Поужинав, он лег и тотчас крепко уснул без сновидений.

Проснулся Никитин от резкого толчка и посмотрел на часы. Спал он меньше часа. Краткий отдых оказался достаточным для того, чтобы им опять овладело знакомое нетерпение. События минувшего дня вновь подчинили его своему стремительному развитию, понуждали к действию и уже до утра не дали уснуть.

Память работала с особенным напряжением. События и факты, поднятые его сознанием из глубины лет, возникали и проносились мимо, точно огни за окном.

«Точно звезды… – думал он. – «Звезды» по-английски «стар». Стар! «Джексонвилл стар»[4]4
  «Джексонвилл стар» – «Звезда Джексснвилла», название газеты.


[Закрыть]. Процесс гитлеровского агента, высадившегося с подводной лодки на побережье Флориды около Понте-Верде в тысяча девятьсот сорок третьем году…»

Никитин достал из портфеля три фоторепродукции отчета по процессу Хельмута Мерлинга, опубликованные в «Джексонвилле стар». Чтение захватило его, восстановило в памяти события тех лет.

В конце сорок третьего года из армейской контрразведки Никитина отозвали в Москву для переподготовки. Изучая опыт борьбы союзников с разветвленной сетью гитлеровского шпионажа в Америке, они знакомились с «делом группы Хельмута Мерлинга».

Июньской ночью сорок второго года полисмен береговой охраны на участке подле Понте-Верде заметил следы на прибрежном песке, идущие прямо из океана. Идя по следу, полисмен вошел в заросли кустарника. Утром его нашли мертвым. Следы вели на юго-запад. Когда в городе Джексонвилле федеральные агенты наводили справки в отеле «Семинол», портье сказал: «Ночью человек, назвавший себя Дж. О'Салливаном, снял номер и рано утром выехал». Дж. О'Салливан не вызвал у портье никаких подозрений, он отлично говорил по-английски с ирландским акцентом. В этот же день агентам Федерального следственного бюро удалось установить, что некий Хуан Мариа Альтемирано, говорящий на английском языке с испанским акцентом, в пять часов дня снял номер в отеле «Клинтон» подле Пенсильванского вокзала Нью-Йорка. Внешние приметы Дж. О'Салливана и Хуана Мариа Альтемирана сходились. По описанию портье, это был человек «неопределенного возраста, с невыразительным лицом». Ему показалось, что Альтемирано был пьян, но держался он как совершенно трезвый человек. За подозрительным мексиканцем ФБР установило наблюдение.

В тот же день Альтемирано-Салливан встретился в ресторане «Синяя лента» на 44-й западной улице с рядом подозрительных лиц, натурализованных немцев, членов «Германо-Американского союза». На следующий день, именуя себя американским гражданином Чарльзом Кофлином, он купил подержанный автомобиль и выехал в Южные штаты, где встречался со своими людьми. Агент ФБР, отпускавший ему бензин из колонки, сказал, что английский язык Кофлина не вызывал подозрений. В штате Южная Каролина было достоверно установлено, что Кофлин убил своего связного, который отказался на него работать и угрожал разоблачением. Связной был убит тождественным способом, точно так же, как полисмен подле Понте-Верде.

Когда Ч. Кофлин, он же Хуан Марио Альтемирано, он же Дж. О'Салливан, под кличкой «Грау» (что значит «Серый»), предстал перед Федеральным судом, выяснилось, что он гамбургский немец.

Под давлением неопровержимых улик Хельмут Мерлинг сознался и был приговорен к тридцати годам каторжных работ.

Здесь же, в «Джексонвилл стар», публиковавшей под сенсационными заголовками процесс, был напечатан портрет Хельмута Мерлинга.

«Мог ли Дж. О'Салливан – Хуан Мариа Альтемирано – Чарльз Кофлин – Хельмут Мерлинг, приговоренный Федеральным судом в сорок третьем году к тридцати годам каторги, в шестидесятых годах оказаться в Свердловске, а затем в Москве? – подумал Никитин. – А почему же нет! Мог же быть освобожден американцами автор плана «Барбаросса» генерал-полковник Гальдер! Чем хуже Гальдера матерый шпион Мерлинг и тысячи других военных преступников, оказавшихся по воле американцев на свободе для подготовки новой войны?»

Размышления Никитина были прерваны протяжной хриплой сиреной – поезд подходил к Славограду.

Утро было холодное, мглистое. Крыши вагонов мокры от росы. Пассажиры выходили на перрон не торопясь, как всегда на конечной станции.

Железнодорожное полотно здесь рассекало город на две неравные части. По правую сторону тянулся низкий, приземистый прямоугольник вокзала, ниже – город, по левую – за невысоким забором – многоэтажные дома-новостройки, площадь, здание театра с традиционной колоннадой по фасаду.

Никитин вышел из вагона одним из последних, спустился по лестнице бокового выхода с перрона на Привокзальную улицу и осмотрелся. Предварительно изучив план города, он шел уверенно и вскоре оказался подле гостиницы коммунхоза, разместившейся в бельэтаже большого мрачного дома.

В коридоре за столом, среди зарослей пыльного фикуса, с трудом преодолевая зевоту, сидела дежурная. Под звук монотонного голоса, долетавшего из-за перегородки (там вслух считали перед стиркой белье), дежурная выписала Никитину квитанцию, проводила до предназначавшейся ему комнаты, открыла дверь и, бросив на ходу: «Отдыхайте!» – ушла.

В комнате пахло хлорной известью, оказавшейся в плевательнице, устоявшимся запахом табака. Открыв форточку, Никитин лег поверх байкового одеяла и уснул. Проспав два часа, он умылся холодной водой и ровно к девяти был в районном отделении.

Несмотря на ранний час, в приемной полковника Уманцева он увидал посетительницу, молодую женщину в черном костюме и легком черном шарфе.

Полковника еще не было. Пользуясь тем, что женщина в черном, не обращая на него внимания, смотрела пристальным, невидящим взглядом в окно, Никитин с интересом рассматривал ее лицо: темные, слегка вьющиеся волосы, высокий лоб с глубокой складкой на переносье, карие, несколько удлиненные глаза, припухлые, красноватые веки, прямой нос с тонкими, подвижными ноздрями, крупный рот со скорбными складками в углах и мягкая линия подбородка. Она сидела, опираясь о маленький стол у окна, и пальцы ее не по-женски сильных рук были плотно переплетены между собой.

Видимо торопясь, полковник Уманцев прошел через приемную к двери своего кабинета и, только сейчас заметив женщину в черном, направился к ней.

– Вера Павловна, опять вы здесь! – сказал он укоризненно и в то же время мягко, так, как говорят с тяжело больным человеком.

– Да, опять, – ответила женщина. – Не верю. Не могу верить, Кирилл Петрович.

Полковник провел ладонью по седеющим, стриженным бобриком волосам, и его добродушное лицо начинающего полнеть пятидесятилетнего мужчины приняло озабоченное выражение.

– Я проверил заключение эксперта. Вы знаете, это старый, опытный врач, профессор, имеет ученые труды, ну и… «очень добросовестная и точная, говорит, экспертиза». Ручается головой. Я понимаю, Вера Павловна, женское сердце – вещун, но поймите вы, милый человек, следователь тоже опровергает ваше заявление.

– Не мог он… Не верю. Не могу поверить, – так же сказала она.

– Трудно. Понимаю, тяжело. И мне бы на вашем месте трудно было бы согласиться, да что делать, милый человек… – Заметив Никитина, он пошел к нему навстречу, проверил документ и сказал, распахнув перед ним дверь: – Прошу вас, пройдите в кабинет. Я сейчас, одну минутку.

Невольно прислушиваясь, Никитин слышал негромкий, с хрипотцой увещевающий голос полковника и страшный своим спокойствием, ровный, без интонаций голос женщины. Затем, очевидно, они оба вышли из приемной. Спустя некоторое время полковник вошел в кабинет и сказал:

– Мне звонил полковник Каширин. Задача ясна. Вас надо связать с директором завода?

– Да, пожалуйста.

Уманцев снял трубку и назвал номер. Линия оказалась занятой.

– Ты, милый человек, когда номер освободится, позвони, – распорядился полковник и, видимо еще под впечатлением беседы в приемной, сказал: – Вот вы, товарищ майор, человек опытный, судите сами: муж ее, Холодов, он был мастером по ремонту радиоаппаратуры, три дня назад заперся у себя в мастерской, написал прощальную записку и… повесился. Почерк его жена сама опознала, отпечатки пальцев на шкафу его, это точно: он, когда на верстак поднялся, чтобы до крюка достать, оперся рукой о шкаф. Никаких следов насилия нет. Эксперт утверждает, что смерть наступила вследствие механической асфиксии[5]5
  Асфиксия (греч.) – кислородное голодание вследствие прекращения дыхания.


[Закрыть]. А жена твердит: «Не мог Тимофей повеситься! Не верю! Не могу поверить!»

«Холодов! Я уже слышал эту фамилию. Но где?»

Раздался резкий звонок телефона. Уманцев снял трубку.

– Да, да, жду. – И после небольшой паузы: – Коммутатор? Прошу Боровского! Да, срочно. Станислав Николаевич! Говорит полковник Уманцев. Утро доброе! Прибыл товарищ от полковника Каширина, передаю трубку.

Когда Никитин взял трубку, он услышал:

– Мне полковник звонил, я в курсе дела. Думаю, нам нужно встретиться на нейтральной почве. Сегодня в двадцать два часа я буду у полковника Уманцева.

– Благодарю вас, – ответил Никитин и, услышав лаконичное «До вечера!», положил трубку. – Боровский будет у вас, товарищ полковник, в двадцать два часа.

– Вот и отлично! Остановились, товарищ майор, в гостинице? Мы вас переведем в Дом приезжих треста «Славоградуголь», там, милый человек, вам будет удобнее.

– Спасибо, Кирилл Петрович, но хотелось бы, чтобы на меня поменьше обращали внимания.

– Понимаю. Все будет сделано. Мы на президиуме горсовета два раз слушали об улучшении работы гостиницы, а воз и ныне там! Социалистический город, а приезжему человеку…

– Простите, Кирилл Петрович, – перебил его Никитин, – у меня до двадцати двух часов много времени, если не возражаете, я бы ознакомился с делом Холодова.

– Дело в прокуратуре, сейчас затребую. Вы знали Холодова?

– О Холодове мне рассказывал товарищ, приезжавший из Славограда в Москву: самый сложный радиоприемник любой иностранной марки разберет и починит, чудо-мастер. Скажите, у Холодова не было какого-либо физического недостатка?

– У него был протез правой ноги. А почему вас это интересует?

– В одной шифровке упоминался некто «Хромой». Надо проверить.

Изучение дела Холодова заняло у Никитина два часа. Будучи не в силах преодолеть какое-то внутреннее сомнение, он отправился на квартиру Холодовых, чтобы повидаться и поговорить с Верой Павловной.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Никитин вошел в прихожую, затем в комнату. На столе лежал тщательно выутюженный костюм, сорочка и галстук покойного. Большой плюшевый мишка, тараща пуговицы черных глаз, смотрел на майора из детской кроватки. Зеркало было завешено простыней. Вдова сидела у окна. Она вопросительно посмотрела на вошедшего Никитина и вновь отвернулась к окну.

Никитин взял стул, сел напротив Холодовой и спросил:

– Вы не верите в самоубийство мужа. Причиной этому голос сердца, интуиция или факты, неизвестные следствию?

– Кто вы? – безучастно спросила женщина. Посмотрев удостоверение Никитина, она оживилась и сказала: – Я никогда не была слепа в своем чувстве. За восемь лет совместной жизни я хорошо узнала этого человека. У Тимофея было что-то недосказанное, много раз он порывался об этом сказать мне, и всегда его что-то удерживало. Но верьте, я знала его любовь к жизни. Он не мог покончить самоубийством. Конечно, вы говорите, что это область сердца, но… есть и факт – четвертинка водки. Однажды Тима сказал: «Два раза в жизни стопка водки чуть не погубила меня, третью ничто не заставит меня выпить!» Мы прожили восемь лет, и он не выпил глотка хмельного, а перед смертью он пил водку…

– Этот факт не опровергает версию самоубийства, скорей, наоборот, подтверждает. Он же говорил, что дважды водка чуть не погубила его, в третий раз… – Не закончив, Никитин спросил: – Скажите, Вера Павловна, вы не могли бы рассказать мне все, что вам известно о муже? Ваше знакомство, первая встреча, дни, предшествовавшие смерти.

– Если это может помочь следствию, я расскажу…

– Прошу вас.

– Кончив десятилетку, я пошла на завод учеником токаря. Квалификацию я получила хорошую, но уже спустя два года меня перестали удовлетворять производственные возможности одного станка. Я задумала перейти на четыре станка и обратилась к Холодову с просьбой помочь мне создать на расточных станках систему радиосигнализации и автоматов реле. Моя мысль увлекла Холодова. Эта совместная работа сблизила нас. Мы часто встречались и…

– Это было в каком году?

– В пятьдесят четвертом.

– А вышли вы замуж?

– Почти четыре года Тимофей то настойчиво ухаживал за мной, то вдруг подолгу не показывался и избегал встречи. Зарегистрировались мы на Октябрьские праздники в пятьдесят восьмом году. Мы были счастливы. Временами мне казалось, что муж чем-то обеспокоен, он вдруг утрачивал свою жизнерадостность, угнетенное состояние духа не покидало его неделю-две, затем он вновь становился прежним, ласковым, внимательным и по-детски наивным, все радовало его… – Воспоминания преобразили Холодову, глаза ее посветлели и стали лучистыми, в голосе появились теплые интонации. – Мне казалось, – продолжала она, – что причиной таких угнетенных состояний духа была его инвалидность. У Тимы после тяжелого ранения была ампутирована правая нога, чуть ниже колена. Позже, когда у нас родился ребенок, он как-то совсем успокоился – нет, это не то слово, он никогда не был спокоен. Тима полюбил жизнь и стал ее настоящим хозяином. Его избрали в члены правления артели, он получил патент на изобретенный им автоматический стабилизатор приема на ультракоротких волнах, журнал «Радио» опубликовал его статью – словом, жизнь, как он сам говорил, стала для него «хлопотливым, но увлекательным делом». За последние семь лет на нашем небе не было ни одного темного облачка. Я ни в чем не могу упрекнуть его, он был хорошим мужем, отцом и верным товарищем. – Вера Павловна замолчала и, отвернувшись, перебирала пальцами край бахромы у скатерти на столе, затем, как-то вновь сникнув, продолжала: – Четыре дня назад, вечером, после обеда, я почувствовала, что с мужем происходит что-то неладное, он был подавлен, молчалив и рассеян. Ночью он проснулся и…